home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



2

На следующее утро Алексей Иванович по дороге на службу заглянул в аптеку на Гороховой. Это было солидное заведение с зеркальными шкафами вдоль стен, шикарным мраморным полом и пальмами в углах торгового зала. Старший провизор аптеки был хорошо знаком Шумилову, и сейчас Алексей Иванович имел намерение проконсультироваться у своего знакомца.

— Чем могу служить? — с учтивой готовностью сорваться с места поинтересовался аптекарский ученик за мореным дубовым прилавком.

— Цизека Ивана Францевича пригласите, пожалуйста, — попросил Шумилов.

Интерес в глазах ученика моментально угас: поскольку клиент не собирался совершать покупку, на чаевые рассчитывать не приходилось.

— Сей момент… Как прикажете доложить?

— Шумилов. Просто Шумилов.

— Он вас действительно знает? — развязно спросил ученик, вовсе не спешивший покидать место за прилавком.

— Разумеется. Я недавно актировал труп из сундука в его доме. Вам следует поспешить, если не хотите остаться без работы.

Буквально через минуту в торговый зал выскочил провизор в резиновом фартуке и старом застиранном халате с разноцветными потеками. Его простоватый вид не мог обмануть Шумилова: Цизек, номинально числившийся старшим провизором, был весьма богатым человеком и фактически владел аптекой. Владел он и большим доходным домом на Тележной улице. Немецкая рачительность и педантичность не позволяла этому трудяге довольствоваться сытой жизнью рантье, поэтому он не переставал собственноручно готовить рвотные порошки и капли для глаз.

— Ал-лексей Ивановитч, так приятно вас видэть, — с присущим остзейским немцам акцентом заговорил он, — фот вы и вспомнили про Ивана Францевитча! Прошу в мой апартамэнт на чашэтчку кофэю.

— Простите, Иван Францевич, не сейчас. В следующий раз всенепременнейше. А сейчас у меня вопрос.

— Все, чем могу… В любое время, Ал-лексей Ивановитч, для вас…

— Хотелось бы узнать, Иван Францевич, в состав каких лекарств входит морфий и какие болезни ими лечат?

— Разрешит-те поинтересоват-ться, а для какой надобности вам это знат? На больного вы не похожи… — Цизек улыбнулся, давая понять, что шутит. — Уж извинит-те меня за любопытство…

— Больной краснухой умер от отравления морфием, — улыбнулся Шумилов. — Обычное дело, знаете ли.

— Да-да, шутка, понимаю, — провизор, видимо, не воспринял слова Шумилова всерьез. — Краснуха не лечится содержащими морфин препаратами. Я считаю — поверьте, настоясчий провизор всегда хороший доктор! — морфий — это лекарство будущего века. Это прекрасное обезболивающее средство, он снимает боль любого характера — от ранений, ожогов, опухолей. Пушкин с т-тяжелейшей раной потчки получал морфий и оставался в сознании, мог разговаривать. В небольших концентрациях морфий действует как прекрасное успокаиваюсчее средство. Им лечится бессонница, головные боли, истерия. Он имеет оч-чень много специфичэских областей прим-менения: глазные капли, напримэр, специфичэские женские боли… Ну, и еще это сильный яд, если доза превышена. Впротчем, последнее относится к любому лекарству.

— Как, все-таки, насчет краснухи? Ее лечат препаратами, содержащими морфий?

— Нет-нет. Ни в коем случае. Анамнез краснухи не требует назначения никаких содержащих морфин лекарств.

— Скажите, Иван Францевич, а три аптечных грана чистого морфия — это много? Можно ли умереть от такой дозы? Можно ли принять такую дозу морфия в составе обычного лекарства?

— От трех гранов чистого морфия умрет человек любой комплекции, возраста и здорофья. Безусловно смертельная доза составляэт две сотых грамма при единовременном приеме и пят сотых грамма при приеме на протяжэнии суток. Врачэбные назначения делаются таким образом, чтобы суточная норма, полутчаэмая пациэнтом, ни в коем слутчае не была смертельной. Даже если пациэнт ошибется с дозировкой и примет лекарства больше, чем следует — он не умрет. Имеет значение то, как морфий попадет в организм: самый эффективный способ введения — путем инъекции внутривенно. Собственно, шприц был придуман двадцать лет назад именно для инъекций морфия.

— Не знал этого, — признался Шумилов.

— Это было модное увлетчение того времени. Тогда есче не знали, что морфин угнетает дыхание: человек уснет и во сне перестает дышать. Можно сказать — это легкая смерть, насколько вообсче можно говорить о легкости в этом вопросе.

Шумилов раскланялся с любезным провизором и отправился на службу. У подъезда здания окружной прокуратуры он столкнулся с Шидловским, что само по себе было плохо — шеф не любил, когда подчиненные приходили одновременно с ним. Но еще хуже было то, что Вадим Данило не ответил на приветствие, а лишь кратко буркнул: «Зайди ко мне в кабинет». Шумилов достаточно изучил повадки начальника, чтобы понять, что тот пребывает в самом мрачном расположении духа.

— Ты не сказал, кем является отец молодого человека, по факту отравления которого я вчера возбудил дело, — зашипел негодующе Шидловский, едва затворив дверь. — Ты не потрудился даже узнать у доктора… — Он запнулся.

— …Николаевского, — подсказал Шумилов. — Но я узнал. Отец покойного полковник.

— Да, полковник, — воскликнул помощник прокурора, — корпуса жандармов! И я узнаю об этом совершенно случайно! И совсем не от тебя! Хотя именно тебе надлежало узнать об этом первым.

Шумилов промолчал. Отчасти начальник был прав: Шумилов не уточнил у доктора Николаевского детали семейного быта покойного. Но тогда еще никто не знал, что придется возбуждать уголовное дело. Шумилов рассчитывал через день-другой вернуть Николаевскому саквояж с судком и забыть всю эту историю.

Шидловский еще какое-то время попенял бессловесного Шумилова, потом, выпустив пар, подытожил:

— Тут надлежит быть очень осторожными. Дело может приобрести совершенно ненужный нам политический уклон. Ты готов к докладу по существу?

Шумилов понял: помощник прокурора не знает, что предпринять. Вопрос можно было расценить как закамуфлированную просьбу о помощи. Алексей Иванович живо оттарабанил сочиненный накануне план из трех пунктов, сопроводив их необходимыми пояснениями. Шидловский заметно приободрился:

— Ну, что ж, будем искать морфий. Думаю, найдем его — все решится само собой. Пора осмотреть квартиру. Да и с семьей покойного надлежит познакомиться.


Квартира Прознанских располагалась в бельэтаже большого серого здания на Мойке неподалеку от Невского. По пути к дому Шидловский раскрыл Шумилову источник своей неожиданной осведомленности: оказалось, что накануне вечером его партнером по бриджу был барон Тизенгаузен, один из обер-прокуроров Сената. На протяжении ряда лет почтенный юрист занимался организацией политических судебных процессов, в силу чего прекрасно знал руководящий состав корпуса жандармов. Дмитрий Павлович Прознанский был хорошо ему знаком, о чем Тизенгаузен и уведомил Шидловского. «Об этом человеке мало кто знает, — многозначительно подытожил свой рассказ Шидловский, — полковник Прознанский занят агентурным обеспечением…» Воздетый в небо указательный палец помощника прокурора призван был подтвердить серьезность этого утверждения. О каком агентурном обеспечении говорил он в эту минуту, оставалось только догадываться.

Квартира Прознанских была просторна и удобна, в самую пору для большого семейства с несовершеннолетними чадами и прислугой. Кроме главы семейства, Дмитрия Павловича, в квартире проживали его жена, Софья Платоновна, и дети: Алексей, шестнадцати лет и Надежда, тихая двенадцатилетняя девочка, была и прислуга — кухарка, прачка, горничная.

До 18 апреля жил здесь еще один член семьи — Николай, Николенька, Николя, о недавней смерти которого напоминал черный флер на зеркалах. Своим человеком в доме была и гувернантка, француженка Мариэтта Жюжеван, пять лет воспитывавшая молодое поколение Прознанских.

Ох, и грустный же это был день! Скорбь царила в квартире, где только накануне похоронили любимого сына и брата. Горе витало в воздухе, оно было в заплаканных глазах, приглушенных голосах и в бесшумном скольжении прислуги по унылым комнатам.

Полковник, встретивший прокурорских работников на пороге, был чернее тучи, но по его поведению Шумилов моментально понял, что тот был оповещен о заключении химической экспертизы. В доме Прознанских уже находился знакомый Шумилову доктор Николаевский, и не оставалось никаких сомнений, что следователя здесь ждали.

Перво-наперво Шидловский представился полковнику, выразил ему свои соболезнования, после чего попросил собрать всех домашних и прислугу, дабы сделать объявление. Уже через минуту помощник прокурора стоял в обеденной зале перед шеренгой домочадцев и зычным, хорошо поставленным голосом чеканил:

— Примите наши соболезнования. С прискорбием должен сообщить, что как достоверно ныне установлено, Николай Дмитриевич Прознанский умер от отравления. По факту его смерти прокуратурой Санкт-Петербургского судебного округа возбуждено расследование, которое веду я — помощник прокурора Шидловский Вадим Данилович. Сообразно правилам ведения следствия все вы будете официально допрошены, когда это будет сочтено необходимым. Сейчас мы должны осмотреть дом. Это будет сделано в присутствии чинов полицейского ведомства, а также специально приглашенных понятых, поэтому прошу не удивляться появлению в доме посторонних лиц.

Пока Шидловский произносил в абсолютной тишине свой монолог, Алексей Иванович вглядывался в лица присутствующих. От него не укрылось, что реакция их была различной.

Мать погибшего Николая, несколько располневшая, но все еще красивая женщина с выражением безысходной скорби на лице, опустила глаза и отрешенно рассматривала узоры добротного паркетного пола. Шумилову показалось, что она словно бы и не удивилась появлению прокурорских чинов в доме; скорее всего, муж предупредил ее о предстоящих испытаниях. Полковник Прознанский был бледен и казался глубоко униженным. В самом деле, это он являлся прежде черным ангелом возмездия в дома террористов, осуществлял обыски, выемки и аресты, а теперь в его собственном доме будет проводиться то же самое! Такое еще надо стерпеть!

Но полковник полностью владел собой и ничем не выразил своих переживаний. Алексей и Наденька, брат и сестра покойного, были изумлены, в их лицах читалась оторопь. Гувернантка, мадемуазель Жюжеван, стояла с глазами, полными слез; не успел Шидловский закончить свою речь, как она поднесла платок к губам, и Шумилов увидел, как подбородок ее мелко-мелко задрожал. Француженка, видимо, об отравлении не знала и в эти минуты пережила шок. Служанки, три молодых простолюдинки, ширококостные и русоволосые, стояли точно соляные столбы, опустив глаза. Они, наверное, тоже были поражены услышанным, но, как и многие зависимые от работодателя люди, боялись своей реакцией вызвать раздражение хозяев; Шумилову подобная непроницаемость слуг была хорошо знакома. Доктор Николаевский был отстраненно-спокоен. Пока Шидловский говорил, он дважды переглянулся с Шумиловым.

Наступила пауза. Не давая ей затянуться, полковник произнес:

— Господа, квартира в вашем полном распоряжении. Все мы окажем вам всемерное содействие. Я провожу вас в комнату Николая, ведь вы захотите начать обыск оттуда?

Прознанский, не задумываясь, употребил слово «обыск», которого сам Шидловский, щадя чувства родных покойного, всячески избегал.

Слуги отправились на кухню, дети с гувернанткой — в музыкальную гостиную, а Шумилов пошел на лестницу звать полицейских, до поры не входивших в квартиру. Вместе с полицейскими за дверью стояли и понятые, старший домовой дворник и два его помощника — все трое здоровые мужики, кровь с молоком. Шумилов отметил их молодость: в дворники согласно полицейской инструкции набирали отслуживших солдат, как правило, это были мужчины лет пятидесяти и старше. Дворники же в доме Прознанского выглядели вдвое моложе. Но в ту минуту Шумилов не придал особого значения своему наблюдению.

Полковник об руку с женой и доктор с Вадимом Даниловичем тем временем прошли в дальнюю комнату, ту самую, где провел свои последние дни Николай Прознанский. Это была уютная, обставленная добротной мебелью и, в общем-то, обыкновенная комната студента. Два книжных шкафа, письменный стол, этажерка с экзотическими безделицами — камнями, раковинами, курительными трубками, портрет некоего импозантного мужчины с будто бы окаменевшим лицом, множество дагерротипов в рамках по стенам. У стены, противоположной окну, рядом с печным углом стояла заправленная металлическая односпальная кровать.

— Это комната Николая, здесь он находился во время болезни, здесь же мы его нашли в то утро… — голос Софьи Платоновны задрожал, она сделала судорожное движение и, поддержанная мужем, опустилась на стул.

На пороге появились понятые и околоточный. Они заглядывали через дверной проем, но внутрь не заходили, дабы не создавать лишней давки. Последовали привычные для этой процедуры вопросы: куда выходит окно, передвигалась ли кровать, курил ли покойный, какой табак, принимал ли Николай гостей в своей комнате? Шумилов, обойдя комнату по периметру, осмотрел окно, все еще закрытое на зиму, и присел к столу, собираясь приступить к составлению протокола осмотра и акта об изъятии личных бумаг покойного.

Его внимание привлек довольно большой, грамм на сто, конический пузырек темного стекла, аккуратно задвинутый за чернильный прибор на тумбочке у изголовья кровати и потому почти незаметный со стороны.

— Скажите, доктор, а что это такое? — Шумилов протянул Николаевскому находку. Врач аккуратно отвернул плотно притертую пробку и принюхался. Он не успел ответить, Софья Платоновна опередила доктора:

— Это пузырек с микстурой для Николаши, он ведь болел краснухой. Эту микстуру прописал Николай Ильич, и мы тщательно следили, чтобы она была принимаема вовремя. Молодежь, сами знаете, не очень-то аккуратна в этом смысле.

— И когда он принял ее в последний раз?

— Накануне с-с… — Софья Платоновна запнулась, — случившегося, то есть вечером семнадцатого. Мадемуазель Мари, гувернантка, подала их Николаше. Да вы у нее спросите.

— Видите ли, господа, — вклинился в разговор доктор, — должен заметить, что эта микстура совсем не похожа на ту, что я прописывал Николаю. У нее должен быть ярко выраженный травяной запах и вкус, а эта ничем таким не пахнет, убедитесь сами.

Шумилов взял у доктора склянку и осторожно понюхал содержимое.

— Да, действительно, никакого травяного запаха.

— Забери это для анализа, — распорядился Шидловский.

— Я сразу обратил внимание, что у микстуры нет присущего ей запаха. Да, сразу же, когда приехал утром восемнадцатого, — продолжал доктор.

— И тогда я забрала пузырек в свою комнату. — Софья Платоновна говорила словно через силу, было видно, что каждое слово ей дается с трудом.

«Это жестоко — заставлять мать переживать все заново, когда сына едва успели похоронить», — думал Алексей Иванович, но это были те сантименты, которые он никогда бы не осмелился повторить вслух. Вместо этого Шумилов спросил:

— А почему вы, Софья Платоновна, забрали пузырек в свою комнату? Почему просто не выкинули?

Женщина мелко затрясла головой, кудри, небрежно уложенные в прическу, казалось, были готовы сейчас рассыпаться:

— Я не знаю, не знаю!.. Возможно, я предчувствовала недоброе… Мне казалось будет лучше, если микстура постоит у меня, в целости и сохранности. Правда, потом, когда через два дня доктор заехал опять и увидел, что пузырька нет на месте, я вернула его на Николашину тумбочку. С тех пор он тут и стоит.

— Да, — подтвердил доктор, — в тот день должно было состояться анатомирование тела Николая, и я решил по пути проведать Софью Платоновну. У нее в силу очевидных причин было плохое самочувствие. Правда, было еще одно обстоятельство… Знаете, в моей практике подобных инцидентов, когда больной внезапно умирает без видимых причин, я не припомню, это нонсенс. Конечно, я задавал себе вопрос: правильны ли были мои назначения, нет ли тут моей вины? Понимаете? Меня это очень беспокоило. И поэтому я хотел еще раз проверить все препараты, которые принимал Николай. Не обнаружив микстуры, я справился у Софьи Платоновны и попросил вернуть флакон на место… Как чувствовал, что это может оказаться важным.

— Скажите, Софья Платоновна, — включился в разговор Шидловский, — комната стояла закрытой после смерти Николая? Мы можем быть в этом уверены?

— Нет, что вы, — смешалась Софья Платоновна. Она, казалось, совсем не ожидала такого вопроса. — Нет, мы не стали ее закрывать. В ней ночевала мадемуазель Мари.

В воздухе повис невысказанный вопрос, и тогда Софья Платоновна, будто спохватившись, пояснила:

— Наша гувернантка, мадемуазель Мари, живет на своей квартире, и каждый день приходит заниматься с детьми. В то утро, узнав страшную новость, она сразу же приехала и оставалась у нас вплоть до похорон. И ночевала в Николашиной комнате.

— Мадемуазель Жюжеван уже пять лет воспитывает наших детей, — вмешался молчавший до того полковник, — она как член семьи. Раньше она постоянно жила в нашем доме, но когда Николай поступил в университет, нагрузка мадемуазель стала существенно меньше, у нее образовалось свободное время и, с нашего согласия, она стала давать уроки в других семействах и съехала на отдельную квартиру. Но у нас она, конечно, проводила большую часть дня.

Между тем обыск продолжался. Найденные в письменном столе записки, письма, разрозненные бумаги покойного собрали в картонную коробку.

В углу комнаты стоял запертый на замок шкаф. Небольшой латунный ключик нашелся в выдвижном ящике письменного стола в лаковой палехской шкатулке.

— Это химический шкафчик Николая, — пояснил полковник. — Он последние год-полтора очень увлекался химией, все экспериментировал.

Открыв шкаф, Алексей Иванович увидел ряды баночек, скляночек, пузырьков, пробирок, колб и реторт. Здесь же были спиртовка, большой ком ваты в картонной коробке, кусок черного дегтярного мыла. В коробке из-под монпансье лежало множество бумажек, свернутых в виде медицинских конвертиков, в которых больным дают порошки в больницах. Почти все склянки были с этикетками, на которых от руки были выведены латинские названия. В шкафу Николая Прознанского хранилась настоящая химическая лаборатория, причем очень дорогая, если судить по немецким клеймам на стекле.

— М-да, — Шидловский только головой покачал, — забирай-ка все это на экспертизу, Алексей Иванович. А вы, Дмитрий Павлович, не могли бы сказать, есть ли в вашем доме морфий?

Полковник быстро и прямо взглянул в лицо Шидловскому:

— Да, есть. Но он в недоступном месте, заперт в моем кабинете. Знаете ли, когда в доме дети…

— Могли бы вы мне его показать?

— Разумеется. Прошу за мной.

Они вышли, не прикрыв дверь, и Шумилов мог слышать продолжение разговора.

— Скажите, Дмитрий Павлович, его могли взять семнадцатого числа без вашего ведома?

— Нет, однозначно нет. По целому ряду причин. Семнадцатое апреля — воскресенье, я был весь день дома, практически не выходил из кабинета. Да и гость у меня был, Леонард Францевич Польшаун, мы весь вечер провели с ним. В восемь часов подали ужин, к нам присоединилась мадемуазель Мари. Потом мы опять разошлись. Она вернулась к Николаю — весь день за ним ухаживала, а мы вернулись в кабинет. Польшаун уехал около одиннадцати часов, а Жюжеван — примерно в четверть двенадцатого.

— Есть еще какая-то причина вашей уверенности?

— Скажем так, Вадим Данилович, по роду своей службы я охраняю самые важные секреты, как других людей, доверившихся мне, так и государственные. От того, сколь хорошо я буду хранить эти секреты, зависят жизни множества людей. Если вы думаете, что в моем собственном доме, из моего собственного кабинета можно что-то незаметно украсть, то вы глубоко ошибаетесь.

В интонациях полковника проскальзывали недовольные и даже сердитые нотки. Шидловский, видимо, вызвал его раздражение. Да это и понятно: кому покажется приятной мысль о том, что ребенок погиб от яда, хранящегося в отцовском шкафу? Шумилов же, слышавший ответ от первого слова до последнего, подумал, что жандармский полковник человек, конечно, неглупый, но весьма самонадеянный.

Пока становой аккуратно упаковывал в коробки содержимое химического шкафчика (Шумилов вкладывал внутрь опись и опечатывал каждую коробку), доктор Николаевский обратился к Шидловскому:

— Господин помощник прокурора, должен заявить, что в доме должен быть еще морфий. Правда, в составе капель от бессонницы, которые я прописывал Софье Платоновне еще в начале апреля. Но там морфия совсем незначительное количество, его невозможно было использовать как яд.

— Да, это так, сейчас я их принесу, — с этими словами Софья Платоновна поднялась со стула и вышла из комнаты. Через минуту она вернулась, держа в руках аптечный пузырек с оттопыренной бумажкой, приделанной к горлышку флакона.

Шидловский внимательно рассмотрел принесенные капли. Флакон был почти полон.

— Капли заказали в аптеке по рецепту Николая Ильича, а забрала их мадемуазель Мари, это было еще числа одиннадцатого или двенадцатого…

— Скажите, а она вообще часто выполняет подобные поручения? — спросил Алексей Иванович. Как показалось Шумилову, подобные услуги не входят в число обязанностей гувернантки.

Софья Платоновна, угадав ход его мысли, поспешила дать подробное разъяснение:

— Мадемуазель Жюжеван не просто гувернантка в нашем доме. Она почти член семьи, мы ей всегда доверяли, в конце концов, на ее глазах росли наши дети. Все-таки пять лет, согласитесь, срок немалый. Она и жила в нашем доме, причем довольно долго жила. И, заметьте, на полном пансионе. Благодаря нам она заработала неплохие деньги, уверяю вас, и стала, наконец, самостоятельной женщиной. И что же тут удивительного, если ей хочется быть полезной людям, которые всегда были к ней столь расположены?

Вопрос был риторический, он и прозвучал не как вопрос. Скорее, как оправдание.

«Да, видимо, положение француженки в доме не совсем обычно, — подумал Шумилов. — Выполняет почти интимные поручения хозяйки, долгое время живет в семье… Именно она, а не мать, сидит целыми днями у постели больного Николая. А потом ее оставляют ночевать в спальне умершего. Надо будет повнимательнее присмотреться к этой даме».

Вслух он сказал совсем другое:

— Вы упомянули, что в день смерти она приехала к вам с утра. Это был запланированный визит? И о смерти Николая она узнала уже здесь?

— Нет, совсем не так, — Софья Платоновна подняла на Шидловского красные глаза и, обращаясь более к нему, а не к Шумилову, продолжала. — В тот день она должна была приехать только к обеду, потому что у нее с утра уроки в других домах. Но ее привез ротмистр Бергер, он в то утро уже побывал у нас и знал о случившемся. Так что, когда она приехала, то уже все знала.

— А в котором часу это было?

— Около двенадцати.

— Софья Платоновна, а как вообще прошло то утро?

Хозяйка дома, вертя в руках носовой платок, прерывисто дыша, начала:

— Часов около девяти я зашла в Николашину комнату. Там было очень тихо, я еще удивилась: он просыпался обычно не позже восьми утра. Раздвинула гардины и увидела, что он… неестественно так лежит… Рот приоткрыт, шея выгнута. Я дотронулась, а он уже почти остыл. Дальше я слабо помню…

— Я услышал крики, — продолжил полковник, — сбежались все, кроме Надежды, она уже в гимназию отправилась. Ну, послал за доктором, конечно. Вскоре за мной заехал ротмистр Бергер, он каждое утро сопровождает меня на службу. Но я на службу в тот день не поехал, отправил ротмистра с поручениями. А он по пути в штаб встретил на улице мадемуазель Мари и доставил ее к нам. Вот, собственно, и все.

Осмотрев остальные комнаты этой большой квартиры, упаковав найденный подозрительный флакон и сонные капли госпожи Прознанской, а также содержимое химического шкафчика и бумаги покойного, составив подробный протокол осмотра и акт изъятия, Шумилов в сопровождении полицейского отправился в прокуратуру. Шидловский задержался еще на некоторое время, уединившись с полковником в кабинете.

Остаток присутственного дня ушел у Шумилова на составление необходимых для назначения экспертизы бумаг. Химикаты и микстуры были отправлены в лабораторию Департамента полиции для исследования. Результаты можно было ждать не ранее, чем послезавтра.

Шидловский на рабочем месте так и не появился.

Утомленный писаниной и мрачными впечатлениями долгого дня, Алексей Иванович с удовольствием сбежал со службы раньше положенного. Без четверти пять он уже шагал по многолюдным питерским улицам. Теплый ветер приятно обдувал лицо, шевелил пробивавшуюся на газонах робкую траву.

«Ну, вот, — думал молодой сыщик, — морфий, кажется, нашли, а ответов не прибавилось. Но если окажется, что в склянке из-под микстуры действительно находится яд, то можно ли считать, что наливший его туда является убийцей? Кого юридически корректно следует считать преступником: наливающего яд в сосуд или подающего сосуд жертве? Если между ними сговор — все ясно, эти люди соучастники. Но если один использует другого втемную? Ничего-с, подождем, терпение и труд виновного до суда доведут…», — уговаривал сам себя Шумилов.


предыдущая глава | Великосветский свидетель | cледующая глава