home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



17

Досудебное расследование было закончено, обвинительный акт утвержден прокурором окружного суда, обвиняемая и ее адвокат получили дело в свое распоряжение, для ознакомления с ним в полном объеме. Дело шло в окружной суд. Рассмотрение назначили на ноябрь.

В обвинительном заключении в число изобличающих обвиняемую улик и достоверных свидетельских показаний вошли:

1. Склянка из-под микстуры, в которой находился раствор морфия, употребленный Николаем Прознанским вечером 17 апреля 1878 г.

2. Записки покойного, содержавшие указания на глубокую его увлеченность своей знакомой — «девицей П.» (фамилию барышни было решено официально предложить суду не разглашать в ходе процесса).

3. Показания отца и матери покойного в той их части, где содержались указания на заметное влияние гувернантки на сына с пятнадцати лет и борьбу родителей с этим нездоровым влиянием.

4. Показания Яковлевой и Радионовой в той их части, где свидетельствовалось о наличии следов «полового сближения» с гувернанткой на одной из ночных рубашек Николая Прознанского.

Следствие считало доказанным, что Жюжеван убила молодого человека из чувства ревности, заметив неотвратимое падение интереса с его стороны к ее персоне. С этой целью, по мнению обвинения, Жюжеван похитила морфий, полученный Николаем из экстракта опийного мака во время его химических экспериментов на даче летом 1877 года. Обвиняемая не уничтожила смертельный раствор как в силу беспечности, поскольку не предполагала возникновения подозрений на отравление, так и в силу того обстоятельства, что пузырек с ядом на следующий день мать покойного забрала в свою комнату, где он стал недосягаем для преступницы.

Поддерживать обвинение в суде должен был Вадим Данилович Шидловский, помощник прокурора окружного суда. Защиту Жюжеван принял на себя Константин Федорович Хартулари, тридцатисемилетний присяжный поверенный. Алексею Ивановичу Шумилову в планах Шидловского отводилась сугубо техническая роль — он должен был следить за явкой свидетелей в суд.


Шумилов обдумывал способ, как помочь француженке. Он видел, что часть показаний свидетелей, идущая вразрез с официальной версией, обвинительным заключением игнорировалась. Очевидно, это должен был заметить и адвокат. Задача последнего заключалась как раз в том, чтобы отыскать этих свидетелей и убедиться, что они могут выступить в суде. Теоретически, если защитник сможет задать свидетелям правильные вопросы и получит на них надлежащие ответы, то можно рассчитывать на то, что ни одно свидетельство в пользу обвиняемой не окажется утаенным от присяжных. Но на практике не все оказывалось так просто.

Сильнейшим свидетелем защиты мог стать доктор Николаевский. Рассказ последнего о заболевании Николая Прознанского выбил бы у обвинения почву из-под ног. Но кто мог гарантировать, что Николаевский проявит твердость и будет под присягой откровенен? Он мог и солгать. Стороны уголовного процесса не имели права выражать недоверие своим свидетелям. Если бы Николаевский стал врать, то Хартулари пришлось бы промолчать и сделать вид, что он слышит именно то, что рассчитывал услышать. И это означало бы провал защиты.

Был способ принудить Николаевского сказать правду. Дать понять, что защите известны те грубые нарушения процедур патологоанатомического и судебно-химического исследований, которые были допущены по вине доктора. Разумеется, не обвинять в этом доктора, но намекнуть, что наказание за подобные нарушения вполне возможно.

Вся беда заключалась в том, что следственные материалы, скомпонованные искусной рукой обвинителя, не содержали никаких указаний на нарушения процедур исследования тела и органов покойного. История с пропавшей печенью никак не фигурировала в документах, все протоколы были должным образом оформлены; адвокат при всем желании не смог бы доказать грубое нарушение, допущенное при аутопсии. Ну, вызвал бы Хартулари «подставного» адъюнкта в суд, явился бы военный офицер-медик, щелкнул каблуками, оттарабанил все, что заучил со слов полковника Прознанского и… спокойно ушел бы домой. Между тем, именно некачественно проведенное вскрытие тела Николая Прознанского лишило защиту свидетельства того, что молодой человек был жив в седьмом часу утра 18 апреля, а значит, он никак не мог быть отравлен Жюжеван накануне вечером.

Адвокат мог самым тщательным образом проштудировать уголовное дело, но это никак не помогло бы ему при допросе Николаевского. Надо было признать, помощник прокурора очень грамотно работал с документами, ничего лишнего в следственное дело не попало.

Итак, защита не имела никаких выходов на доктора. Более того, адвокат из материалов дела даже догадаться не мог, что именно доктор Николаевский держит в руках самую существенную нить дела, является, фактически, самым важным для защиты свидетелем. Сам же доктор Николаевский требовать своего допроса никогда не станет. Ему надо жить в столице, ему надо кормить семью. Надо быть сумасшедшим, чтобы явиться в суд и сказать: «Желаю, чтобы меня допросили по поводу врачебной тайны, доверенной мне пациентом!»

В сложившейся ситуации Шумилов видел только один выход.


Идти на официальную встречу в кабинет к присяжному поверенному было не совсем удобно прежде всего по соображениям служебной этики. Как ни крути, а Шумилов был представителем обвинения, прямым соперником Хартулари на предстоящем процессе.

Разумнее было встретиться на нейтральной территории, в неофициальной обстановке. Обдумав ситуацию, Шумилов послал мальчишку-курьера с запиской в контору Хартулари, приглашая последнего прогуляться по Летнему саду. Записка была оставлена без подписи, но Шумилов не сомневался, что адвокат заинтересуется «важной информацией, касающейся дела, над которым Вы сейчас работаете».

Алексей Иванович был наслышан о прекрасных деловых качествах адвоката, о его вдумчивой работе со следственным материалом и особой манере вести дело в суде. Кто бы ни предложил Жюжеван этого защитника, она сделала очень хороший выбор. Хартулари внушал доверие спокойной убежденностью в своей правоте, деликатностью манер, которая так диссонировала с жестокостью и грубостью иных его подзащитных. Казалось, суд — это совсем не его место. Но на самом деле, в груди этого маленького худенького человека билось воистину львиное сердце искреннего защитника невинных. Можно было не сомневаться — адвокат, исполняя нравственный долг, сделает все, что в человеческих силах и даже чуточку больше.

Наблюдая за бестолковыми утками, воцарившимися в пруду после удаления из него на зимовку лебедей, Шумилов отрешенно думал, что предстоящая встреча и то, что последует за ней, возможно, перечеркнет его дальнейшую карьеру в прокуратуре. Но отступать он не хотел.

Константин Федорович Хартулари зашел в Летний сад со стороны Михайловского замка и неспешно двинулся по дорожке на противоположной стороне пруда. Шумилов, оглядевшись по сторонам, пошел наперерез. Они не были официально знакомы, но в окружном суде встречались не раз и в лицо друг друга, конечно же, знали.

Шумилов быстро нагнал Хартулари.

— Константин Федорович, это я написал вам записку, — заговорил Шумилов и прочитал в глазах присяжного поверенного недоумение. — Шумилов Алексей Иванович, первое отделение, следственная часть.

— Да, Алексей Иванович, разумеется, узнаю вас.

Они сели на садовую скамью, одну из многих на аллее вдоль Фонтанки. В Летнем саду в этот послеполуденный час было множество гуляющих: няни с детьми, стайки гимназистов и гимназисток, пожилые дамы с зонтиками.

— Я хочу сообщить вам, Константин Федорович, о серьезном процессуальном нарушении, о котором вы при всем желании не смогли бы узнать иным способом, — начал Шумилов. — Дело касается судебно-химической экспертизы изъятых в процессе анатомирования Николая Прознанского органов. Доктор Николаевский, семейный врач Прознанских, лечивший Николая от краснухи, договорился об ускорении экспертизы и для этого повез извлеченные из тела органы в Петербургский университет. Но дело было вечером, везти их в университет было поздно. Он решил подержать их до утра у себя дома и уже утром отвезти экспертам. Но произошло непредвиденное — обычный уличный вор украл саквояж с печенью, и нашли его только на другой день на воровской малине. Всю эту историю скрыли, чтобы не подставлять доктора под удар — уж больно уважаемый, авторитетный человек.

— Что вы говорите? — изумился Хартулари. — Правильно ли я понял, что доктор забрал органы из Медико-хирургической академии, отвез их на свою квартиру и только на следующее утро доставил в университет?

— Именно так. Попутно у него украли саквояж с судком, в котором находилась печень Николая Прознанского.

— Невероятно. Одно это нарушение позволяет дезавуировать результат экспертизы. Ни один суд не примет результат, полученный с таким нарушением определенной законом процедуры, ведь ее наиважнейшая задача — обеспечение недоступности исследуемого материала посторонним лицам. А доктор Николаевский именно такое постороннее лицо. И около полусуток внутренние органы Николая Прознанского находились в его бесконтрольном распоряжении. Вдруг доктор сам влил яд?

— Я уверен, что он этого не делал, — убежденно сказал Шумилов.

— Я тоже. Но допущенное нарушение позволяет на законном основании исключить экспертизу из числа доказательств, — сказал задумчиво Константин Федорович. — Неужели Шидловский, зная это, закрыл глаза?

— Представьте себе. И кстати, это не самое вопиющее нарушение закона с его стороны.

— Что еще?

— Доктор Николаевский сообщил Шидловскому о том, что Николай Прознанский страдал фимозом. Молодой человек был физически неспособен осуществить половой акт. Разумеется, это сообщение полностью развенчивало миф об интимных отношениях Николая Прознанского с Жюжеван и разрушало все обвинение. Вадим Данилович запретил доктору рассказывать об этом кому бы то ни было, даже мне. Потом, правда, Шидловский не удержался и сам поведал мне о существовании этого заболевания у Николая.

— Чудовищно… Но для чего Шидловский фальсифицирует дело? Ведь он должен снять обвинение!

— Я подозреваю, что помощник прокурора действует в крепкой связке с полковником Прознанским. Вольно или невольно Шидловский позволил манипулировать собою. На самом деле процесс фальсифицируют Дмитрий Павлович и Софья Платоновна Прознанские. Шидловский им просто не мешает. В силу каких-то соображений, полагаю, карьерных, ему выгоднее потрафить им.

— Вы полагаете, что показания прислуги — Яковлевой и Радионовой — организовал полковник? — уточнил Хартулари.

— Я в этом не сомневаюсь. Он манипулирует людьми на работе, он манипулирует людьми и дома.

— М-да, — задумчиво протянул адвокат. — Воистину, муж и жена — одна сатана. Видимо, смерть сына их очень сблизила. Адюльтер полковника прощен и забыт женою. Вот только Софья Платоновна не забыла и не простила свою обидчицу.

— Вы в курсе, что полковник имел интрижку с Жюжеван? — уточнил Шумилов.

— Да, моя подзащитная об этом рассказала. Скажите, Алексей Иванович, а вам какой резон выступать защитником обвиняемой? Вы же рискуете карьерой! Если то, что вы говорите, является правдой, то я просто уничтожу Шидловского в суде. А он в свою очередь уничтожит вас.

Шумилов не любил выспренних разговоров о «долге и чести» и всячески избегал патетики в повседневном общении. Вопрос присяжного поверенного вызвал у него раздражение. Он поднялся со скамейки, давая понять, что заканчивает разговор:

— Как тут ответить, Константин Федорович? Думаю, девять из десяти людей благородного звания посчитают меня дураком. И будут по-своему правы. Но раздумывая над тем, что я должен защищать — честь синего мундира жандармского полковника или честь невиновной женщины, я выбрал второе. Должно быть, воспитан скверно.

Хартулари поднялся следом, подал руку:

— Разыщите меня, пожалуйста, за день-два до процесса. Возможно, потребуется что-то уточнить.

На том они и расстались.


По прошествии трех недель Алексей Иванович опять встретился с адвокатом. До открытия судебных слушаний оставался один день. Председатель окружного суда Анатолий Федорович Кони уже разослал пригласительные билеты на места в зале. Ожидалось, что на процесс явятся высшие чиновники Сената, министерства госимущества и внутренних дел, штаба корпуса жандармов. Пять билетов на процесс Жюжеван испросило министерство двора, стало быть, могли появиться персоны из ближайшего монаршего окружения.

Газеты оповестили, что дело кажется прозрачным и понятным, хотя и нетривиальным. А давеча Шумилов прочитал заметку, где упоминалось заявление адвоката, в котором Хартулари сказал, что «не допускает даже мысли об осуждении Жюжеван». Одним словом, дело об отравлении юноши было у всех на слуху и волновало многих в столице.

Шумилов и Хартулари встретились в Летнем саду, там же, где расстались.

— Я должен вас поблагодарить, — начал адвокат. — С вашей помощью, полагаю, мне удастся отбить обвинение.

— Благодарить рано. Сказанное еще только предстоит сделать, — ответил Алексей Иванович.

— Я виделся с доктором Николаевским. Он очень тяготился сложившейся ситуацией. Мне показалось, он даже обрадовался, что его тайна известна. Не беспокойтесь, он не знает источника моей осведомленности, — поспешил успокоить Шумилова адвокат.

— Ваша таинственность, боюсь, мало поможет. Шидловский поймет, от кого произошла утечка. Скажу больше: если он прямо меня спросит, я прямо ему и отвечу как есть. Молчать не стану. Вы лучше скажите, с вашей стороны осечки не будет?

— Не будет, — тон Хартулари был уверенный и даже довольный. — Им придется ее отпустить. Мы докажем ее полную непричастность к смерти воспитанника.

— Вы отведете экспертизу? — попробовал угадать Шумилов. — Я бы действовал именно так. Без экспертизы не может быть обвинительного приговора.

— Я пока не уверен в том, как буду действовать, — уклончиво ответил Хартулари. — Боюсь, Алексей Иванович, отвод экспертизы слишком банален. Кроме того, всегда в подобных случаях остается осадок: дескать, освобождение состоялось не в силу невиновности обвиняемого, а потому лишь, что формальное нарушение процедуры помогло защите. И тот же Шидловский будет на всех углах проклинать ваше имя и твердить, что если б не поспешность доктора, то уж порок точно бы был поражен в самое сердце. В дураках останетесь вы и Николаевский, а Шидловский с полковником останутся в белых фраках «чище снега альпийских вершин», как сказал Некрасов. Нет, тут надо шваркнуть от души, а уж Вадима Даниловича раздавить всмятку.

Это просторечное «шваркнуть», так неподходящее облику рафинированного адвоката, ярко показало кипевшее в нем негодование.

— Я склоняюсь к мысли, — продолжал Хартулари, — вызвать доктора в качестве свидетеля защиты. Каково?

— Это будет неприятным сюрпризом для Шидловского. Полагаю, он схватится за сердце.

— Очень на это надеюсь! Николаевский — добропорядочный человек, он не станет лгать под присягой и расскажет о фимозе. Тогда всем станет ясно, что эти разговоры о связи Жюжеван с воспитанником яйца выеденного не стоят. Но и это еще не все! Я подробно расспросил доктора, — Хартулари улыбнулся. — И прелюбопытную, знаете ли, подробность он поведал, такую, которая вконец освобождает нашу подзащитную от любых подозрений.

— И что же это?

Хартулари переждал минутку, пока мимо скамейки проходила бонна с двумя маленькими девочками, так и порывавшимися залезть в громадную кучу опавшей листвы. Константин Федорович проводил их взглядом.

— Утром, в день смерти, когда доктор явился к Прознанским, он застал тело покойного еще теплым! Вы понимаете, что это значит? Что смерть наступила сравнительно недавно. Горничная Яковлева рассказывала о том, что она в седьмом часу утра слышала чирканье спички в комнате Николая. Выходит, она не врала.

— Я тоже думаю, что не врала, — согласился Шумилов. — Только больше от нее никто этих показаний не услышит. Думаю, полковник провел со свидетелем необходимую работу, и Матрена живо все забыла.

— Я в этом не сомневаюсь, — согласился Хартулари. — Получается, что смерть Николая действительно наступила около семи часов утра, примерно за полтора часа до момента, когда это обнаружила мать покойного. Если бы яд давала Жюжеван накануне вечером, то к моменту приезда Николаевского тело молодого человека было бы не только холодным, но и уже окоченевшим.

— Свидетельство Николаевского подводит нас к однозначному выводу: убийства не было, — заключил Шумилов.

— Да, да, Алексей Иванович, получается, что Николай Прознанский покончил с собой. Знаете, есть самоубийцы поневоле, так сказать. Когда у человека нет другого выхода: или тяжкая неизлечимая болезнь, или безвыходная жизненная ситуация, угроза позора, потери чести, плен, наконец. А тут другое. Тут сильнейшая юношеская депрессия, вызванная ощущением одиночества и непризнанности. Да еще эта болезнь, вкупе с фиаско на любовном поприще — все это сыграло роль.

— Я бы иначе сказал. Николай Прознанский — самоубийца из мести, мести близким. Но он хитрец, он все устроил, чтобы придать видимость, будто с ним расправилась мифическая радикальная группировка. Он и письмецо настрочил в канцелярию градоначальника загодя. Чтобы потом, когда начнется розыск, это обстоятельство подкрепило его вымысел. Он и папиросы отравил. Он рассчитывал всех запутать. Дабы папа и мама, заламывая руки, скорбели о нем! Да чтобы Верочка Пожалостина сокрушалась, ах, каким романтичным был Николай Прознанский, в какую загадочную интригу он попал, а я-то и не распознала в нем человека незаурядной судьбы! Тьфу, противно! Заварил кашу, сопляк, и теперь невиновный человек находится в тюрьме.

— Не думаю, что Николай специально хотел навести подозрение на Жюжеван.

— Разумеется, — согласился Шумилов, — подозрение на нее навели Дмитрий Павлович и Софья Платоновна. Полагаю, сынок был бы страшно возмущен, если бы узнал, во что трансформировался его глубокомысленный замысел. Он-то думал о карбонариях, о заговорах, о ядах, о том, как высшая полиция по всем углам Империи бросится трясти политических преступников. А вместо этого папа с мамой состряпали пошлый сюжет с гувернанткой в главной роли. Ожидалась трагическая рыцарская баллада, а получилась пошлейшая песнь менестреля!

Они поговорили еще немного. Но разговор на отвлеченные темы не вязался: каждый думал о предстоящем деле. Пожимая на прощание руки, Хартулари сказал задумчиво:

— Зло часто побеждает. Но не в этот раз. Ибо нравственный закон — не абстракция, а то, что дает силы правому человеку быть правым.


предыдущая глава | Великосветский свидетель | cледующая глава