home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



16

Текли дни. Наступивший июнь принес с собою пыль, духоту, резкую вонь каналов и рек. Появились комары, и чем населеннее был район, тем больше размером и злее они были. Все с мало-мальскими средствами, кто не был привязан к городу необходимостью ежедневно являться на службу, старались выехать на дачи — слишком уж непривлекательной казалась перспектива провести лето среди кирпичных стен, булыжных мостовых, в каменных мешках дворов-колодцев.

Мариэтта Жюжеван продолжала сидеть в тюремной камере. Расследование текло своим неспешным хороводом.


На душе у Шумилова было неспокойно. Он по-прежнему занимался делом Мариэтты Жюжеван как помощник Шидловского, и все более очевидной ему представлялась невиновность обвиняемой. Однако у Шидловского было другое мнение. Между ними пробежал холодок, и хотя отношения Шидловского и Шумилова оставались сдержанно-корректными, помощник окружного прокурора больше не предлагал Шумилову вместе пообедать.

Француженка сидела все в том же доме предварительного заключения на Шпалерной улице. За прошедшее время ее дело медленно, но верно продвигалось к суду. Проводились допросы и очные ставки, которые нисколько не поколебали уверенности Шидловского в правоте избранной линии и практически ничего не изменили в официальной версии. И Матрена Яковлева, и Алевтина Радионова на очных ставках с Мари Жюжеван, не моргнув глазом, повторили свои прежние заявления.

Сам Шумилов, кстати, особых надежд на очные ставки не возлагал, прекрасно понимая, что люди, решившиеся на оговор, от своих лживых утверждений добровольно не откажутся и своего поступка не устыдятся. Таких людей можно сокрушить только фактами.

Единственное, пожалуй, несовпадение с общей линией следствия продемонстрировали показания Алексея Прознанского, младшего брата покойного Николая. Он утверждал, что романа между гувернанткой и Николаем не было, и старший брат в последнее время даже несколько тяготился обществом гувернантки. Шестнадцатилетний молодой человек, как несовершеннолетний, допрашивался в присутствии матери, хотя сам этого не хотел и заявил в начале допроса, что «в опеке давно не нуждается». Софья Платоновна, однако, явилась на допрос вместе с ним, и несколько раз назидательно перебивала сына. Уж на что Шидловский был лояльно настроен к семье Прознанских, но даже он после допроса признал, что «мамаша порывалась говорить вперед сына». Алексей признал факт доверительных отношений старшего брата с француженкой, но добавил, что «подозревать между ними интимные отношения просто смешно». Также он добавил, что Жюжеван полностью была осведомлена как о романе Николая с Верой Пожалостиной, так и о бесславном его окончании. Это были очень важные показания, потому что они фактически исключали ревность как определяющий мотив убийства.


В кабинете окружного прокурора было душно. Тучный Вадим Данилович Шидловский чрезвычайно страдал от жары. И без того раздражительный, в жаркую погоду он делался просто невыносим, гневаясь по поводу и без повода. Эти проявления дурного настроения кто-то из его подчиненных иронично назвал «истерическими пароксизмами»; довольно метко, хотя и обидно для самолюбия. Один из таких пароксизмов Шидловский пережил, узнав о публикациях в газетах, посвященных делу Прознанского.

В тот день он разве что не рвал на куски ненавистную ему «Северную пчелу».

— Канальи! Плуты! И как только пронюхали, мерзавцы! Ведь было решение — до суда никаких материалов в прессу! — громогласно сокрушался он. — Представляешь, Алексей Иванович, открываю сегодня «Пчелу», а там — полюбуйтесь-ка! — материален тиснут о нашем деле. Большая статья. Скандалезная. Еще удивительно, как это автор умудрился обойтись одними инициалами! И про заявление Жюжеван написано, то бишь, про ее жалобу, и весь тон такой поганенький!

Алексей Иванович взял со стола шефа газету.

— Обыкновенная заметка. Весьма нейтральная. Своих суждений автор не высказывает, — осторожно заметил он.

— Да дело не в суждениях. Еще этого не хватало! Кто вообще позволил писать об уважаемых людях, об интимных делах почтенного семейства?! Или вы опять, Алексей Иванович, делаете вид, будто не понимаете меня?

— Вадим Данилович, существует пятый секретариат Третьего отделения, который занимается цензурой периодической печати и театральных постановок, — спокойно заметил Шумилов, стараясь не поддаваться на провокацию и не переходить на личности. — Если почтенные цензоры одобрили публикацию, то чем питается ваше возмущение?

— Николай Владимирович Мезенцов, начальник Третьего отделения, лично запрещал всяческие публикации по делу Прознанского. Я бы еще мог понять, если бы такую публикацию осуществили «Полицейские ведомости» — это официальная газета министерства внутренних дел. Но «Пчела» — это слепок французской бульварной прессы.

— Значит, теперь генерал Мезенцов снял запрет. Не думаете же вы, будто официально зарегистрированная газета решится рискнуть своим существованием?

Шидловский был верен своей обычной манере не отвечать на вопросы, ставящие его в тупик:

— Возмутительно, что все это порождает ненужные и прямо вредные толки, публика-дура начинает рядить и гадать, что же там творилось в семье жандармского полковника? Разве это может быть темой для обсуждения?!

— Хорошо, ну а если бы это была семья не полковника жандармерии, а обычной кухарки, то смерть ее члена могла бы быть темой обсуждения в газете?

— Алексей Иванович, вы постоянно со мною спорите! Ваши возражения суть бездоказательны и демагогичны! Спор ради спора всегда контрпродуктивен! Да, вы с отличием закончили училище правоведения, да, вы хорошо справляетесь с обязанностями по следственной части, но вы напрасно думаете, что люди, пришедшие вперед вас на поприще служения закону суть ретрограды и невежды. Не впадайте в прелесть тотального отрицания! — наставительно проговорил Шидловский.

Шумилов и так прекрасно понимал, что в один прескверный день помощнику прокурора надоест терпеть свободомыслие подчиненного. И какой окажется расплата за собственное мнение, оставалось только догадываться.

Алексей Иванович предполагал, что после первой публикации в открытой прессе неизбежно последуют и другие. Дело получило огласку, о нем будут говорить, любовная интрига потрясет воображение женской части общества. Падкая до скандальных новостей часть публики неизбежно начнет смаковать подробности. В Санкт-Петербурге за последнее десятилетие сложилась целая прослойка состоятельных дам, — их обычно называли «судейскими барышнями» — имевших обыкновение всеми правдами и неправдами проникать на громкие судебные процессы и потом обсуждать их ход. Попавшие им «на зубок» новости подолгу циркулировали в столице, порой невероятно трансформируясь и путая самих авторов. У «судейских барышень» были свои пристрастия, существовали любимые и нелюбимые судьи, адвокаты и обвинители. Молодые адвокаты, только начинавшие труды на своем поприще, искали симпатий этой среды, поскольку именно она весьма влияла на общественное мнение в столице. Шумилов был уверен, что «судейские барышни» не позволят замолчать дело, будут ловить всякую новость, связанную с расследованием, они будут требовать от редакций все новых публикаций, наконец, они явятся в суд, где будут охать, ахать, падать в обмороки, аплодировать, выкрикивать «браво», подбрасывать в воздух шляпки и платки, выдворяться из зала заседаний за неуважение к суду, а в перерывах между заседаниями подбегать к окнам и выкрикивать свежие новости стоящей внизу толпе. Одним словом, эти не в меру активные дамочки создадут вокруг дела Прознанского такой ажиотаж, что даже самый известный и высокооплачиваемый адвокат примчится бесплатно защищать Жюжеван, лишь бы только подкрепить свое реноме и поддержать популярность. Это было как раз то, чего менее всего желал Вадим Данилович.


В июне же произошла весьма примечательная встреча Шумилова с доктором Николаевским. Еще с момента прочтения дневника покойного Шумилов предполагал повидаться с доктором и обсудить некоторые медицинские аспекты этого дела, но сделать все это никак не получалось в силу различных обстоятельств. А тут, прямо по пословице, гласящей, что на ловца и зверь бежит, Николаевский вышел из здания прокуратуры навстречу Шумилову, намеревавшемуся войти внутрь.

Они поприветствовали друг друга, как старые знакомые, и врач объяснил цель своего визита:

— Меня приглашал Вадим Данилович для повторного допроса.

— Он показывал дневник Николая? — спросил Шумилов.

— Да, я прочитал некоторые фрагменты.

— В частности, про посещение публичного дома, — подсказал Шумилов.

— Да, читал.

— Скажите, Николай Ильич, что это было с Николаем? Поллюция, преждевременное семяизвержение?

— Нет, ну что вы, — Николаевский улыбнулся. — Ничего такого.

— Тогда что? — простодушно спросил Шумилов.

— Извините, Алексей Иванович, господин Шидловский настоятельно предложил мне ни под каким видом никому этого не рассказывать.

— Даже мне?!

— Никому. Извините, я обещал. Вы можете расспросить его самого.

— Благодарю покорно, я так и поступлю. Ваш ответ меня чрезвычайно интригует. Николай Ильич, вы несколько лет наблюдали семью Прознанских. Как вам кажется, Жюжеван была любовницей Николая?

— Хотите слышать горькую правду? — иронично спросил Николаевский.

— Да, разумеется.

— Николай не был любовником Мари. Я понимаю, это разрушает все ваше обвинение. Но это правда. Это было невозможно… — Он запнулся. — В силу объективной причины. Говорю вам как врач.

Шумилов с минуту обдумывал услышанное. Он не сомневался, что были сказаны очень важные для понимания сути дела слова. Другой вопрос, обдуманно ли они были произнесены, и согласится ли доктор их повторить.

— Николай Ильич, можно дать вам один совет?

— Разумеется.

— Вы можете представить таракана под стеклом? Под перевернутым стаканом?

— Ну… — Николаевский запнулся, недоумевая. — Полагаю, что могу.

— Свидетель на судебном процессе подобен такому таракану. Он до поры думает, что окружен со всех сторон надежными стенами, он чувствует себя защищенным от преследования и полностью свободным в суждениях. Ему кажется, что он может говорить или не говорить что только ему заблагорассудится. Есть, конечно, присяга, но ее нравственная сила действует, увы, далеко не на всех. Очень часто свидетеля опьяняет власть над судьбою обвиняемого. Но такой глупый свидетель до поры не понимает, что все его движения, все действия прекрасно видны со стороны и полностью понятны сведущему человеку. И стакан над ним — это не его защита, а его ловушка.

— М-м, — лицо Николаевского вытянулось и взгляд сделался напряженным. — И в чем совет?

— Николай Ильич, никогда не лгите в суде. И детям своим закажите. Даже если будете уверены, что никто вас не разоблачит, и ложь ничем не грозит, все равно не лгите. Всегда может найтись сведущий человек, умеющий превращать убежища в капканы.


Шло время. Минул июнь, за ним — июль и август. Вадим Данилович Шидловский благополучно отгулял трехнедельный отпуск, который провел вместе с семьей на даче в Парголове. Там, окруженный семейной идиллией, он обдумывал текст обвинительного заключения и исписал кучу маленьких карточек — шпаргалок, с которых после выхода из отпуска и надиктовал это заключение секретарю Никите Шульцу. Документ отправился наверх, на утверждение прокурором окружного суда Андреем Александровичем Сабуровым. Там, в канцелярии прокурора, обвинительное заключение пропало на несколько недель. Дело застопорилось на неопределенный срок.

Разговор с Николаевским навел Шумилова на мысль, давно мелькавшую прежде — Шидловский ведет дело, сообразуясь не со здравым смыслом или истиной, а некоей схемой, согласованной с полковником Прознанским. То, что в схему укладывалось, живо приветствовалось помощником прокурора; то, что противоречило — игнорировалось. В какой-то момент сам Шумилов, видимо, стал восприниматься помехой, мешавшей исполнению схемы, потому-то Шидловский и предупредил доктора о молчании. У Алексея Ивановича был большой соблазн явиться к Шидловскому и прямо потребовать объяснения случившемуся. Но по здравому рассуждению он решил этого не делать, руководствуясь стародавней мудростью, согласно которой «прямо — короче, а в объезд — быстрее». В самом деле, пусть Шидловский пребывает в уверенности, что его тактика работает и Шумилов остается в неведении. Куда-то кривая выведет?

Скорое петербургское лето клонилось к концу. Ночи стали прохладными, дни заметно укоротились. В природе чувствовалось прощание с теплом и неотвратимое приближение осени. В конце августа в парках и садах Санкт-Петербурга рано начала облетать листва, ее разноцветные ворохи манили яркими красками и шелестели на дорожках. То и дело стал доноситься грустный запах костров, в которых сжигалось это осеннее великолепие. Все чаще на столичных улицах и проспектах стали попадаться вереницы телег, груженых сундуками и поклажей — это петербургские семьи возвращались с гостеприимных дач.

С грустью Алексей Иванович обращался мыслями к Мариэтте Жюжеван, к предстоящему в недалеком будущем суду и зиме, которая была уже не за горами.

На один из сентябрьских дней был назначен «прогон» прислуги семейства Прознанских. Вадим Данилович решил еще раз пригласить к себе Яковлеву и Радионову, посмотреть, как женщины себя чувствуют, сколь уверенно продолжают говорить о деле, каков их настрой в преддверии суда. На полицейском языке такое общение, не ограничиваемое рамками формального допроса, называлось «пощупать свидетеля» или «пощупать материал». Шидловский, подобно выпускающему спектакль режиссеру, хотел убедиться, что артисты готовы к премьере, знают роли и горят энтузиазмом.

По установившейся традиции «свидетеля щупали» вдвоем. Делалось это для того, чтобы человек столкнулся с предвзятым к себе отношением, почувствовал, каким может быть скепсис, и не испугался перекрестного допроса в суде. Шидловский пригласил в свой кабинет Шумилова.

Горничная Матрена Яковлева, облаченная в строгое черное платье, была похожа на монашку. Она держалась строго, в глаза никому не смотрела, говорила коротко, четко и сухо.

Алексей Иванович вошел в кабинет как раз в ту минуту, когда Шидловский заканчивал рассказывать процедуру судебного допроса.

— Вы будете свидетелем обвинения, поэтому ваши заявления не будут оспариваться мною. Я не буду пытаться вас запутать, поэтому меня вам бояться не надо, — говорил женщине Вадим Данилович. — Но после ответа на мои вопросы с вами начнет разговаривать защитник Жюжеван. Он будет задавать вопросы неожиданные, призванные смутить вас. Вы не должны дать себя запутать, иначе все, сказанное ранее, обесценится и потеряет смысл.

Алексей Иванович вглядывался в лицо Яковлевой, пытаясь заметить в нем перемены, но нет, оно было напряжено, бесстрастно, но и только. Шидловский между тем продолжал:

— Давайте поглядим, как это будет выглядеть в суде. Я буду говорить за себя, а мой любезный помощник (последовал поклон в сторону Шумилова) сыграет роль защитника француженки. Итак, начнем… Свидетель, что вы можете сказать о характере отношений между гувернанткой Мариэттой Жюжеван и Николаем Прознанским?

— Спала она с ним, — уронила Матрена. Губы ее почти не шевельнулись.

«Ну, чисто сомнамбула», — подумал Шумилов.

— Свидетель, вы имеете ввиду плотские сексуальные отношения?

— Да, у них была плотская связь.

— А откуда вам это известно?

— Она сама рассказывала.

— Поясните, пожалуйста, от кого вы слышали такого рода рассказы. Вы видите этого человека в этом зале? Вам придется показать на Жюжеван, — пояснил Шидловский женщине, что именно от нее требуется.

— Я слышала такой рассказ от обвиняемой Жюжеван, находящейся в этом зале, — ответила Яковлева.

— Прекрасно, — похвалил Шидловский. — При каких обстоятельствах это произошло?

Матрена уставилась в окно и ровным голосом сказала:

— Как-то раз на кухне сидели, я и говорю: скоро, мол, вас рассчитают. Дескать, Наденька-то подрастает, гувернантка не нужна будет. А Жюжеван мне и говорит, мол, не уволят, Николаша теперь без меня не сможет обходиться, я ему нужна как мужчине женщина. И засмеялась.

— Этот разговор проходил при свидетелях?

— Да, няня младшенькой Наденьки его слышала.

— Как зовут няню?

— Арина Радионова.

— Так, идем дальше. Расскажите об истории с рубашкой, что там произошло?

Матрена опять безразлично посмотрела в окно:

— Ну, однажды, перед Рождеством, я меняла белье и заметила на подоле ночной рубашки Николая пятна. Как на супружеских постелях бывают.

— Вы говорите о пятнах мужского семени?

— Ну да, семени. Николай заметил, что я их увидела, и испугался. Схватил рубашку и одним махом подол и оторвал. А мне говорит: «Матрена, не говори никому, что видела, скажешь, что прачка рубашку порвала». Я так и сделала, никому ничего не сказала. Да только мне же это и вышло боком.

— Что вы имеете ввиду?

— То и имею! Когда принесла белье от прачки, он же сам и начал при Софье Платоновне возмущаться: «Рубаха порвана! Кто это мою рубашку испортил!» Софья Платоновна давай меня корить, как это я не досмотрела и приняла у прачки испорченную рубаху. В общем, отругала меня хозяйка ни за что, а он не стал заступаться.

— «Он» — это кто? — уточнил Шидловский.

— Николай Прознанский.

— Понятно. А почему же вы матери Николая ничего не сказали? Ведь вашей-то вины в случившемся не было!

— Никому не нужна прислуга, которая слишком много про хозяев понимает.

— Прекрасно, Матрена, прекрасно! — похвалил женщину помощник прокурора. — Цицерон не ответил бы лучше!

Шидловский прошелся по кабинету, перебирая свои карточки-шпаргалки, и продолжил.

— После этого я вас благодарю, и говорю следующие слова: «Господин присяжный поверенный, свидетель ваш», — церемонно провозгласил помощник прокурора, указывая на сидевшего рядом Шумилова. — После этих слов, Матрена, ваш допрос переходит к защитнику Жюжеван. Это самый ответственный момент.

— Скажите, свидетель, — начал Шумилов, — вы упомянули о разговоре, в ходе которого моя подзащитная, якобы, созналась в том, что была любовницей покойного Николая Прознанского. Не припомните, когда этот любопытный разговор состоялся? Хотя бы примерно?

Матрена настороженно взглянула на Алексея Ивановича.

— Не помню, — ответила она.

— Ну, месяц назад, полгода, год? — не отставал Шумилов.

— Не помню, — тупо, как попугай, однообразно повторила женщина.

— То есть вы твердо помните, что разговор был, но когда именно, сказать не можете.

— А может, давешней осенью? — спросила Яковлева.

— Я этого не знаю, я от вас хочу это услышать, — улыбнулся Шумилов. — Скажите, а вы были дружны с гувернанткой?

— Я?! — в голосе горничной слышалось неподдельное изумление. — Да Бог с вами, господин следователь! Она такая фифа! С прислугой дамой себя держала, считала себя ровней господам, а на самом-то деле, как и мы, на жизнь себе зарабатывала. И вся-то разница в том, что фартук не носила и тряпки в руках не держала. А туда же!.. Барыня!

В этом неожиданном после прежних сухих ответов монологе зазвучало искреннее недоброжелательное чувство, долго копившееся и выплеснувшееся, наконец, наружу.

— Скажите, Матрена, а как прошла последняя ночь перед смертью Николая? Во сколько вы ушли спать?

— Я ложусь не позже одиннадцати вечера. Встаю рано, поэтому ложусь никак не позже этого часа.

— Той ночью ничего не происходило? Может, кто-то ходил по квартире, что-то делал, раздавались какие-то звуки?

— Нет, я не слышала, спала, — она встревожено смотрела то на Шидловского, то на Шумилова, пытаясь понять, куда он клонит.

— А утром? Вы рано встаете?

— Да, встаю в половине шестого. По дому всегда много работы, семья-то большая: надо и пыль протереть, и к завтраку накрыть, и проверить костюмы господ перед выходом, чтоб ни пылинки, обувь опять же. Софья Платоновна очень строга…

— И вы не слышали никаких звуков из комнаты Николая? Может, кто в нее заходил?

— Слышала!.. — остолбенело глядя на следователей, ответила горничная. — Слышала, как в комнате молодого барина, Николая, чиркнула спичка, потом табаком потянуло. Николай Дмитриевич закурил. Это было в половине седьмого, как раз Алевтина пошла барышню будить.

— А кто из домашних курит? — нервно спросил Вадим Данилович. Он даже не заметил, что перебил Шумилова, имитировавшего допрос адвоката.

— Господин полковник курит, Николай курил и молодой барин, Алексей, тоже иногда прикладывается.

— Может, это Алексей закурил или его превосходительство полковник Дмитрий Павлович?

— Не-е, — замотала головой Матрена. — Оне-с точно спят до семи утра. И потом, Дмитрий Павлович натощак никогда не курит, только после завтрака.

Шидловский досадливо поджал губы. Какое-то время он прохаживался по кабинету, затем раздраженно буркнул:

— Ну, что ж, Матрена, ступай домой, явишься завтра к полудню!

Дождавшись, когда свидетельница вышла из кабинета, помощник окружного прокурора внимательно посмотрел на Шумилова.

— Вот видите, Вадим Данилович, как все проясняется, стоит чуточку отступить от шаблона, — заметил Алексей Иванович. — Вам не кажется, что обвинительное заключение следует из канцелярии Сабурова отозвать, а дело вернуть на доследование? Хотя, по-моему, доследовать там нечего. Жюжеван надо освобождать, и притом с извинениями…

— Нет, не кажется! — рявкнул Шидловский. Он выглядел разъяренным и плохо владел собой. — Проясняться нечему, и так все ясно!

— Что ж, выскажусь определеннее, — Шумилов тоже повысил голос, показывая, что не позволит кричать на себя. — Я считаю, что виновность Жюжеван очень и очень сомнительна. Посмотрите: с пузырьком — полная неясность. Вечером 17-го апреля там не было яда, поскольку в половине седьмого следующего утра Николай Прознанский курил. Далее: внезапное обвинение со стороны родителей, которые до этого полностью доверяли Жюжеван, объясняется банальным адюльтером полковника с нею же, с Жюжеван. Из записей в дневнике мы видим, что Николай в последние месяцы жизни находился в морально угнетенном состоянии и очень переживал из-за разрыва с Верой Пожалостиной. Горничная и няня, похоже, просто вызубрили свои показания про оторванный подол и про откровения француженки. Смотрите, Матрена их повторила слово в слово, не припомнив ни одной побочной подробности. Она даже время разговора не называет, боясь попасть впросак. Я абсолютно убежден, что никакой связи с покойным у Жюжеван не было вовсе!

Шидловский выслушал горячий монолог помощника, не перебивая, и как будто успокоился. Потом, тяжело глядя Шумилову в глаза, ответил:

— Я тебе даже более того скажу: этой связи просто физически не могло быть, по той простой причине, что мальчишка был болен. У него был фимоз. Это такая, уж извини за медицинские подробности, врожденная патология полового члена, когда из-за узости крайней плоти головка детородного органа не может обнажиться. Эрекция возможна, но она вызывает сильную боль, из-за которой быстро пропадает. Мужчина с фимозом не может провести половой акт. Полковник с женой, разумеется, о фимозе сына знали.

Шумилов несколько секунд переваривал услышанное. Теперь все находило свои объяснения: и непонятный фрагмент из дневника Николая, и разговор с Николаевским, и далеко не гусарское поведение молодого человека в публичном доме.

— Так что вы делаете, Вадим Данилович? И что делают Прознанские?! Вы сознательно топите француженку?! — изумленно-негодующе воскликнул Шумилов.

— Как вы не понимаете??? События имеют необратимое течение!

— То есть как необратимое?! Отпустите Жюжеван, вот и все.

— Ну да, ну да, остаются сущие пустяки… Объяснить происхождение анонимного письма, на весь свет рассказать о вероятном самоубийстве сына, адюльтере самого полковника, из-за которого он лишился психологического контакта с сыном, упомянуть о Пожалостиных, о бестактном поведении девушки из этой благородной семьи… Вы всерьез думаете, что именно так и следует действовать? Для полковника Прознанского предать гласности свои семейные передряги равносильно краху карьеры — кто же доверит охрану высочайших особ человеку, который не может навести порядок в собственной семье? Вся история с сыном, страдающим от депрессии, бьет в первую очередь по самому Дмитрию Павловичу. И поэтому она не выйдет наружу ни при каких обстоятельствах!!!

Шумилов не хотел верить своим ушам:

— Но, Вадим Данилович, вы же фальсифицируете дело! Вы понимаете, что из-за чести мундира полковника Прознанского на каторгу пойдет невиновный!..

Шидловский поморщился:

— Меньше пафоса, Алексей Иванович, меньше! Мы руководствуемся целесообразностью. Ну, и пойдет Жюжеван в Нерчинск, очень хорошо, будет тамошних детей учить французскому! Против нее есть главные улики: ОНА дала яд, ОНА написала анонимку, и у НЕЕ был роман с покойным, подтверждаемый богатой свидетельской базой.

— Да какие свидетели? Полковник Прознанский со своим рассказом об удовлетворении рукой — лжец. А прислуга подучена им.

— Эти улики перевесят все остальные, как вы говорите, «косвенные доказательства», которые суть не что иное, как происки против уважаемого семейства, — веско заявил Шидловский. — А про фимоз никто никогда не узнает. Доктору даже лгать не придется. Ибо в суде он просто не появится, его мы не будем вызывать. Защите же он не нужен, поскольку против Жюжеван никогда не свидетельствовал и никаких утверждений ей во вред не озвучивал. Самому Николаевскому на свидетельское место не резон напрашиваться, потому как он прекрасно знает, что «прокололся» с перевозкой органов Николая Прознанского, во время которой у него похитили сумку с печенью. Я с ним общался, и доктор прекрасно понял, что обвинению от него надо.

Шумилов ужаснулся цинизму, с каким Шидловский спланировал страшную несправедливость. Уже и роли действующих лиц были расписаны и исход судебных слушаний предрешен. Хорош «беспристрастный страж законности и правопорядка»! И ведь тут было не добросовестное заблуждение, а осознанное, намеренное злодейство, прикрытое рассуждениями о высоких целях.

Спорить и доказывать что-то было бесполезно. Но и смириться с творимым злом Шумилов не мог. Он должен был найти выход и не допустить претворения в жизнь преступного замысла.


предыдущая глава | Великосветский свидетель | cледующая глава