home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



6

Субботнее утро начиналось замечательно. Первое, что увидел Шумилов, проснувшись, — квадраты яркого света на стенах комнаты. День обещал быть солнечным и, вероятно, теплым. Хорошо бы! Квартирка Алексея Ивановича — собственно, это были две большие комнаты в конце коридора — располагалась на третьем этаже большого доходного дома. И, хотя окна смотрели в обычный для Петербурга двор-колодец, по утрам, перевалив через крышу соседнего, не вышедшего росточком двухэтажного дома, в них заглядывало солнышко. Комната была наполнена радостным светом, и на душе у Алексея Ивановича тоже сделалось радостно.

Жил Шумилов один-одинешенек. Правда, через день являлась прислуга: намывала полы, убиралась в комнатах, относила белье прачке, выполняла несложные поручения. Столовался Алексей Иванович у квартирной хозяйки — чопорной и очень аккуратной немки, госпожи Раухвельд, чей муж, жандармский офицер, погиб от кинжала польского «жолнера» в Вильно во время мятежных беспорядков 1863 года. Вдова питала неодолимую ненависть к радикалам, нигилистам и карбонариям всех частей политического спектра; объектами ее особой неприязни были поляки и люди, говорившие с акцентом, похожим на польский. К Шумилову госпожа Раухвельд питала нечто вроде материнской привязанности, неожиданной для такой строгой метрессы. Скорее всего, женщину подкупили его вежливость и ни разу не просроченное внесение квартирной платы. Со своей стороны, Алексей Иванович не забывал хвалить ее цветы на подоконниках и пальмы в кадках. Кроме того, Шумилов всегда замечал новую посуду и скатерти на столах. Последнее обстоятельство превращало его в глазах госпожи Раухвельд почти в идеального квартиранта. В самом деле, как немного надо, чтобы тронуть сердце пожилой квартирной хозяйки!

Родители Алексея Ивановича жили в деревне, в своем большом имении под Ростовом. Матушки уже не было на свете, а в деревне отец жил с мачехой. Одиннадцати лет Алешу отдали в гимназию в Ростове, дальше было Училище правоведения в Петербурге. Так что уже двенадцать лет Шумилов жил в северной столице империи и считал себя накрепко связанным с этим городом. Здесь же, в Петербурге, жил его дядюшка по материнской линии, Филипп Андреевич Ремезов. Глава большого семейства, крупный чиновник почтового ведомства, он по-своему любил Алексея, даже похлопотал об устройстве племянника в прокуратуру. Но виделись они редко, в основном по праздникам.

В прокуратуре был неприсутственный день. В коридорах гулко звучали шаги, сонно бились об оконное стекло мухи. Степан, главный из швейцаров, проведя свой ежеутренний печной обход, перестал лязгать заслонками и затих. Хотя в Санкт-Петербург пришла долгожданная весна, в домах продолжали топить печи, поскольку остывшие за долгую зиму толстые стены еще не держали тепло. Лишь со второй половины мая над крышами домов переставал клубиться дымок, и тогда наступало время печников и трубочистов, работавших даже в пору белых ночей. За несколько недолгих летних месяцев им надлежало успеть подготовить город к новой зиме.

Субботняя тишина располагала к сосредоточенной работе. Алексей Иванович занялся воистину неблагодарным трудом — составлением задним числом протоколов вчерашних допросов. Это был, пожалуй, самый неприятный элемент работы делопроизводителя. В сословном обществе Российской империи далеко не всех лиц можно и нужно было вызывать на официальные допросы, в столице же были персоны воистину неприкасаемые. Если такая неприкасаемая фигура попадала в поле зрения следствия, ее допрос превращался в головную боль чиновников, порой даже самого министра юстиции. Составление официальных бумаг требовало большого искусства, не случайно Шидловский всячески самоустранялся от этого дела, препоручая его Шумилову. Алексей Иванович частенько вспоминал слова шефа, сказанные последним в день их знакомства: «Я буду требовать от вас исполнения обязанностей должным образом, но без небрежения к персонам».

Шумилов закончил писанину, едва только напольные часы пробили два раза. Алексей Иванович ощутил острое желание размяться, расправить онемевшую спину. Голод давал о себе знать. Да и субботний день манил на волю, в парк, под высокое небо. Убрав документы и опечатав шкаф, с легким сердцем Шумилов вышел из прокуратуры и, насвистывая, бодрым шагом направился обедать.


Пасхальное воскресенье — один из особенных дней в году, которые Алексей Иванович традиционно посвящал общению с Петербургскими родственниками. Дядюшка его, Филипп Андреевич, старший брат матери, был человек добродушный и хлебосольный, настоящий меломан, и дом его всегда был открыт для племянника. В годы ученичества Алеша проводил у Ремезовых почти каждое воскресенье, очень подружился с тремя кузинами, которые сочли своим долгом опекать родственника из провинции и «образовывать» его. Следовало признать, что столичная родня приняла деревенского родственника по-доброму и безо всякого снобизма, за что Шумилов был по-настоящему ей благодарен.

Сейчас в родительском доме оставалась только младшая, Полина. Старшие, Елена и Нина, были благополучно выданы замуж. Елена жила с мужем в Москве, а Нина приезжала с визитами к родителям, почитай, каждый день, поскольку жила на соседней улице. Настоящей душой этого теплого дома была тетушка, Анна Тимофеевна. Удивительно, как эта маленькая женщина с тихим голосом умудрялась руководить грозным Филиппом Андреевичем, да так, что он принимал это руководство безропотно и даже с явным удовольствием. Тетушка любила Алешу и всегда приструнивала своих барышень, если они «нападали» на ее любимца. Обычно, после обильного семейного обеда, когда Филипп Андреевич удалялся в кабинет «для занятий» (а попросту, чтобы всхрапнуть часок, накрывшись развернутыми «Ведомостями»), Анна Тимофеевна усаживала Алексея подле себя у камина и, занимаясь рукоделием или раскладывая пасьянс, принималась расспрашивать об учителях, о том, чем его кормят — в общем, обо всем, что составляло повседневную жизнь. Так повелось еще с ученических Алешиных времен, так продолжалось и по сию пору. Просто визиты Алексея стали реже, а темы бесед — несколько иными.

— Ну, расскажи, Алеша, как продвигается служба? Что нового? Говорят, у Прознанских горе? — начала Анна Тимофеевна.

— Кто говорит? — ответил вопросом Шумилов. Он твердо знал, что у Ремезовых не было общих знакомых с Прознанскими, а публикации в газетах о смерти Николая Прознанского были остановлены распоряжением шефа жандармов Мезенцова.

— Филипп Андреевич на работе слышал. Телеграмму там такую давали, что ли.

— О-ох, Анна Тимофеевна, на вашем примере я неоднократно убеждался, что почтовые чиновники — самые осведомленные в России люди. Можно сколь угодно долго доказывать, что нет в нашем государстве перлюстрации частной корреспонденции, нет «черных кабинетов» и нет прикомандированных к почтовому ведомству сотрудников Третьего отделения, но стоит только один раз поговорить с вами, как моментально убеждаешься в обоснованности всех подозрений.

— Ой, Лешенька, право, какие «черные кабинеты», что ты говоришь, беду на нас, стариков, накличешь! — Анна Тимофеевна только руками замахала на племянника. — Наверное, Филипп Андреевич про сына Прознанского в газете прочел.

— Ну, хорошо, будем считать, что прочел в газете, хотя в газетах ничего об этом не было, — с улыбкой согласился Шумилов. — Николай Прознанский, сын жандармского полковника Дмитрия Павловича Прознанского, восемнадцатилетний юноша, действительно скончался от отравления морфием.

Шумилов примолк, давая тетушке время обдумать услышанное. Было очевидно, что ей хочется поговорить на эту тему, но она не знает, как лучше к ней подступиться. А Шумилов помочь не спешил.

— Морфий — самое безобидное лекарство, какое только можно придумать, — убежденно сказала Анна Тимофеевна. — Почти как горчичник или малиновое варенье. Вот если глазные капли закапать, то в обоих глазах такая резкость сразу образуется! Морфий ото всего можно использовать: и от зубов, и от мигрени, и при воспалении уха. А юноша покойный, часом, не по неосторожности отравился?

— Боюсь, что нет. У Прознанских существовали необычные отношения в семье — мне, во всяком случае так показалось. Странно положение француженки-гувернантки. С одной стороны она как бы член семьи — пьет с полковником и его адъютантом чай в кабинете, обедает за одним столом, ухаживает за больным старшим сыном и даже присутствует на встречах с друзьями, сугубо мужских встречах, заметьте. А с другой стороны — ходит по хозяйкиным поручениям в аптеку, как простая служанка. Да и вообще непонятно: зачем нужна гувернантка в семье, где дети выросли? Ну, разве что младшей девочке, ей двенадцать лет, — с сомнением произнес Алексей.

— Ну, то, что в аптеку сходила — эка невидаль, тоже мне, нашел барыню! В конце концов, не на конюшню же ее отослали! Может, ей как раз по пути было! — отозвалась тетушка.

— Мне трудно судить, у меня гувернантки не было, — отшутился Алексей. — Но вот вы скажите, тетушка, у кузин ведь были гувернантки?

— Да, были, конечно. Без них девочкам никак нельзя.

— А они и жили в вашем доме?

— Нет, в этом не было нужды. Они приходили на урок и уходили после. Водили девочек на прогулки. Сопровождали в поездках, когда требовалось.

— А почему они у вас не жили? Ведь девочек было трое…

— Я же говорю, Лешенька, — с нажимом произнесла тетушка, — в этом НЕ БЫЛО НУЖДЫ. Ты же сам говоришь — речь идет о девочках. Должен понимать, чай, не мальчик уж… — Анна Тимофеевна внезапно замолкла и с невозмутимым видом вернулась к позабытому было пасьянсу.

Такое неожиданное пробуждение интереса к картам смутило Шумилова. Он задумался и с немалым удивлением понял, что слова тетушки на самом деле были куда многозначительнее, нежели казались на первый взгляд. Неужели особое положение Жюжеван в доме Прознанских диктовалось тем, что в семье росли два юноши? Бросив на Алексея быстрый взгляд, тетушка решила помочь недостаточно быстрому мыслительному процессу молодого родственника:

— Видишь ли, Алеша, тебе простительно не понимать нюансов, ты вырос в несколько другой обстановке, чем молодые люди нашего круга, но ведь это старо как мир! Посуди сам: любая мать, у которой подрастает сын, рано или поздно задается вопросом: как мальчик войдет в мир… взрослых удовольствий? Согласись, лучше, если это произойдет дома, с проверенной здоровой женщиной, разумной, образованной. Пусть это случится, так сказать, на глазах, метафорически, конечно, нежели неизвестно с кем… Вернее, известно — в этих вертепах. Это безопаснее во всех смыслах: мать будет знать, что ее сына не отравят в борделе, не ограбят, не опоят, не заразят, наконец, гадкой болезнью. Разумеется, для этого подбираются женщины с опытом. Гувернантки в этом плане — самый подходящий вариант. Они образованны и могут увлечь юношу, к тому же зависимы от хозяйского расположения, нуждаются в средствах, в рекомендациях для последующей работы, а значит, не станут болтать лишнего. Многие и идут на это по договоренности с мамашами.

Алексей представил, что таким «вариантом» могла быть, по замыслу Софьи Платоновны, и Жюжеван, и от этой мысли Шумилову стало неприятно.

— А что, эта француженка, — словно прочитав его мысли, спросила тетушка, — хороша собой?

— Ну, не то, чтобы уж очень хороша… — замялся Шумилов, пытаясь подобрать правильное определение, — но… Да, в общем хороша, хоть и годится сыну Прознанских в матери. Тетушка, а в газете, которую прочел Филипп Андреевич, что-нибудь говорилось о Жюжеван и покойном Николае Прознанском?

— Ну, что ты, Алеша, кто же станет о таких вещах рассказывать? Это стараются сделать тихо.

Разговор потек в сторону — об общих знакомых, о небывало дерзком преступлении Веры Засулич и ее недавнем оправдании, о дачных планах и прочее и прочее. Но Шумилов то и дело мысленно возвращался к услышанному от тетушки. Житейский взгляд опытной женщины на «несуразности» в семье Прознанских, которым Алексей Иванович не мог найти объяснения, поставил все на свои места. Во всяком случае, предположения Анны Тимофеевны нуждались в проверке.


предыдущая глава | Великосветский свидетель | cледующая глава