home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


19

Георгина глубоко вздохнула. Этот вязкий, сырой воздух, с которого чуть не капало, едва освеженный сильным бризом, подсаливал сочно-пряный запах листьев, оглушительно сладкий аромат цветов. Она наслаждалась потом, который покрыл ее кожу влажной пленкой, приклеивая ткань по всему ее телу и капельками собираясь на лбу и крыльях носа.

Она блаженно жмурилась, глядя в синее небо – в Англии сила излучения никогда не достигала такой синевы. Ее глаза упивались насыщенной зеленью деревьев, яркими красками соцветий и напитывали ее душу. Даже лесок, превратившийся за это время в джунгли, который она когда-то любила, а позднее избегала его, имел для нее теперь приветный вид; она снова была дома.

– Ты уже устроилась? – осведомился Гордон Финдли.

– Да, спасибо. – Георгина прихлебывала чай.

– Места хватает? И… всего остального?

– Конечно. – Она опустила взгляд.

Георгина не хотела показать, как она рада опять жить в Л’Эспуаре. Ее отец не понял бы этого; даже ему было очевидно, насколько тесен и беден этот дом по сравнению с Боннэром. Раковина, поцарапанная возрастом и штормами, покрытая мхом и заросшая лишайником, которая еле держится на краю скалы, а под нею пенится и завихряется воронкой вода времени.

Поначалу и сама Георгина была сокрушена покоробленным деревом и заплесневелыми стенами и немного стыдилась экономности и простоты мебели, украшений и предметов домашнего обихода, а повсеместный запах тления и брожения казался ей еще мучительнее, еще удушливее, чем царапающая сажа Англии.

В передовом, элегантном Лондоне она и забыла, как просто, прямо-таки примитивно живут в Сингапуре даже состоятельные люди. Роскошь определялась по-разному, в зависимости от географической широты и долготы; но хотя бы газовое освещение на улицах Сингапура уже появилось, торжественно зажженное в честь дня рождения королевы Виктории. При первом ее возвращении она воспринимала этот контраст куда менее драматично; возможно, дело было в возрасте, теперь ей было уже тридцать три.

– Пол очень ценит жертву, которую ты тем самым приносишь, – тихо сказал отец в явном смущении. – И я тоже.

Георгина молчала.

Минувший год был самым черным для торговли из всех, пережитых Сингапуром; по сравнению с ним были мелочью даже годы, когда дело с плантациями перца и гамбира пошло на убыль, а за ним заболели и мускатные деревья.

Система, по которой в Сингапуре торговали, продавая и перепродавая импортированные товары за кредиты, десятилетиями работала бесперебойно, к выгоде всех участников. Звонкая монета находила обратный путь через единственный узловой пункт торговой цепочки. В один прекрасный день эта система рухнула почти внезапно как карточный домик.

Корыстолюбие не знало границ, рентабельность взвинчивалась все выше и выше; выплата предоставленных кредитов затягивалась, а то и вовсе не происходила. Мангровые деревья торговли в Сингапуре хотя и пустили глубокие корни, но вода со временем засолилась, поднялась слишком высоко, и воздушные корни, которые питали деревья, больше не могли дышать.

Может быть, просто торговая сеть росла слишком быстро, стала непомерно большой для этого острова, где по последней переписи населения было свыше восьмидесяти тысяч человек, из них пятьдесят тысяч китайцев. Древесина ствола и ветвей в какой-то момент оказалась слишком тяжелой для песчаного, илистого дна; дерево упало.

Как заразная тропическая лихорадка, крах распространялся среди мелких китайских торговцев, которым пришлось сотнями закрывать свои предприятия. Более крупные тауке несли из-за этого заметные убытки, и в конце концов волна крушений перекинулась и на европейские фирмы. Первые предприятия остановили работу или объявили банкротство, среди них Хосе д’Альмейда и сыновья, одна из самых крупных и уважаемых фирм в Сингапуре.

Немыслимо было, чтобы обанкротилось это старейшее местное предприятие, находящееся во владении одной семьи, предприятие, которое являлось краеугольным камнем города с тех пор, как его основатель, португальский корабельный врач одним из первых европейцев осел в Сингапуре; речь шла об обязательствах в размере головокружительного миллиона долларов. Разразилась паника, что бумажные деньги в скором времени вообще обесценятся; людские массы, желающие поменять бумажные деньги на серебро, толпами обегали четыре городских банка. На долгое время вся торговля замерла. И утром предновогоднего Дня святого Сильвестра загорелись склады Макалистер и Ко. Пожар быстро перекинулся на соседние склады; ущерб измерялся десятками тысяч.

Сингапур был в смятении.

У Финдли, Буассело и Бигелоу и перед этим было не так уж много заказов, а теперь крах торговли и неплатежеспособность партнеров грозили утянуть фирму в пропасть. Кузен Георгины Джордж Буассело в Пондишери, который после смерти дяди Этьена четыре года назад унаследовал его долю, был вне себя от такого катастрофического развития событий и грозил выйти из дела вместе со своим капиталом, что для фирмы означало бы смертельный удар.

Нежный белый хлопок был в это время единственным спасительным якорем. После того как в Гражданскую войну между Севером и Югом хлопок из рабовладельческих южных штатов перестал экспортироваться в Великобританию и Европу, там перешли на хлопок из Египта и прежде всего из Индии. Это не могло полностью возместить потери из-за блокады портов в американских южных штатах во время войны, но фирма Финдли, Буассело и Бигелоу благодаря ему еще как-то держалась.

Гордон Финдли нес эту тяготу с трудом, хотя никто не мог бы обвинить его в недальновидности: невозможно было предугадать такое развитие событий, внутри фирмы не было никаких сбоев. Ему не в чем было упрекнуть и Пола, которому он постепенно передавал все больше ответственности, все больше власти для принятия решений; всю вину он нес на своих плечах один.

Это было по нему заметно. Как будто сейчас, в шестьдесят с небольшим, его кости подвергались куда большей силе тяжести, он ходил, глубже, чем раньше, подавшись вперед, его плечи казались обвисшими. Глубокие борозды протянулись от носа вниз к угловатому подбородку. Его голубые глаза казались более светлыми, будто вылиняли от усталости и покорности судьбе, кожа под глазами была измята. Паутина тонких линий пролегла по всему лицу, ослабила его контуры, а волосы, все еще густые, серебрились сединой. Только мохнатые брови упорствовали в своей угольной черноте и отказывались предъявлять больше двух-трех седых волосков.

Даже его низкий голос, все еще сухо тонированный, стал ломким.

– Жаль, красивый был дом, – тихо сказал он.

Георгина скрепя сердце кивнула.

Боннэр был выставлен на продажу; как только найдется покупатель, вся выручка пойдет в фирму. И хотя дом уйдет ниже своей цены, но, может быть, этого хватит, чтобы залатать самые большие дыры. В другое время это означало бы невосполнимый общественный позор, в котором пришлось бы раскаиваться; но в этом году в Сингапуре Бигелоу были не одиноки в этом.

Пока дом не продастся, Пол будет продолжать в нем жить; компромисс, на который он согласился, к облегчению Георгины. Хотя и неохотно и явно с обидой.

– Это лучше, чем продать долю в Dock Company, – заявила она. – Как только они построятся в Танджонг Пагаре, пойдет кое-какая прибыль.

Гордон Финдли с гордостью улыбнулся:

– Это моя дочь!

Георгина поблагодарила его слабой улыбкой.

Если они когда и спорили с Полом, то лишь из-за фирмы. В ее письмах. Во время ее пребывания в Лондоне. Сразу после ее возвращения. Он не допускал никакого вмешательства с ее стороны, даже реплики, даже удачной мысли. И правильно делал, лишний раз подумала она, и кровь бросилась ей в лицо.

Взгляд Гордона Финдли опустился на маленькую девочку, которую он держал на коленях. С темными блестящими кудрями, она устремила взгляд синих, обрамленных густыми ресницами глаз на карманные часы деда, которые выудила из кармана его жилетки и теперь зачарованно с ними играла.

Маленькая Джо. Жозефина Эмма Бигелоу родилась два с половиной года назад в доме Гиллингемов на улице Королевского Полумесяца.

В результате приезда Пола в Англию через два года после ее отъезда из Сингапура. Эта встреча была для Георгины настоящим ударом.

Навестить ее приехал чужой человек, меньше ростом и сильнее, чем она его помнила, с первой проседью в волосах, с первыми морщинками вокруг глаз. Самоуверенный, почти заносчивый в поведении, которое ее отталкивало и под которым лишь постепенно проявились робость, осторожность в обращении с ней, как будто он хотел после двенадцати лет брака заново к ней посвататься. Но то, как он обращался с мальчиками, полный искренней, радостной любви, и то, как сердечно Гиллингемы приняли его в семейные объятия, позволило сердцу Георгины вопреки разуму повернуться к нему теплой своей стороной. Ей важно было увидеть, в каких скромных условиях он вырос в Манчестере, увидеть его с грубовато-добродушными, неуклюжими братьями, и это показало ей новые грани в том человеке, за которого она вышла – по необходимости и по принуждению обстоятельств.

В конце концов ее тело стало предателем ее воли, ее рассудка. Ее тело, которое изголодалось и тосковало по поцелуям, прикосновениям, по страсти. Однажды ночью оно ослабело и сдалось; слабость, которой ей нечего было противопоставить.

Когда Джо дала о себе знать, эта радость была отравлена некоторой горечью. Если бы не это, Георгина смогла бы вернуться в Сингапур вместе с Полом. Но теперь это возвращение отодвинулось на неопределенное время. Пока Суэцкий канал не был построен, утомительная поездка по суше, сквозь зной пустыни и в тряской повозке, которая громыхала бы по камням и ухабам, была слишком рискованной для будущей матери. Потом для новорожденной. Потом для грудного ребенка в возрасте нескольких месяцев.

Из запланированных двух лет в Англии получилось целых пять.

– Ничего лучшего ты не могла привезти мне из Англии.

Корявая ладонь Гордона Финдли, морщинистая, с синими венами, любовно погладила внучку по голове. Джо потеряла интерес к часам, доверчиво зарылась в рубашку на груди деда и грызла свои пальчики.

– Она похожа на тебя, когда ты была маленькой. – Его глаза светились. – Спасибо, что ты назвала ее Жозефиной.

Георгина была растрогана тем, что видит отца таким нежным с внучкой, и все же это больно укололо ее. Не впервые.

Точно таким же он был с нею – пока не отвернулся от нее, в то самое время, когда она нуждалась в нем острее всего.

– Расскажи мне о маме, – прошептала Георгина. – О прежней жизни.

Брови его сдвинулись; он надолго замолчал, углубленный в разглядывание внучки.

– Можешь забрать ее у меня? – спросил он, и голос его был сухим и царапающим. – Уже наступила пора послеобеденного сна. А мне еще нужно забежать в контору.


предыдущая глава | дископлан-2Время дикой орхидеи | * * *







Loading...