home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


13

Рахарио оглядел себя в зеркале.

Длинный сюртук со стоячим воротником сидел хорошо, подчеркивая узким кроем контуры его стройного, удлиненного тела. Сюртук, как и брюки, был белый, застегнутый на золотые пуговицы и так искусно вышитый золотыми нитками, что вышивку можно было заметить, лишь когда он двигался в свете лампы и ткань поблескивала. С красной перевязи на поясе свисали керис, священный кинжал его предков, унаследованный им от отца, с изогнутым, как серебряное пламя, лезвием, и пистолет, без которых он никогда не выходил из дому.

Он не носил головных уборов, не терпел ни шляпы, ни тюрбана, ему необходимо было постоянно ощущать в волосах вольный ветер. И начищенные до блеска коричневые туфли по европейской моде стесняли его: с ними он не чувствовал почвы под ногами. Однако выходить без них он не мог.

Он огладил бороду: аккуратная и ухоженная рама вокруг рта и подбородка еще больше оттеняла резкость его черт, делая его старше. Внушая уважение.

На середине этого жеста он вздрогнул: шрам на руке и шрам на ноге сегодня целый день давали о себе знать тянущей болью. Виной было то ли неосторожное движение, когда он вел корабль назад в Сингапур, то ли погода.

– Тебе непременно нужно туда пойти сегодня?

Сдвинув брови, он взял два массивных, роскошно украшенных золотых кольца и надел их на пальцы – с рубином на левую руку, с ониксом на правую. Красный как кровь. Черный как ночь.

– Тебя так долго не было, и всего-то пару дней как вернулся.

– Вампоа, важный для меня человек, – только и сказал он и отвернулся.

Лилавати сидела на плетеном стуле, на лбу ее горела красная точка, знак замужней женщины. Край сари откинут, чоли задрано вверх: у тугой груди она держала младенца.

Харшад. Рахарио было трудно удержать в памяти это имя. Малышу было месяца два, Рахарио не знал точно сколько. Он был в море, когда ребенок родился.

Не то чтобы нагота была ему чуждой, женщины оранг-лаут издревле кормили своих грудничков так же открыто, как это делала Лилавати; однако ее вид был ему неприятен, и он отвернулся.

Должно быть, Лилавати прочитала это по его лицу: звон ее бесчисленных золотых браслетов, шорох шелка подсказали ему, что она быстро укрыла грудь и ребенка краем сари.

Ее темно-карие большие глаза, окаймленные густыми ресницами, временами напоминали ему коровьи, такие же покорные, такие же терпеливые. Еще она походила на мать-землю со своей темной, влажной от пота кожей, со своим телом, которое было одновременно и сильным, и мягким, и пышно округленным. Настолько укорененная в земле, что ничто не могло вывести ее из равновесия.

Довольное бульканье у его ног заставило его взглянуть вниз. Маленькая девочка сидела на полу, ее густые черные волосы блестящим шлемом обрамляли личико, круглое, как у матери, и толстощекое. Она робко улыбалась ему и тянула ручки к его штанине – видимо, чтобы ухватиться за нее и подняться на ноги. Феена. Не прошло и года после свадьбы, как она родилась, когда он был в море, где-то за островом Серам. Зачатая, как и ее брат, из голого инстинкта и чувства долга, с безразличием, а может, даже и с некоторым презрением. Но не из страсти и уж тем более не из любви.

Его мина омрачилась, и он отступил на шаг.

Улыбка на младенческом лице погасла; задрав попку вверх, девочка оттолкнулась от пола, потопала к матери и зарылась лицом в складки ее сари.

Рахарио сунул в карман сигарницу из черепахового панциря, оправленного в золото. Новая привычка вошла у него в обычай. Вчера он тоже отозвался на приглашение, чтобы не оставаться дома.

– Я распорядился, чтобы мне устроили отдельную спальню. Внизу. На следующей неделе придут мастера.

Лилавати промолчала и даже глаз не подняла, сосредоточившись на младенце.

Он не видел, как слеза скатилась по ее щеке, когда его шаги удалялись.


Удушающе жарко было в тот вечер.

Шелк вечернего платья, сиреневого, как цветок гелиотропа, прилипал к спине Георгины, хотя она сидела прямо, на ширину ладони отделившись позвоночником от спинки стула, и длинные ее панталоны и нижние юбки так же влажно приникали к коже бедер. Но хотя бы кринолин из китового уса, новейшая мода из Европы, приносил, несмотря на свою тяжесть, некоторое облегчение, неся на себе груз тяжелой шелковой юбки и отстраняя ее от тела. При ходьбе он покачивался, а когда она садилась, он слегка приподнимался впереди и всякий раз впускал под подол немного воздуха.

Она принялась было обмахиваться веером, но сама себе показалась при этом глупой и сложила вещицу, положив ее на колени. Она сидела, являя собой стереотипную картинку с изображением европейской дамы, которая в тропиках мучается от неизбывной жары и, одинаково утомленная и раздраженная, смертельно скучает. Лучше бы она осталась дома.

Она тоскливо бросила взгляд через плечо, в ночь.

Было еще светло, когда они вошли в эти прославленные сады через китайские ворота. Пальмы и огромные деревья давали тень, а гигантские водяные лилии, подарок сиамского короля, плавали по озеру, их наполненные цветочные горсти белели или розовели в сумерках, а широкие листья давали место множеству водных птиц.

Дом располагался в лабиринте из живой изгороди и среди дорожек, вьющихся сквозь волшебно подрезанную и цветущую зелень. Изящный, как павильон, несмотря на впечатляющие размеры, воздушный благодаря множеству окон и арок, он парил на колоннах, под которыми протекали водяные каналы, цвели лотосы и посверкивали красновато-золотые тела рыбок.

Теперь лампионы и фонари вырезали из тьмы силуэты столь же изящных азиатских павильонов, окруженных тщательно взлелеянными деревьями, живыми изгородями и цветочными клумбами. Крик павлина перекрывал стрекот цикад, нежный плеск и журчание ручьев. Тени кустов, подстриженных на проволочных каркасах в виде драконов и дельфинов, слонов, собак и крокодилов, пробудились к жизни. Сказочная страна между востоком и западом. Царство волшебства, созданного из неисчерпаемого богатства природы безграничной фантазией человеческих рук.

Ах Тонг любил этот сад, открытый для свободного посещения публики в китайский Новый год; Георгина с нетерпением ждала утра, чтобы подробно рассказать ему обо всем.

Неподалеку от нее взорвался хохот мужчин. Пары крепкого спиртного тяжело висели в воздухе, смешиваясь с мужским потом, едким дымом сигар и курительных палочек; наверняка пройдет еще некоторое время, пока будет сервирован ужин. Георгина поймала извиняющийся взгляд Пола, прежде чем мистер Гилмен из Гамильтон, Грей и Ко и еще один коммерсант из Швейцарии снова втянули его в оживленный разговор о клане Конгси, строительстве портового дока и налогах на опиум.

Разговоры, которые Георгина обычно с удовольствием слушала, хотя и знала, что ее мысли по этому поводу не обладали никакой ценностью.

– Сравню ли с летним днем твои черты? – Мужской голос, низкий и мелодичный, с безупречным английским, но с несомненным оттенком китайского происхождения. – Но ты милей, умеренней и краше.

Георгина запрокинула голову и засмеялась.

– Сразу заметно, что мы с вами недавно познакомились, мистер Хоо. «Умеренней летнего дня» меня не назвал бы никто из тех, кто знает меня ближе!

Его борода смоляной черноты, длинная и тонкая – два крысиных хвоста – весело тряслась.

– Ваш весьма ценимый мною мастер Шекспир назвал бы, мадам. Вы позволите?

Георгина кивнула, и он опустился на стул рядом с ней.

Для китайца он был рослым, но не так высок, как Ах Тонг. Хотя он был лет на двадцать старше ее, его удлиненное лицо с высоким лбом было гладким, как бледно-желтый фарфор. Глаза под высокими, тонкими дугами бровей, узкие и словно нарисованные тушью, могли бы показаться грозными, если бы не добродушное лукавство с заметной толикой шарма, вспыхивавшее в них.

– Прошу вас, мадам, называйте меня просто Вампоа, как и все в Сингапуре. Вампоа, по месту моего рождения в Кантоне.

Без лишних церемоний он взял ее руку и поднес к своим губам. Хотя по китайской традиции он сохранял выбритый лоб и длинную заплетенную косицу, однако носил фрак, как и его европейские гости. Лишь горстка китайских тауке, присутствовавших на этом вечере, придерживались своей моды из мягко опадающих брюк и шелковых рубашек с длинными рукавами.

– Причислить к моим гостям сегодня вечером даму такой очаровательной внешности – это самая большая ценность в моем скромном доме.

Писанные маслом английские ландшафты покрывали стены наравне с китайскими рисунками тушью, свитками с иероглифами и обрамленными оттисками портретов семьи Ее Величества королевы Виктории. Итальянские вазы, японская резьба и китайский фарфор стояли на английских и азиатских предметах мебели рядом с резьбой по нефриту и статуями с Дальнего Востока и из Европы. В этом доме, где окна были застеклены немецкими витражами, полы выложены узорными керамическими плитками из Англии, а время отбивали французские часы.

Среди этого изобилия искусства и курьезов Георгина казалась сама себе еще одним декоративным объектом, временным экспонатом для украшения вечера. Она догадалась, что Пол упросил ее пойти с ним именно для этой цели, по тому, как собравшиеся джентльмены оглядывали ее: капитан Маршалл, сингапурский агент навигационной компании Peninsular & Oriental Steam, мистер Данмен, начальник небольшого полицейского подразделения города, мистер Керр из Керр, Уайтхед и Ко, господа Запп и Риттерхаус. Они смотрели на нее без намека – впрочем, один-другой взгляд украдкой относился и к ее декольте – скорее уважительно и с любованием, в первую очередь хозяин дома.

Георгина подняла бровь:

– Если присмотреться, я сегодня единственная дама на этом вечере.

Вампоа звонко рассмеялся и похлопал ее по руке – более отечески, нежели галантно.

– Мудро и истинно сказано, мадам. И к тому же остроумно! Мистеру Бигелоу и впрямь можно только позавидовать.

– Мистер Вампоа! – Мистер Дафф, банкир, жестом подзывал его к группе мужчин: – Идите сюда, нам требуется ваше ценное мнение!

Вампоа глубоко вздохнул:

– Что пользы такому человеку, как я, от поэзии вашего присутствия, если банальная проза коммерции вторгается между нами? Простите меня, мадам.

Еще одним поцелуем руки он простился с ней и влился в толпу гостей.

Пол кивнул ей с довольной улыбкой, как будто хотел сказать: Молодец, справилась с задачей.

Вампоа был значительной персоной в Сингапуре не только как коммерсант, но и как консул Китая, России и Японии. Он был богат чуть ли не безмерно, так говорили; по крайней мере богат настолько, что мог позволить себе послать одного из своих сыновей на учебу в Эдинбург.

Он приехал из Китая молодым парнем, чтобы работать в лавке отца, который у лодочного причала неподалеку от китайских складов продавал мясо, овощи и хлеб. Лавочка в руках Вампоа после смерти его отца разрослась в империю, когда он стал снабжать всем необходимым корабли военно-морских сил Великобритании. Ледник, смело сконструированный с его коваными балюстрадами, входил в состав этой империи так же, как плантации и преуспевающая пекарня на Хавлок-роуд; никому не повредило бы поддерживать с Вампоа добрые отношения.

Георгина ответила на улыбку Пола, но он уже снова углубился в деловой разговор.

Между мужских голов, взаимно кивающих друг другу, поворачивающихся в разные стороны, запрокидывающихся в смехе, вдруг на долю секунды открылся вид на противолежащую дверь.

В дверном проеме стоял мужчина, одетый как малайский князь, белизна его сюртука резко оттеняла его кожу, коричневую, как пальмовый сахар. У него было жесткое, неумолимое лицо, твердым казался и его рот. Глаза же, черные и блестящие, как расплавленный оникс, смотрели растерянно.

Как будто он не был уверен, туда ли попал. Или как будто заблудился и не может найти обратной дороги.

Сердце Георгины замерло.

Головы джентльменов заслонили ей вид всего лишь на один взмах ресниц.

Но в дверном проеме, когда она снова смогла посмотреть туда, было пусто.

Георгина задыхалась, каждый вдох давался ей с невероятным трудом, сердце молотком стучало в груди. На подгибающихся коленях она поднялась со стула.

Никто не обратил на нее внимания; только один из китайских мальчиков, одетых в черные брюки и белые рубашки, которые раскачивали опахала и следили за тем, чтобы у гостей не было недостатка в спиртном, бросил на нее удивленный взгляд, когда она, нетвердо ступая, перешагнула через порог.

Воздух влажным горячим платком лег на ее кожу, на ее легкие. Спотыкаясь в траве, она перешла через дорожку, посыпанную гравием, на котором несколько раз оступилась на высоких каблуках, на газоне остановилась, запыхавшись, чуть не всхлипывая.

Целый день сегодня ей было не по себе. Она таскала какую-то тяжесть в конечностях, а голова казалась пустой и легкой. Это была не ясная легкость, а хмельная, запутанная, как после избытка шампанского. И что бы она ни пила и ни ела, ничто не могло стереть с ее языка привкус соли и водорослей.

Она глубоко втянула ноздрями влажный воздух, пропахший сладким ароматом цветов, травой, листьями и морем, хотя они уехали довольно далеко от него вдоль длинной улицы, обсаженной бамбуком, размашистыми пальмами и дикими миндальными деревьями, стволы которых были увиты вьющимися растениями и орхидеями, и защищенной живыми изгородями из дикого гелиотропа.

Сад пел. Не только птицы, которые чирикали и свистели где-то в листве, а может быть, и в вольерах. Не только цикады, лягушки, павлины. Нежная, мягкая песня исходила от тысяч листьев и звучала, как ропот моря. Как шепот ветра над водой, и душа Георгины подпевала всем этим голосам – чувство, которого она не испытывала очень давно.

Постепенно сердце ее успокоилось, дыхание перестало быть напряженным. И она обернулась еще до того, как учуяла табачный дым.

Осколки белого полотна, выломанные из стеклянного двувластия ночи и света ламп. Наполовину в тени, наполовину на свету – массивный профиль, который был ей когда-то знаком, словно вырезанный из тропической древесины, зачищенной наждаком и отполированной.

Сильный поток объял ноги Георгины, сорвал ее с места, понес к нему.

– Это правда ты, – прошептала она, убежденная, что при следующем ее шаге он снова растворится в воздухе как фата моргана. Скроется, как пугливое морское существо.

Глаза его под тяжелыми дугами бровей были устремлены на тлеющий кончик тонкой сигары. Напряжение, которое заряжало воздух меж ними, выдавало, что он осознает ее присутствие.

Семь лет. Почти семь лет прошло.

Время обострило и ожесточило его черты. Возможно, причина крылась в бороде, которая обрамляла его лицо и придавала ему что-то высокомерное, жестокое.

– Где ты был? – тихо спросила она, а внутри клокотало счастье и волшебство. И она пошатнулась от страстной тоски, поднявшейся в ней бурной волной.

Следующий шаг она сделала в пустоту, когда поняла, что совсем не море отняло его у нее. Она оступилась и нашла опору во внезапно вспыхнувшей в ней ярости.

– Где ты был? Все это время? – прошипела она со злобой, которая отражала огонь, загоревшийся в ее теле. – Где ты был, когда я ждала тебя, надеялась и боялась за тебя?

Он поднял взгляд, но смотрел мимо – куда-то в неопределенную точку за ее спиной.

– Не так уж и долго ты страдала. Ровно столько, чтобы броситься на шею другому.

Его голос тоже стал жестче, с металлическим отзвуком, словно звон клинка. К лицу Георгины прилила кровь.

– У меня не было выбора, – прошептала она.

Сыну нужен был отец. Была нужна фамилия.

Она подыскивала слова, чтобы рассказать ему об этом.

– Конечно, не было. – Его глаза вонзились в нее, черно-блестящие, как небо в безлунную ночь. – Рано или поздно ты должна была пойматься в сети собственной лжи.

Кровь отхлынула от ее лица, ушла в глубину тела и взбурлила там пламенем гнева.

– Я никогда не обманывала тебя. И никого не обманывала.

– Называй это как хочешь. – Он подступил к ней и остановился в позе, которая казалась угрожающей, и голос его был плоским и хриплым. – Пусть я всего лишь грязный оранг-лаут. Но у меня есть своя гордость. Своя честь.

Георгина искала в его лице прежнего Рахарио – и не находила. Кто-то чужой скрывался в шкуре ее морского любимого. Она хотела отшатнуться, но его запах, этот родной, незабываемый запах, по которому она так тосковала – запах моря и водорослей, кож и корицы, обостренный курением, так и повлек ее к нему. Его лицо скользнуло мимо – так близко, что его борода чуть не коснулась ее щеки, и тепло его кожи опалило ее.

– Твой оранг-путих проклянет тот день, когда сделал тебя своей женой, – прошипел он над ее ухом. – Твой отец проклянет тот день, когда зачал тебя. Я заберу у тебя все, что тебе мило и дорого. А когда управлюсь с тобой, ты пожалеешь, что когда-то меня повстречала.

Он резко повернулся, бросил недокуренную сигару в траву и пошел вон ровными, сильными шагами, пока ночной сад не поглотил его.


Пол постарался подавить раздражение, что этот вечер, на который он возлагал такие надежды, закончился для него преждевременно. Еще до ужина и до выступления малайской танцевальной группы, которая была объявлена главным событием вечера.

Но его тревога за Георгину перевесила. Безмолвная и бледная, она сидела рядом с ним в паланкине, глаза ее были большие, неподвижные и такие темные, что казались почти черными. Рука под его ладонью была холодна, а на коже, казалось, потрескивало напряжение, и это ставило его в тупик.

В знаменитых садах Вампоа она будто встретила привидение.

Дух прошлого, на которого он успел бросить лишь беглый взгляд, наискосок от дверного проема, сбоку. Белый костюм как осколок кости с острыми краями. Коричневое лицо, тяжелая линия подбородка, жесткие контуры. Но губы неожиданно мягкие, красиво очерченные, чувственные.

Словно лезвие ножа пронзило его между ребрами.

Он старался, чтобы по нему ничего нельзя было заметить – в этот вечер. И в следующие дни.

Однако с тех пор он смотрел на Дункана другими глазами.


предыдущая глава | дископлан-2Время дикой орхидеи | * * *







Loading...