home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


18

Ночное индиго выцвело до блеклой голубизны, лишилось силы и в конце концов сменилось нежным золотом, возвестившим восход солнца.

Из дымных сумерек вылущились кроны деревьев, в которых птицы заголосили в знак приветствия утру. Выдра потягивалась на берегу реки, выгоняя сон из конечностей, а потом беззвучно скользнула в воду, чтобы поймать первую рыбу.

Дом Кулит Керанг тихо стоял, еще сонный, в своем гнезде из деревьев и кустарника, окутанный дымкой нового утра. Все еще спали, даже трое детей. Лишь нянька по привычке проснулась рано и заспанно щурилась в бледный свет нового дня и ждала, когда маленькая Шармила приступит к своему утреннему реву, чтобы можно было перепеленать ее и отнести к матери в постель на кормление.

На кухне между тем уже некоторое время все кипело. Когда туан был дома, он завтракал рано. Завтракал не пышно, но выбор разных блюд в небольших количествах означал большую работу в ранние часы.

– Готово, – простонал повар и вытер поперечные борозды на коричневом лбу, что со временем пролегли у него под грузом его обязанностей.

Он удовлетворенно разглядывал горки фруктовых и овощных очисток, рыбных голов и костей; тут же Бунга с тяжело нагруженным подносом вышла, чтобы отнести его на веранду.

Раскаленный воздух кухни был насыщен ароматами. Сочного, сладкого манго и нежных личи; крепкого кофе, свежеподжаренной рыбы и сваренных с чесноком крабов, огненного овощного карри. Тонкого, пахнущего жасмином риса.

– Адух, – растерянно ахнул повар. – Рис забыл. – Он развернулся: – Девочка! Быстро! Догони Бунгу, отнеси ей рис!

Девочка утопила в тазу горшок, который мыла. Тщательно вытерла руки, красные и разбухшие от горячей, выщелоченной воды. От жары покраснели и щеки на ее узком личике, сбегающем к острому подбородку, как лепесток кембойи. Для верности она вытерла руки еще и о саронг, прежде чем взять миску с дымящимся рисом.

– Быстро, быстро! Поторопись! Как бы туану не пришлось ждать! – подгонял ее повар. – Да не урони по дороге!

Быстрыми, но осторожными шагами девочка семенила вдоль веранды, которая вела с кухни к дому.

Краем глаза она заметила силуэт, который поднялся из реки.

Она остановилась, присмотрелась. Ее глаза, блестящие черные миндалины на бледном лице, расширились. Она помедлила лишь чуть-чуть, прежде чем поддаться искушению, скользнула за колонну и стала подсматривать из-за нее.

Она знала, что туан ходит плавать в реке еще затемно, хотя ни разу не видела этого своими глазами. Повар говорил, что туан должен нырять в реку каждый день, иначе погибнет, как рыба, выброшенная на сушу, ведь он как-никак больше морское существо, чем человек. Поэтому и сердце у него такое холодное, как у рыбы, добавлял он. Бунга возражала ему: туан, дескать, тигр, столь же дикий, сколь и раздражительный и агрессивный. Это, дескать, видно уже по тому, как он обходится с госпожой и с собственными детьми. Туан отнюдь не стадное животное; и такому одиночке, как он, было бы лучше вообще никогда не жениться.

Про себя девочка не соглашалась ни с одним из них. Туан был как мангостан: его несъедобная, колючая оболочка оберегала мягкое сердце. Девочка сразу увидела это в его глазах – тогда, когда он ее спас. Сердце, спрятанное у него в глубине, – бесценное сокровище, принадлежащее ему одному.

Темной, как кора корицы, была его кожа, мокрая и блестящая в мягком утреннем свете, когда он выходил из воды; вода капала с него, стекала с его волос, с его бороды. С мечтательным блеском в глазах девочка любовалась его стройным, мощным телом, жилистыми, сильными конечностями. Ее взгляд упал на его член, темный, опасный и обетованный, и пылающие пятна на ее щеках, уже начавшие было остывать, опять разгорелись.

Но отвести взгляд она не могла.

Он отряхнулся, как выдра, рассыпая блестящие капли воды, перед тем как нагнуться к вещам, при этом на спине его играли мускулы, и он повернулся к ней своим совершенным, полукруглым, тугим седалищем. Все ее внутренности затрепетали; теплота разлилась по всему ее телу и просочилась в лоно; во рту пересохло.

Она сглотнула.

Она не чувствовала жар миски, но нервные окончания ее кожи били тревогу. Мускулы рук задрожали, гладкий фарфор выскользнул из пальцев и разбился об пол.

Со слезами она уставилась на кучку дымящегося риса, на путаную мозаику из острых осколков нефритово-зеленого, розового и голубого… Она нагнулась, чтобы собрать осколки.

– Ай-и-и-и! – К ней подбежал повар. – Я же говорил, будь осторожна! – Он влепил ей затрещину по затылку ладонью, и она всхлипнула. – Растяпа!

Набежала струя сквозняка, дуновение речной воды, в нем порхали крошечные капли, и рука повара, занесенная для следующей затрещины, была резко остановлена.

– Не смей! – Мужской голос, низкий, раскатистый и грозный. – В этом доме никого не бьют!

– Но, туан… – Его протест звучал жалобно; сильная кисть стиснула ему руку до самых костей.

– И уж тем более из-за какой-то миски риса! Если я еще раз увижу, как ты бьешь девочку или еще кого-то, тебе придется собирать вещи и уходить!

– Да, туан, – выдавил из себя повар. – Извините, туан. Больше не повторится.

Он вздохнул, когда туан его отпустил, и стал тереть себе руку. Но не утерпел – когда-то это следовало сказать:

– С этой малявкой просто беда, туан, – вырвалось из него. – Она послушная и делает все, что ей скажешь. Не ленится, старается. Но она такая рассеянная, спит на ходу с открытыми глазами. И ужасно неловкая. Не поверите, туан, казалось бы, такое изящное создание! Но я уже со счету сбился, сколько посуды она перебила с тех пор, как появилась у нас. Она не годится для кухни, туан!

Темные глаза Рахарио остановились на девочке, а та стояла, понурив голову; ее длинная, туго заплетенная коса, черная как смола, свисала с плеча поверх кебайи.

– Это правда? Ты много разбиваешь? Невзначай?

Девочка медлила. Она боялась правды и не хотела врать.

Но кивнула.

– Покажи мне руки.

Она опять помедлила, потом разжала пальцы, судорожно стиснутые в кулачки, и протянула туану. Она плавилась от стыда, когда он со всех сторон разглядывал ее покрасневшие и потрескавшиеся ладони, ее ногти – мало того что в трещинах, еще и обкусанные. И таяла от блаженства, ощущая свои ладошки в его больших, теплых руках. Они были мягкие, лишь в некоторых местах покрытые твердыми, шершавыми мозолями.

– Эти руки не для кухонной работы. – Он отпустил ее. – А ты умеешь обращаться с иголкой и ниткой? Шить умеешь?

Она горячо закивала. Да, это она умеет, она научилась этому еще в раннем детстве.

– Смотри мне в глаза, когда я с тобой говорю.

Это прозвучало как приказ, но не зло, и девочка подняла голову. Ее взгляд пугливо блуждал по штанинам туана, мокрым на коленях и бедрах, по тонким линиям темных волос, которые тянулись вверх по его рельефному мускулистому животу. По его гладкой, твердой груди, на которой еще не высохли капли воды, к лицу.

Еще никогда она не видела его так близко; с тех пор как он тогда забрал ее с корабля и накормил супом. Первое время он несколько раз заглядывал в жилище прислуги или на кухню, чтобы удостовериться, что с нею все в порядке, что она не испытывает недостатка ни в чем, но с тех пор она видела его лишь издалека. Когда выплескивала помои и набирала свежей воды или выносила отбросы. Он казался одиноким, когда стоял в саду и смотрел на реку; одиночество, которое она хорошо понимала.

Он был старше, чем запомнился ей с первой встречи. Глубокие складки тянулись от уголков рта вниз, теряясь в бороде; тонкие морщинки веером расходились от глаз, которые испытующе разглядывали ее.

Она покраснела до корней волос.

– Может быть, у меня найдется для тебя другая работа. Идем со мной. – Кивком он приказал ей следовать за собой. – А себе на кухню присмотри в городе какого-нибудь парня, – бросил он через плечо повару. – Возьми хоть двоих!

– С… спасибо, туан, – заикался повар смущенно, но счастливо. – Большое спасибо! Великодушно с вашей стороны!

Широкими шагами туан шагал впереди; девочка едва поспевала за ним, все-таки она была на две головы ниже его.

Бунга, которая стояла на веранде у накрытого стола наготове, чтобы обслуживать туана, бросила в ее сторону разгневанный взгляд, который откровенно говорил:

Ну что ты там опять натворила?

Туан обвел ее вокруг дома, ко входу с торца.

От волнения девочка перестала дышать, входя за ним в дверь; она еще никогда не была в этом доме; тут же у нее открылся от изумления рот, когда она увидела все, что было в этом просторном высоком помещении. Огромная кровать, на которой могли бы уместиться несколько человек. Ослепительно белые простыни, которые с виду были прохладными и гладкими. Полированное дерево чудесной мебели.

Столько света, столько воздуха.

Туан открыл одну из трех дверей и подозвал ее. В маленькую комнату, предназначенную для одежды; никогда бы она не подумала, что у кого-то могло быть столько рубашек и брюк, сюртуков и обуви.

– Вот для этого ты мне и понадобишься. До сих пор это было обязанностью Кембанг, но она будет рада, если ты возьмешь на себя часть работы. Тебе придется поддерживать здесь порядок. Убирать и развешивать вещи, когда их принесет доби-валлах, и отдавать ему в стирку белье. Следить за тем, чтобы не было оторванной пуговицы, и не разошелся ли шов. В случае чего устранять непорядок. Справишься?

Девочка кивнула; голова ее закружилась от непостижимого счастья.

Уголок его рта приподнялся:

– А говорить ты умеешь?

Крохотная улыбка заиграла на ее губах:

– Да, туан.

– Да – ты можешь говорить? Или да – ты справишься с этой работой?

Ее улыбка стала чуть более обозначенной:

– Да, туан. И да, туан.

Его губы тоже дрогнули:

– И имя у тебя тоже есть?

Пока она обрела способность говорить, пока научилась немного понимать по-малайски, никто уже больше не спрашивал, как ее зовут; с тех пор она так и оставалась просто Девочка.

– Мей Ю, – еле слышно ответила она.

Его брови пришли в движение, когда он обдумывал это.

– Драгоценный нефрит? Или красивый нефрит? Ведь именно это означает твое имя?

Она кивнула. Ее светлая кожа, ее тонкие черты стоили много денег тем людям, что купили ее у родителей и увели на корабль.

– Хорошо. – Он кивнул ей, взял наугад какую-то из белых рубашек и надел на себя. – Если будут вопросы, обращайся с ними к Кембанг. Она же выдаст тебе все для шитья.

Она набрала воздуху, чтобы ответить, но тут мужество покинуло ее. Говорить по-малайски ей было трудно: она много слышала на этом языке, но говорить на нем ей почти не приходилось.

– Что?

– Тысяча… тысяча спасибо, туан. Вы не пожалеете… про это.

Его губы снова дрогнули:

– Я надеюсь.

Он просто ушел, оставив ее одну. В своей спальне. Среди своей одежды.

С колотящимся сердцем Мей Ю ждала, что кто-нибудь прибежит и скажет, что ей нечего здесь зевать без дела – и прогонит ее на кухню. Но никто не приходил.

Она осторожно огляделась, стоя в проеме двери. Вокруг не было ни души.

Она медленно обошла полки, запоминая, где что лежит и как сложены предметы одежды. Осторожно провела рукой по стопке рубашек, по искусно вышитому жакету, лишь кончиками пальцев, чтобы не повредить тонкие ткани своими изработанными руками. Ее взгляд упал на большой короб, который стоял в углу на полу и до краев был наполнен скомканными вещами: белье в стирку, для доби-валлаха.

Она тайком огляделась, действительно ли никто не видит.

Мей Ю взяла из короба рубашку, которая лежала сверху, и прижала ее к лицу. Глубоко втянула запах соли и водорослей, промокшей и высохшей на солнце кожи и влажной меди.

Тогда, в том мрачном корабельном трюме, он смотрел на нее сверху вниз словно великан; он казался таким большим, что без усилий мог бы достать с неба солнце, если бы потянулся к нему, мог нагрести в ладони звезд. Его голос звучал приветливо, как крепкий чай, и так успокоительно, хотя она понимала не все, что он говорил.

Он подобрал ее с полу, словно увядший цветок, унес с корабля как героический воин принцессу. Всю дорогу держал ее на руках – и на борту другого корабля, и в повозке, пока не привез сюда.

Когда она прижималась лицом к его груди, ее окутывал этот запах, который разбавил ее страх, смыл ее стыд. Дал ей непостижимое, непомерное чувство, что она спасена.

Что ее больше никто не обидит.


III Пропали 1865 –1871 | дископлан-2Время дикой орхидеи | cледующая глава







Loading...