home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



1

Удивительно теплым апрельским вечером 1878 года к табачной лавке, что на второй линии Васильевского острова, манящей ярко раскрашенной витриной и начищенным колокольчиком у входа, бойко подкатила открытая пролетка. Мужчина импозантного вида с роскошной костяной наборной тростью и утомленным лицом вошел в лавку, а извозчик на козлах, ссутулив широкую спину, предался ожиданию, погрузившись в дрему.

Из подворотни показалась фигура мужчины в изрядно поношенном сюртуке с поднятым воротником. Человек не шел, а словно невесомо скользил по булыжной мостовой, бесшумно переставляя кривоватые ноги. Приблизившись к экипажу сзади, он будто невзначай заглянул внутрь и легкая, почти незаметная ухмылка отразилась на его лице. Ловким манером он выудил из ряда стоявших в ногах баулов и бюваров саквояж рыжей свиной кожи, добротный и вместительный. Среди прочей поклажи это была не единственная заманчивая находка, но мужчина, проявив разумную сдержанность, ограничился только ею. Так же бесшумно он скользнул в ближайшую подворотню, оставив кучера нежиться в сладкой дреме.


Вот уже битых два часа пристав с дюжиной младших чинов и тремя агентами сыскной полиции проводил обыск на воровской малине Ваньки Петуха в Дровяном переулке. Всех посетителей трактира на первом этаже и обитателей громадной квартиры-клоповника этажом выше собрали в самой большой комнате, звучно названной хозяином квартиры «зеркальным зало». Своим названием грязное помещение было обязано старинным зеркалам, развешанным в простенках между окнами. Сами окна были закрыты плотными занавесями, отчего в комнате царил полумрак.

Приставленный к задержанным урядник важно прохаживался меж зеркал с облезлым серебром и взыскательно следил, чтобы публика не перешептывалась. Однако многие этого делать и не пытались, поскольку лыка уже не вязали.

Ночью здесь шла большая карточная игра, и азартные участники ныне испытывали вполне понятные последствия перебора пунша и коньяка. Все знали, что коньяк, подаваемый Ванькой Петухом, был бодяжен умельцами с Лиговки, так что на некрепкие или невоздержанные души напиток воздействовал в прямом смысле сногсшибательно.

Тяжелый смрад висел в квартире: смесь алкогольного перегара, печки, немытых, потных тел и гуталина с начищенных сапог урядника.

Обыск близился к концу, когда под ворохом ношеной одежды один из полицейских наткнулся на вполне приличный кожаный саквояж. «Не иначе уворованный», — мелькнула мысль в голове полицейского. Ворованным тут было почти все, но саквояж желтой кожи с двумя латунными застежками выделялся среди барахла добротностью и явно немалой ценой. Открыв находку, полицейский обнаружил внутри странный сосуд зеленого стекла, похожий на вместительную кастрюлю с плотно притертой крышкой. Сквозь крышку и ручки была пропущена суровая нить с остатками сургуча.

Саквояж отнесли приставу, который показал его агенту, допрашивавшему в тот момент Ваньку Петуха.

— Что внутри? — спросил агент и, не дожидаясь ответа, извлек из саквояжа стеклянный сосуд. На свету сквозь зеленое стекло стало видно, что внутри находится жидкость, в которой плавает нечто бесформенное.

— Саквояж не мой, вижу в первый раз, — поспешно проговорил Ванька, — всех святых призываю в свидетели и крест клятвенно целовать в том готов.

— Ну, разумеется, — рассеянно пробормотал сыскарь. Он уже не слушал Ваньку. Секундой позже он поднял крышку, и по комнате распространился специфический аптечный запах.

— Эко! — выдохнул потрясенный пристав, а агент развел руками:

— Печень в формалине… Как-то это нехорошо. Ладно бы что-нибудь ботаническое: ежики, там, воробушки всякие в спирте. А вот печень человеческая — это очень даже нехорошо, — задумчиво пробормотал сыщик.

Пораженный увиденным хозяин квартиры приподнялся было со стула, но пристав шагнул к нему и со всего размаху въехал кулаком в ухо. Ванька кубарем полетел на пол и завыл:

— Истинный крест, не мое, понятия не имею, знать не знаю, кто принес — не ведаю, подбросили мне.

— Кто подбросил? — гаркнул пристав.

— Гости, гости.

— Сучий потрох! С нами! В участок! Бить буду собственноручно, — пообещал пристав.

Надо сказать, прозвучало обещание очень даже нешуточно.

— Послушай, Ванька, — невозмутимо продолжил сыскной агент, — если бы твои гости просто играли в карты — ну и пусть себе. Конечно, подпольный игорный дом в столице — это нарушение закона, но до известных пределов с сим злом мириться можно. Но твои дружки-уркаганы не просто мошенничали по-крупному, они еще и на человеческие жизни играть стали. Тут тебе, однако, не Сахалин, не Нерчинск и не Вилюйск, так что свои каторжанские ужимки здесь показывать не след.

— Ничего не знаю, ничего! — запричитал Ванька. Он сделал попытку подползти к агенту, но его движение остановил пристав, наступив сапогом на спину притоносодержателя. — Сам за столом не сиживал, за ставками не следил, ну какой с меня может быть спрос?

— Ты сам подумай, какой может быть спрос с человека, на квартире которого каторжане и человекоубивцы во время карточной игры ставят на человеческие жизни, а потом в этой же квартире находят человеческую печень?

Ванька Петух заплакал. Он проплакал всю дорогу до околотка, и друзья бывалого тюремного сидельца никак не могли понять, что же вызвало эти горючие слезы: искреннее раскаяние или банальное сожаление о собственной бездарно прожитой жизни?


Делом о найденном саквояже с печенью поручили заниматься помощнику окружного прокурора Вадиму Даниловичу Шидловскому. Это был старый опытный служака, обрюзгший и подуставший на государевой службе. Взгляд сей почтенный господин имел обыкновенно сонный и какой-то скучающий.

Оживлялся он лишь при общении с ровней себе. Наделенный богатой родословной и знатной родней, человек этот не то чтобы брезговал людьми простыми — нет, просто они были ему неинтересны. А посему провести первоначальное дознание о саквояже он поручил своему молодому подчиненному Алексею Ивановичу Шумилову.

Саквояж с печенью в формалине под конвоем прибыл в один из околотков Адмиралтейской части, куда пригласили полицейского доктора, а все задержанные на малине гопники подверглись весьма пристрастному допросу. После многочисленных и энергичных шлепков, пинков и ударов по ушам выяснить удалось весьма немного: никто из задержанных так и не вспомнил, кем именно саквояж был принесен на квартиру Ваньки. То есть, эти канальи, конечно же, знали правду, но ввиду отсутствия прямых улик добиться этой правды от задержанных не представлялось возможным. Был бы среди этой шайки-лейки полицейский осведомитель, и дело сдвинулось бы с мертвой точки, но такового, увы, среди них не оказалось.

Доктор, несколько помятый, с серым, невыразительным лицом, нацепив на переносицу круглые стеклышки пенсне, открыл стеклянный сосуд и внимательно всмотрелся в его содержимое. Казалось, его ничуть не смущает специфический запах и сам вид плоти, в то время как у Шумилова, стоявшего рядом, этот запах вызвал горловой спазм и желание подставить лицо под струю свежего воздуха из приоткрытого окна. Тонким пинцетом доктор подцепил печень, перевернул ее, посмотрел с обратной стороны. После этого, взяв печень двумя пальцами, вытащил ее из формалина и бросил на чашку установленных подле весов. Шумилов остро ощутил, как болезненно содрогнулся его желудок. Дабы подавить рвотный позыв, он с шумом втянул воздух, вызвав усмешку доктора:

— Носом, носом дышите, молодой человек. И сядьте-ка, право, на стульчик. В ногах-то в этаком деле правды нет, особенно с непривычки.

— Ничего-с, перестою, не впервой.

— Ну-ну, — доктор продолжал ухмыляться. — Вес запишете? Четыре и четыре десятых фунта… Из чего можно заключить, что вес тела человека, потерявшего эту печень, составлял примерно 180 фунтов.

Доктор перебросил печень обратно в судок, закрыл его крышкой и направился к умывальнику мыть руки.

— Такой вес скорее соответствует мужчине, нежели женщине, — предположил Шумилов.

— Ну отчего же-с? Если женщина тучная, рожавшая, то 180 фунтов — вес для нее вполне допустимый.

— Что вообще скажете об увиденном?

— Ну-с, что я могу сказать, глядя на это безобразие? Печень, конечно, человеческая. Без видимых повреждений, патологий. Ее владелец был человеком непьющим — это однозначно. Отделена она профессионально, хирургически грамотно, так скажем. Работал мастер. О сроке давности судить не берусь, поскольку орган был сразу же помещен в консервант, и изменениям подвергнуться не успел. Думаю, подобное изъятие вряд ли могли сделать в уголовной среде, нужны ведь специальные медицинские инструменты. И навык. Большего, конечно, не скажу, надо произвести исследование в лаборатории.

— На предмет?

— На предмет обнаружения яда, конечно же. Напишете отношение?

— Напишем, — кивнул Шумилов.

— Ну, пишите, — доктор пожал плечами, — но, к слову сказать, в таких судках зеленого стекла обычно хранят изъятые органы в анатомичках и лабораториях.

Алексей Иванович Шумилов задумался, глядя в окно. На перилах чугунной решетки у тротуара ярко играло солнце, воробьи купались в луже. Неся лоток с дымящимися пирожками, прошел молодой румяный булочник.

За свою еще совсем небольшую практику Шумилов впервые столкнулся с подобным откровенно дурацким происшествием. По словам доктора получалось, что печень пропала из морга или химической лаборатории. Но как и почему она оказалась в саквояже в воровском притоне? Вряд ли судок в саквояж поместил вор, если таковой действительно похищал судок из анатомички. Представить себе питерского воришку, разгуливающего по городу с человеческой печенью в формалине, было так же невозможно, как увидеть радугу зимой. Нет, скорее, похитили вовсе не стеклянный судок с печенью — вора интересовал именно дорогой саквояж. Однако никаких заявлений о краже саквояжа желтой кожи не поступало.

Так или иначе, следовало объездить все морги при больницах, а также лаборатории, где могли исследоваться части человеческого тела. Таких мест не могло быть много: Медико-хирургическая академия, Университет, Высшие женские курсы, где готовили фельдшериц.

Другой вопрос: для чего владелец саквояжа поместил в него анатомический судок? Тут предполагать можно было все что угодно. Пожалуй, никто кроме самого владельца объяснить бы этого и не смог. В подобном деянии могла быть криминальная подоплека: расчленение убитого преступником человека, например, а могла быть банальная глупость — скажем, неумная выходка студентов-медиков, решивших кражей извлеченного органа подшутить над кем-то.

С такими мыслями Алексей Иванович распорядился отправить находку в Адмиралтейскую часть и оставить в сохранности до особого распоряжения, а сам направился доложить Шидловскому о результатах изысканий. Вадим Данилыч как раз собирался уезжать, но задержался на четверть часа, дабы выслушать помощника.

— То, что на судке присутствует суровая нить и остатки сургуча, наводит на мысль о том, что сосуд с органом был опечатан, — докладывал Шумилов. — Кем и когда это сделано, ныне, к сожалению, установить не представляется возможным, ибо сургуч сломан. Однако, наличие следов опечатывания, а также сам факт консервации человеческого органа в формалине, заставляют думать, что владелец саквояжа врач, возможно, анатом, с непонятной целью изъявший печень из надлежащего для нее места хранения. Человек, положивший сосуд с органом в саквояж, мог руководствоваться преступным умыслом, а мог действовать и без оного.

— Я полагаю, что готовилась банальная студенческая шутка, — невпопад заметил помощник прокурора.

— Не такая уж она и банальная.

— Ну, с момента открытия первого анатомического института в 1846 году у медиков сложился своего рода фольклор, связанный с анатомичкой. С профессором Гиртлем вы часом знакомы не были?

— Никак нет, Вадим Данилович.

— Ну, а мне довелось накоротке встречаться с этим презанимательным человеком. Это был наш первый прозектор, его привез в Россию еще Пирогов. В иные минуты Гиртль мог оригинально пошутить, с анатомическим, знаете ли, уклоном. Свою первую лекцию он начинал с того, что демонстрировал слушателям, как врач может согреть свои руки в кишечнике неостывшего трупа… — Казалось, сейчас Шидловский сядет на своего любимого конька и начнет рассказывать любимые житейские анекдоты, но помощник прокурора сам себя одернул. — Впрочем, я не о том. Непонятно, почему бандиты не выбросили печень.

— Возможно, их смутила находка, а возможно, они просто не успели.

— Ну-ну. Вы не подумали о том, что мы имеем дело с похитителями трупов? Так сказать, с петербургскими Бурке и Хейром?

Английские преступники Вильям Бурке и Вильям Хейр по их собственному признанию в 1820-х годах убили 16 человек, тела которых были проданы профессору анатомии Роберту Ноксу. Тот из полученных тел готовил наглядные пособия для медицинских лекций, которые не без выгоды продавал в университеты.

— Не думаю. Если бы бандиты в доме Петухова действительно убивали людей и извлекали из них внутренние органы, то в подтверждение тому осталось бы множество следов. А таковых нет. Можно предположить, что органы извлекает некий врач-специалист, а бандиты только поставляют тела, но тела-то без печени в нашем распоряжении нет!

— Значит, надо искать такое тело.

— Я полагаю объехать завтра больничные морги, навести справки, разумеется, проеду и по анатомичкам; на кафедрах попрошу проверить наглядные пособия. Думаю уложиться в один день, — бодро отчеканил Алексей Иванович, стараясь убедить самого себя в исполнимости сказанного.

Шидловский, застегивая мундир и придирчиво осматривая в зеркале свою физиономию и прыщ, который так некстати вскочил на переносице, благосклонно согласился:

— Да, голубчик, правильно мыслишь.

Эта способность шефа переходить от официального «вы» к фамильярному «ты» не переставала удивлять Шумилова.

— Поезжай, порасспроси людей, — продолжал помощник прокурора, — глядишь, владелец саквояжа и отыщется. Возьми в помощь кого-либо из надежных сыскарей, сошлись на меня. Градоначальнику еще не делали доклад о находке, поэтому определяться надо скорее: либо мы ее квалифицируем как преступление и возбуждаем дело, либо нет. Тянуть нельзя. Завтра мне доложишь.

И когда уже Шумилов стоял в дверях кабинета, Шидловский пригвоздил своего подчиненного фразой, по части которых он был большим мастером и которыми умел ставить в тупик даже опытнейших канцеляристов:

— Бурке и Хейр не только людей убивали, они еще и могилы раскапывали… И вообще были содомитами. Так-то вот…


Весь следующий день Алексей Иванович потратил на то, чтобы обойти места, где у покойного могли официально изыматься внутренние органы для исследования. Вид этих мрачных помещений, сырость, промозглый холод и специфический запах удручающе действовали на Шумилова. Каждый раз, выйдя на свежий воздух, он вдыхал полной грудью, встряхивался внутренне, и шел дальше. Его гнал вперед азарт гончего пса. И ничто не могло сбить его с этого пути, даже вид тел с окоченевшими синими ступнями, торчавшими из-под простыней и дерюг (там, где таковые были), и давящая мертвая тишина.

Но, к досаде сыщика, продвинулся он мало. Нигде ничего не пропадало — ни тело, ни отдельные органы, даже с посудой везде был полный порядок.

«Что же получается, — размышлял Алексей Иванович, устало шагая по сумеречным улицам, — нет пропаж из официальных, так сказать, мест. Выходит, препарирование было криминальным? Печень ведь действительно могли взять не с тела, а у живого человека. Но с какой целью консервировать орган? Ради чего действовать так сложно? Людоедство? Можно допустить, но для этого орган следовало сохранять во льду, а не опускать в химикалии. Предъявить орган как доказательство… Чего?» Версий было множество, а реальность могла оказаться такой, что даже самая изощренная фантазия грозила спасовать.

«Надо подождать, — устало думал Алексей Иванович, — война план покажет. А доклад господину градоначальнику пусть беспокоит господина окружного прокурора».


Утром следующего дня Шумилов пришел на службу в подавленном и вялом настроении. Мысли о стеклянной посуде с человеческой печенью не оставляли его даже во сне и трансформировались в тяжелую дурацкую фантасмагорию, в которой присутствовал Некто с зеленым лицом и руками, украшенными длинными, заворачивающимися ногтями, больше похожими на когти. Этот Некто держал в руках ланцет и, плотоядно ухмыляясь алыми влажными губами, нацеливался на кусок человеческой печени, лежавший перед ним на большом серебряном блюде. «Можно и живую, а можно и у трупа взять, лишь бы свежая была, — рычал зеленокожий. — На первой лекции по анатомии профессор Гиртль всегда шутил, что гроб с покойником — это всего лишь консерва, ха-ха-ха».

Весь этот бред тянулся целую ночь, с перерывами, во время которых Шумилов просыпался, и продолжениями после того, как он засыпал опять.

Проснулся Алексей Иванович совершенно измученным и решил, что заболел. Заболеть в Петербурге в конце апреля было немудрено: хотя веселое весеннее солнце вовсю припекало на открытых местах, в тени и возле воды тянуло промозглой сыростью. Позавтракав и выпив чашку обжигающего какао, Алексей Иванович почувствовал себя как будто лучше, но все же мрачное состояние духа его не изменилось. По пути на работу он обдумывал план действий на предстоящий день, но с самого начала все пошло не так.

Не успел он раздеться, как в дверь протиснулся дежурный секретарь:

— Алексей Иваныч, к вам посетитель. Представился доктором Николаевским. Я направлю, пусть пройдет?

— Ко мне или к Вадиму Даниловичу? — уточнил Шумилов. Будучи рядовым делопроизводителем, он занимался чисто техническими вопросами, и посетители к нему почти не являлись. Разного рода заявители, просители и свидетели посещение прокуратуры обычно начинали с помощника прокурора.

— Именно к вам-с.

— Что ж, проси… Кстати, Вадим Данилович уже прибыли?

— Никак нет, сказался к десяти. Он через Сенат сегодня едет.

— Ясно. Направьте, пожалуйста, сюда Николаевского.

Кабинет Шумилов делил с еще двумя чиновниками, такими же незначительными, как и он сам. Один из них сейчас находился в отпуске, а второй должен был отсутствовать всю первую половину дня, так что Алексей Иванович мог быть уверен, что его общению с неизвестным доктором никто не помешает.

Через пару минут в кабинет не спеша вошел представительный мужчина лет сорока пяти, с подбитой сединой бородкой, осанистый и благообразный. В руках он держал дорогую наборную трость из слоновой кости и медицинский саквояж. Во всем его облике угадывалась солидность и обстоятельность. Весенняя слякоть ничуть не испортила дорогих английских туфель из крокодиловой кожи, а здоровый цвет лица свидетельствовал о прекрасном пищеварении. Но, казалось, он был чем-то удручен. Последнее обстоятельство, впрочем, в помещении прокуратуры можно было считать почти естественным. Присев на предложенный дешевый венский стул, он начал обстоятельно и вальяжно:

— Позвольте представиться. Николай Ильич Николаевский, практикующий доктор. Э-э… До меня дошли слухи, что вы нашли саквояж желтой кожи с медицинскими…

Доктор запнулся, подбирая слова. Лоб его покрылся испариной. Доктор рефлекторно облизал пересохшие губы, и это движение напрочь уничтожило всю вальяжность. Он потупился и моментально приобрел вид несчастный и потерянный. В комнате повисла тишина, слышалось только мерное движение маятника напольных часов.

— Ну, в общем, с человеческим органом в судке с формалином. Я пришел заявить, что данный саквояж был украден у меня.

Произнеся эти, нелегкие для него слова, он поднял, наконец, глаза и впервые прямо посмотрел в лицо Алексея Ивановича, ожидая ответной реплики.

— Расскажите поподробней, что это был за орган и как он у вас оказался.

Доктор шумно вздохнул и, теребя ручку саквояжика, который вольготно располагался на коленях, начал:

— Видите ли, почти неделю назад, а именно 18 апреля, скончался мой пациент, восемнадцатилетний молодой человек Николай Прознанский. Он был болен краснухой, болезнь дала осложнение и затянулась. Однако смертельного исхода никто не ожидал, это была полная неожиданность и для меня самого. А для родных юноши тем более. Главный казус состоял в том, что больной уже пошел было на поправку. Без установления причины смерти я как лечащий врач не мог выдать разрешение на захоронение тела. Поскольку причина смерти представлялась… м-м… неочевидной, я решил организовать аутопсию, то есть вскрытие. Оно было проведено третьего дня в Медико-хирургической академии, в том корпусе на Греческом проспекте, который вы не далее как вчера посетили. В ходе аутопсии было проведено изъятие внутренних органов для дальнейшей химической экспертизы в лаборатории. Все было должным образом оформлено. Я присутствовал во время этой процедуры как по своему профессиональному, так и нравственному долгу, ибо умерший молодой человек, как и, собственно, вся его семья, мои давние пациенты. Но, видите ли… м-м… если идти обычным путем, как предписано правилами, экспертиза могла растянуться на месяц или около того. Чтобы ускорить процедуру, я договорился со знакомыми врачами из лаборатории в Петербургском университете о проведении потребного химического исследования. Для этого я должен был доставить на Васильевский остров изъятые при вскрытии тела органы Прознанского. Когда вскрытие закончилось, был уже вечер, а потому я повез свою поклажу на извозчике к себе домой, полагая с утра отправиться прямиком в университет. И вот тут-то…

Доктор опять замялся, неловко кашлянул и потупился как ребенок, очевидно, предполагая, что Шумилов продолжит рассказ вместо него и тем самым облегчит признание. Алексей Иванович уже понял, каковой будет концовка этой истории, но помогать доктору не спешил и выжидательно молчал.

— М-да, так вот… Я велел извозчику остановиться у лавки Попова, что на Васильевском острове, купить сигар, а саквояж желтой кожи остался в извозчике. Ну, там еще была поклажа — баулы, коробки, потому что изъятых фрагментов было много: сердце, легкое, почка, желудок, мозг. Возвратясь, я поначалу не заметил пропажи, понимаете? И даже когда домой приехал, тоже не сразу хватился. Короче, пропажа обнаружилась только на другой день, это было как раз вчера. Я попытался отыскать саквояж самостоятельно, думал, может в извозчике по ошибке оставил… м-м… может, со стороны извозчика какой умысел был злонамеренный…

— Извозчики так обычно не балуют. Их легко найти и разоблачить, — спокойно проговорил Шумилов. — Продолжайте, пожалуйста.

— Сами понимаете, такой казус, такое пятно на мне. И ведь хотел как лучше, как быстрее… Ну да, верно говорится: благими намерениями вымощена дорога в ад. В общем, ничего я не выяснил и ничего не нашел, — тут доктор опять примолк и посмотрел куда-то вниз, где по всем признакам должны были располагаться ножки стола. — А после обеда был в морге и там мне сказали, что человек из прокуратуры в сопровождении полиции интересовался пропавшими органами, причем именно печенью в формалине. М-да… Назвали вашу фамилию. Вот я и решил, что пришло время каяться. Вот, собственно, и все.

Шумилов перевел дыхание. История получила самое скорейшее и самое тривиальное разрешение. И отвратительный сон про зеленого человека с ланцетом оказался сплошным вздором и глупостью. И кто только придумал дурацкое выражение «сон в руку»?

— Николай Ильич, а что стало с остальными фрагментами? — спросил Шумилов.

— Так я отвез их, все до единого, в лабораторию университета, на кафедру судебной медицины. Там обещали к сегодняшнему вечеру провести все необходимые исследования. Видите ли, семья убита горем, родители ждут от меня вестей. Вот я и приложил все силы. Как не повезло!

Доктор сокрушенно замолчал.

— Скажите, пожалуйста, Николай Ильич, а почему вообще возникла необходимость химического исследования? Ведь далеко не во всех случаях назначаются такие процедуры. Вы, как врач, должны знать об особой инструкции Медицинского комитета Министерства внутренних дел, не так ли?

— Да, конечно, я знаю, знаю… Не корите меня, я сам себя корю! Видите ли, Николай Прознанский болел, лечился, принимал лекарства, — доктор вдруг заговорил голосом тихим и невнятным, — возможны ошибки в дозировках, в работе провизора…

У Шумилова возникло странное ощущение, будто сидящий напротив человек очень боится какого-то вопроса. Вот только Шумилов вопроса этого не знал, а потому приходилось гадать.

— А почему тело покойного вскрывалось в Медико-хирургической академии? — наобум спросил Шумилов.

— Он из военной семьи. Отец молодого человека — полковник, ему было довольно просто организовать все без задержек.

Ничего настораживающего в ответе не было. В конце концов, большая часть мужской половины высшего света Российской Империи служила в армии.

— Хорошо, Николай Ильич, — заканчивая разговор, проговорил Шумилов, — напишите обо всем этом подробно, а потом можете быть свободны. Постарайтесь припомнить приметы извозчика, а также номер его жетона. Вы его сами поймали?

— Нет, швейцар академии по моей просьбе его ловил.

— Прекрасно, еще один свидетель. Напишите обо всем. На отдельном листе перечислите органы, переданные вами для химического исследования в университет. Через пару дней мы вас вызовем, если все будет в порядке, вернем пропажу.


Когда в прокуратуре появился Шидловский, Алексей Иванович перечитывал показания доктора. Все оказалось просто и понятно. Оснований не доверять Николаевскому не было. Шумилов не был идеалистом и давно уже смотрел на мир без иллюзий, но сейчас он был готов дать руку на отсечение, что доктор рассказал чистую правду.

Шидловский выслушал доклад подчиненного, мельком взглянул на странички, исписанные бегающим докторским почерком и, барственно прикрыв глаза, распорядился:

— Поезжай-ка ты, Алексей Иваныч, в этот самый университет, да порасспроси людей, что за птица этот доктор. Заодно, может, и результат экспертизы заберешь.

— Боюсь, мне его никто не даст. На каком основании, Вадим Данилович? Дела-то нет! — сдержанно заметил Шумилов. Он старался не пререкаться с деспотичным начальником, но не всегда мог соблюсти это правило. Иногда у помощника прокурора полет слова заметно опережал полет мысли; в такие минуты его словоблудие следовало останавливать в самом начале.

— Ты просто скажешь там… — Шидловский запнулся, задумался и, сообразив, что оснований для изъятия текста химического исследования действительно не существует, заговорил о другом. — Чем черт не шутит, может статься, парнишка помер неспроста.

Шумилову не надо было повторять дважды. Нетерпеливое ожидание скорой развязки событий явилось для него дополнительным стимулом, и он летел как на крыльях. На Дворцовом мосту его обдала фонтаном грязных брызг роскошная коляска на рессорном ходу, но это показалось мелочью и совсем не испортило настроения.

Он не замечал ни низкого серого неба, ни пронзительного ветра с Невы, ни угрюмого дворника у дверей длинного университетского корпуса. Алексей не заканчивал Петербургского университета, бывал здесь всего пару раз, по делам службы и весьма недолго. Ему потребовалась четверть часа, чтобы отыскать профессора Оскара Штейфера, которому Николаевский передавал для исследования внутренние органы умершего юноши.

— Николаевский? Николай Ильич? Конечно, знаю. Мой коллега уже в течение… — седовласый профессор Штейфер задумался, — без малого пятнадцати лет. Это мой бывший ученик, подавал надежды, доложу я вам. После окончания курса работал здесь же, в университете, на кафедре легочных болезней. Но потом занялся собственной практикой. Хороший доктор и безукоризненной честности человек. Против совести не пойдет. Знаете, у нас как говорят: хороший доктор тот, при одном появлении которого больному становится лучше. Так вот, Николай Ильич как раз таков. Конечно, останься он на кафедре, мог бы принести пользу науке, но, с другой стороны, у нас ведь состояния не сделаешь.

— Третьего дня вы получали от него внутренние органы для химического исследования? — спросил Шумилов и, увидев кивок профессора, продолжил. — Посмотрите — это действительно те человеческие органы, которые передал Николаевский?

Штейфер приблизил лицо к листу бумаги, протянутому Шумиловым и, близоруко щурясь, вгляделся:

— Да, это те самые органы. Но в факте подобной передачи нет нарушений…

— Оскар Карлович, вас никто ни в чем не обвиняет. Как и Николаевского. Окружная прокуратура просто проверяет сведения.

— Что ж, будем считать, что вы меня успокоили.

— Где эти органы находятся сейчас? — уточнил Шумилов.

— Я их передал на кафедру судебной медицины. Там прекрасная химико-токсикологическая лаборатория. Я ведь не сам буду проводить исследования, мое дело — организовать.

— Как бы мне поговорить с лицом, ответственным за лабораторный анализ?

— Очень просто. Я вас отведу.

По гулким коридорам университетского здания профессор провел Шумилова на кафедру судебной медицины и в дверях лаборатории любезно пропустил гостя из прокуратуры вперед. Толкнув тяжелую дверь, Шумилов оказался в просторном кабинете, стены которого были увешаны таблицами и цветными плакатами, показывающими в разрезе части человеческого тела; два длинных стола были плотно заставлены разнообразным химическим оборудованием, а вдоль стен тянулись шкафы с опечатанными дверцами. На большом круглом столе у самой двери примостился пузатый медный самовар, подле которого хлопотал молодой человек в поддевке. Краник самовара не хотел ему поддаваться, и молодой человек, отдернув обожженные пальцы, крикнул Шумилову повелительно:

— Слышь-ка, братец, подержи самовар, да только возьми тряпицу, а то руки обожжешь!

Он, видимо, признал в вошедшем своего брата-студента.

Через секунду в лабораторию вошел профессор Штейфер:

— Павла Николаевича позови! Скажи, что я к нему гостя из окружной прокуратуры привел…

Молодой человек в поддевке только теперь, видимо, заметил под распахнутым пальто Шумилова форменный мундир чиновника министерства юстиции. Он аж присел на месте и, пробормотав: «Сей момент отыщем…», выскочил за дверь.

Меньше чем через минуту в лаборатории появился ее заведующий. Из записки Николаевского его имя и фамилия были Шумилову известны. Павел Николаевич Загоруйко оказался маленьким плешивым мужичонкой, меньше всего похожим на талантливого представителя академической науки, каковым признавался всеми. Представившись и присев к столу с самоваром, за которым расположились Штейфер и Шумилов, Загоруйко неожиданно спросил:

— А вы, что же, уже возбудили дело?

Алексей не понял вопроса, но ответил в тон:

— А что, уже пора?

— Полагаю, да. Николай Прознанский скончался от передозировки морфия. Слава Богу, морфий мы умеем надежно определять. В содержимом желудка, а также в крови обнаружено смертельное содержание морфия. Покойный должен был принять его не менее двух десятых грамма, что соответствует трем аптечным гранам. Конечно, морфий входит в состав некоторых лекарств, но такое количество невозможно получить ни с одним лечебным препаратом. Ну, разве что одномоментно выпить ведро сонных капель, — Загоруйко усмехнулся, — что невозможно по определению… Так что смерть молодого человека наступила от отравления.

Профессор Штейфер залепетал растерянно: «Ай-яй-яй, боже ж мой, какая некрасивая история и мы здесь…». Он запнулся на полуслове, но мысль была очевидна: из-за Николаевского он мог быть втянут в уголовное расследование.

— Мне понадобится заключение, — сказал Шумилов заведующему лабораторией.

— Разумеется.

— Я бы хотел кое-что уточнить, — Шумилов задумался на секунду, формулируя мысль, — вы уверены в прижизненном попадании морфия в организм? Другими словами, вы не допускаете, что раствор морфия был влит в емкости с органами после аутопсии?

— С какой целью? — в свою очередь спросил Загоруйко.

— Ответьте, пожалуйста, на вопрос.

— Понимаю, куда вы клоните, — Загоруйко на минуту задумался. — Вы что же, сомневаетесь в честности Николаевского?

— Павел Николаевич, вы сами судебный медик и знаете порядок назначения и проведения патологоанатомического и судебно-химического исследований. То, что сделал Николаевский…

— Да-да, понимаю. Он нарушил предписанные инструкцией Медицинского комитета правила и сам привез органы на экспертизу. Но для чего ему вливать морфий? Из каких корыстных соображений? Чушь, не может быть! Это честнейший человек! — Загоруйко энергично встряхнул плешивой головой, и это движение придало ему упрямый вид. — Никогда не поверю! Есть такое понятие — врачебная этика. И для Николаевского это не пустой звук. Поверьте мне, я знаю Николая Ильича, и отдаю себе отчет в том, что говорю.

Профессор Штейфер молчал. Он, похоже, уже ни в ком и ни в чем не был уверен.

— Хорошо, не стану настаивать, — согласился Шумилов, — в конце концов, это всего лишь допущение, которое следует иметь в виду. Ответьте, пожалуйста, на другой вопрос: химический анализ вещества печени позволит выявить отравление морфием?

— Позволит. Печень — это фильтр крови. Если морфий поступил в кровь, он обязательно оставит след в печени.

— Завтра вы получите для исследования человеческую печень. Я бы попросил проверить ее на содержание морфия.

На этом они разошлись. Шумилов забрал заключение химической экспертизы и отправился обратно в прокуратуру. Там он успел обо всем доложить Шидловскому, который до конца дня выписал постановление о возбуждении уголовного дела (канцелярия Санкт-Петербургской окружной прокуратуры тут же зарегистрировала его). С копией постановления Шумилов отправился в Адмиралтейскую полицейскую часть, где забрал саквояж с судком, и отвез его обратно в прокуратуру.

Уже наступил вечер, но в преддверии белых ночей еще не стемнело, только вот стало уже по ночному холодно и неуютно. Прохожих почти не было, по небу неслись рваные облака, ветер заставлял поднять воротник и спрятать руки поглубже в рукава пальто. Путь на извозчике не был слишком длинным, и его как раз хватило, чтобы обдумать ситуацию.

Получалось, что подозрения доктора относительно неестественной причины смерти Николая Прознанского оправдались. Интересно, чем питались таковые, ведь недаром Николаевский не дал разрешения на погребение и всемерно, даже нарушая правила, способствовал скорейшей экспертизе. Скорее всего, доктор во время посещения прокуратуры рассказал далеко не все. С другой стороны, подозрений в адрес Николаевского тоже не было.

«Надо составить план действий и завтра с утра согласовать с Шидловским», — решил Алексей Иванович, подводя итог размышлениям.

В своем кабинете он, не раздеваясь, присел к столу и набросал на листе писчей бумаги:

«План розыскных мероприятий, отработка версий.

1. Отравление по неосторожности. Возможно, яд принял (или ему дали) по ошибке. Узнать, как и чем лечили, где готовились лекарства. Кем готовились. Есть ли в доме морфий?

2. Самоубийство. Что был за человек? Характер, круг общения. Любовные драмы. Вредные привычки. Хронические заболевания. Долги. Шантаж (доведение до самоубийства).

3. Убийство. Узнать все об окружении. Кому и чем мог мешать? Кому была выгодна смерть?»

Шумилов застыл над листком с записями и уставился невидящими глазами в точку прямо перед собой. Дальнейшая детализация плана, очевидно, была сейчас не нужна: надо было познакомиться с семьей покойного, окунуться в ее атмосферу и лишь потом задумываться, как развить тот или иной его аспект.

За стенкой дежурный погромыхивал связкой ключей, лязгала печная заслонка, с улицы доносился стук лошадиных копыт проезжающего мимо экипажа.

— Алексей Иванович, пора уже, вы одни остались, — негромко проговорил заглянувший в дверь дежурный, совершавший обычный вечерний обход.

Шумилов, словно очнувшись, быстро убрал саквояж желтой кожи под стол, свернул листок с планом действий и спрятал его в карман мундира. Сейчас он не сомневался, что впереди его ждало преинтересное, полное загадок расследование, хотя причину своей уверенности Шумилов не смог бы объяснить рационально.


Алексей и Ольга Ракитины | Великосветский свидетель | cледующая глава