home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


31

Потаенные дни и краденые часы ночами были в этом жарком августе, к началу знойного сентября. Огонь солнца, пылающая темнота и вожделение обдавали их потом, и каждый день походил на игру в прятки на тлеющих углях. Каждый день был еще одной каплей, которая испарялась из исчезающей лужицы того времени, что им оставалось. Скоро Дункану придется после отпуска вернуться на борт. И скоро должен вернуться из поездки отец Ли Мей.

– Он очень строг к тебе? – прошептал Дункан в шуме прибоя, наполняющем павильон.

Он гладил ее по щеке, потом ниже по шее и по плечу; его пальцы не могли различить, где кончается кожа Ли Мей и начинается шелк ее блузы.

– Только иногда. – Улыбка осветила ее лицо в маслянистом свете лампы цвета благородной чайной розы. – Но то, что я встречаюсь с тобой тайно, то, что я тут делаю с тобой, ему уж точно никак не понравится. Моей матери тоже.

Они нашли сообщницу в лице Шармилы, которая сама была по уши влюблена в своего Гаруна и пребывала в нетерпеливом ожидании свадьбы. И в лице Джо, которая после тщетных попыток утолить свое любопытство в конце концов приняла тот факт, что ее брат по вечерам встречается с кем-то в павильоне, но не хочет сказать с кем.

Улыбка на лице Ли Мей вспыхнула и погасла; ее глаза наполнились слезами:

– Я так боюсь за него.

На прошлой неделе в море случилось что-то зловещее. Вначале сильный грохот, похожий на взрыв, нарушил торжественное пение псалмов в Сент-Андрусе. Многие сочли это грубым нарушением воскресного покоя взрывами в ходе расширения и освоения прибрежной полосы у Телок Айер. Но это продолжилось поздним вечером и ночью и вызвало еще большее неудовольствие. Другие приняли это за сигнальные выстрелы с Форта Кэнинг или за морское сражение – может быть, с китайскими пиратами, которые назойливо как саранча время от времени совались в местные воды. Но утром понедельника тишину разорвал могучий удар, громовой и резкий, будто сам бог-громовержец развернулся во всю свою уничтожительную мощь.

То был час, когда в пятистах милях к югу от Сингапура, в Зондском проливе между Явой и Суматрой под небом, черным от дыма и сажи, извергся вулкан островка Кракатау, исторгая в воздух огонь, пепел и камни, а море вздыбилось в смертоносном потоке.

После разрушения телеграфной связи с Явой новости в Сингапур просачивались лишь по каплям, и город лежал как остров блаженных вдали от событий и мог лишь догадываться, какой ад творился на Яве и Суматре и на всех других островах вблизи и вдали; речь шла о смытых с лица земли деревнях и тысячах погибших.

– Наверняка с ним ничего не случилось. – Дункан притянул Ли Мей к своей груди. – При морском землетрясении нигде нет более безопасного места, чем посреди океана.

– А вдруг он в это время как раз причалил к одному из этих берегов… И именно там вышел на берег… – Ее пальцы вцепились в его спину, ища опоры. – И я все время думаю: что, если боги накажут меня, отняв у меня отца? За то, что я нашла в тебе?

– Нет, Ли Мей, – шептал он ей в волосы. – Не думай так. Не ты ли мне рассказывала, что твой отец знает море, как никто? Что море то же самое, что кровь в его жилах? Его сердцебиение?

Образ отца, нарисованный ему Ли Мей, вызывал у него уважение. Гордый. Непокорный. Временами вспыльчивый. Человек, которому лучше не становиться поперек дороги, особенно когда дело касалось его дочери, которая, судя по всему, была его зеницей ока. И все же он был полон любопытства к этому человеку. Человеку моря, такому же, как и он сам. Почти родственная душа; он с удовольствием когда-нибудь познакомился бы с ним.

– Да, – прошелестела она. – Да, это верно.

Сердце Дункана сжалось, а потом расширилось в диком, неровном ударе, когда он ощутил у себя на языке слова, которые уже несколько дней носил в себе.

– Как ты думаешь… он скажет «да», если я попрошу у него твоей руки?

Ли Мей подняла голову, на ее щеках блестели дорожки от слез, а глаза сияли от непостижимого счастья. Улыбка – печальная, почти болезненная – показалась на ее лице, и она положила ладонь на его щеку.

– Ты не можешь на мне жениться, Дункан. Ты белый. Оранг-путих. А я наполовину китаянка, наполовину оранг-лаут. Вместе нам не бывать. Здесь – никогда.

Внезапно разница в возрасте между ними повернулась в обратную сторону. Он, романтичный и наивный юноша, а она – опытная, рассудительная женщина, которая знала порядок вещей в жизни.

– Если не здесь, то где-то в другом месте, Ли Мей, – прошептал он и прижался лбом к ее лбу. – Если понадобится, то хоть на краю света.


– Где Ли Мей?

Облегчение, радость последнего часа, что супруг, отец благополучно и до срока вернулся в Кулит Керанг, наполняли дом серебряным звоном, словно стрекот цикад, но теперь он содрогнулся и замер от его голоса; в нем чудилось что-то угрожающее.

– Я не знаю, – растерянно ответила Лилавати.

Она сидела с Индирой на полу веранды, освещенной лампой, и закрепляла в косе девочки последний из новых перламутровых гребней, а Индира – изящная, с глазами, как у косули – разглядывала привезенные отцом игрушечные фигурки, вырезанные из дерева и кости.

– Может, она в китайском домике?

Рахарио, со свежеподстриженной бородой, с еще мокрыми после ванны волосами, отрицательно покачал головой:

– Нет, там ее нет. Никто из персонала и из охранников тоже не видел ее с полудня. Кишор?

Вытянув длинные ноги, со стопкой новых книг рядом с ротанговым креслом, углубившись в чтение, молодой человек с угловатыми, замкнутыми чертами лица пожал плечами:

– Понятия не имею.

– Шармила?

С пунцовыми щеками Шармила склонилась над вышиванием и отрицательно потрясла головой. Врать матери для нее не составляло труда: ведь Лилавати была вся поглощена заботами о подготовке свадьбы; но отца обвести вокруг пальца было не так легко.

Она чувствовала, как глаза отца сверлят пробор ее волос, и глаза матери тоже испуганно вскинулись на нее.

– Шармила. – Голос отца стал опасно тихим.

– Откуда мне знать, куда подевалась Ли Мей, – пролепетала она полудерзко, полувиновато.

– Ты лжешь.

Плоское лицо Шармилы пылало, и она сжала полные губы в тонкую линию.

Под шорох шелка и звон украшений Лилавати тяжело поднялась и опустилась рядом с Шармилой на колени, осторожно взяла ее за запястье.

– Если ты что-то знаешь, ты должна нам сказать, Шармила. В такое время быть где-то вне дома опасно для такой молодой девушки, как твоя сестра.

Шармила опустила голову еще ниже.

– Так ты знаешь, где она может быть?

Шармила молчала.

– Разве ты не понимаешь, что мы в тревоге? Что бы ты ни обещала сестре, ты должна нам сейчас сказать, где она.

– Шармила. – От отцовского голоса, холодного и резкого, как разбитое стекло, у нее кожа пошла пупырышками. – Ты сейчас же скажешь мне, где твоя сестра. Если ты рассчитываешь стать женой Гаруна.

Шармила вскинула голову; ее узкие глаза расширились от ужаса.

– Нет, папа. Пожалуйста. Это несправедливо!

– Ты можешь выбирать. Ли Мей или Гарун.

Взгляд его был каменным.

Ее глаза влажно заблестели, и в поисках помощи она посмотрела на мать.

– Пожалуйста, Шармила. Скажи нам, где Ли Мей.

Острый подбородок Шармилы дрожал.

– Она… она с одним мужчиной.

В глазах отца вспыхнуло пламя.

Лилавати резко втянула воздух, и пальцы ее крепче сомкнулись на запястье дочери.

– Где, Шармила?

– Этого я не знаю.

– Мужчины, которые уговаривают девушек на секретность, не замышляют с ними ничего хорошего. Никогда. – Голос Лилавати был мягким, но настойчивым. – И ради твоей сестры скажи нам все, что тебе известно. Может быть, ты знаешь его имя?

Слезы капали из глаз Шармилы.

– Дункан. Дункан Бигелоу.

Сердце Лилавати холодно сжалось, когда она взглянула на мужа.

С его лица схлынули все краски; оно стало серым, седым, как пряди в его волосах и в его бороде. В глазах горела голая ненависть.


– Ты это серьезно? – прошептала Ли Мей между двумя поцелуями.

Дункан повернулся к ней, гладил по лицу, по волосам, которые черной рекой растеклись по подушке.

– Еще никогда ничто не было для меня настолько серьезно, Ли Мей. Мы созданы друг для друга.

Он провел ступней по ее стопе. Различнее некуда: большая, костистая мужская стопа – и женская, изящная, с высоким подъемом; общим у них была только плавательная перепонка между вторым и третьим пальцем. Как у тюленя или выдры.

Знак судьбы.

Задорная искра вспыхнула в темных глазах Ли Мей, и ее руки уже нащупывали верхнюю пуговицу его рубашки.

– Докажи мне это.

От губ Дункана на ее шее у нее пробежали мурашки по коже, и под тяжестью его тела она, казалось, невесомо парила.

– Ты для меня все, – пробормотал он.

Ли Мей улыбнулась и вздрогнула. Быстро прижала палец к его губам, отодвинула его от себя и прислушалась к звукам в саду, широко раскрыв глаза.

– Там кто-то есть. Кто-то ходит вокруг павильона.

Дункан отвел ее руку и, смеясь, покрутил головой:

– Никого там нет. Только море и ветер. Разве что какой-нибудь зверек в кустах.

Ли Мей вскрикнула, когда в комнату ворвалась тень и метнулась к ним; Рахарио схватил Дункана за волосы и поволок по комнате, ударил его о стену с такой силой, что хряснули позвонки.

– Руки прочь от моей дочери!

Жилистая, жесткая рука сомкнулась на горле Дункана, и что-то холодное приникло к его шее со смертельной остротой, поцарапав кожу.

Он взглянул в харю демона, такую близкую, что он чувствовал толчки его жаркого дыхания. Наполовину спрятанный в глубокой тени, он видел лишь светлое сверкание зубов перекошенного рта и огонь в глазах. Исполненных ненависти. Кровожадных.

Мужское тело, такого же роста, как он, пригвоздило его к стене с силой всех его мускулов; не было никакого шанса высвободить руку или ногу, чтобы принять позу обороны. Он ловил ртом воздух, и его сердце в смертном страхе грозило разметать ребра.

– Папа! – Ли Мей спрыгнула с кровати, подскочила к отцу со спины, впилась ему в плечи, тянула и рвала его. – Ты сделаешь ему больно! Отпусти его! Папа, прошу тебя! Отпусти его!

Что-то жесткое, острое вонзилось в нее с быстротой гарпуна, может быть, локоть, и она ударилась спиной об пол. Раскрыв рот в немом крике, она схватилась за ушибленные ребра, за судорожно сжавшийся желудок. Воздух она не могла вдохнуть.

От боли. От страха за Дункана.

От потрясения, что ее любимый отец в своем гневе не пощадил и ее.


Георгина подняла голову от книги и сощурилась, глядя с веранды в ночной сад.

– Что это было? – испуганно прошептала она.

Джо тоже опустила свою книгу с расширенными в страхе глазами, поглядывая то на отца, то на мать.

– Оставайтесь здесь. – Пол отшвырнул газету и быстро встал, побежал в дом.

Джо бросила книгу на стол так, что зазвенели стаканы. Георгина удержала ее:

– Ты что, не слышала? Нам велено оставаться здесь.

Джо пыталась вывернуться из ее хватки, которая оказалась на удивление крепкой; наконец она топнула ногой.

– Я не могу здесь оставаться, мама! Там Дункан! В павильоне! Со своей зазнобой!


– Папа! Прошу тебя.

Из тоненьких обрывков воздуха, которые Ли Мей удалось заполучить себе в легкие, она лепила слова мольбы.

Рука Рахарио все сильнее смыкалась на горле Дункана, крепче прижимала клинок к его шее.

Дункан стиснул зубы, с гневным негодованием во взгляде. Почти презрительным.

– Ты, поганый оранг-путих, больше никогда не дотронешься до моей дочери. Ты никогда больше ее не увидишь. Ты меня понял?

Нилам. Вспыхнули картины и воспоминания, окружили его. Георгина.

Перед глазами Рахарио заплясали красные искры, в ушах у него зашумело; может быть, то был шелест, шорох воздуха, который пробивался к нему.

– Я клянусь всем, что мне свято, иначе я убью тебя.

– Не делай этого, Рахарио. Прошу тебя. Ведь это мой сын.

Он повернул голову. Даже в слабом свете маленькой лампы ее глаза светились синим сапфирным цветом. Она казалась испуганной, но подбородок был храбро вздернут; она пополнела, темные волосы были с проседью. И, похожая на ту Нилам, которую он когда-то знал, за ее спиной маячила ее дочь. Маленькая девочка, которой годы назад он подарил на пляже раковины.

Из-за их спин протискивалась вперед еще одна тень. Очерчиваясь в мужчину его возраста, скорее меньшего роста, но сильного, ружье наизготовку, нацеленное на него.

Расставив ноги, он напрягся, неподвижно прицелившись в лоб Рахарио, и глаза его поблескивали жестко и холодно, как голубое стекло.

– Хоть один волос упадет с головы моего сына – и ты мертв.

Уголок рта Рахарио приподнялся в презрительной усмешке.

– Это и есть твоя жалкая месть, Бигелоу? Твоя плоть и кровь соблазнила и обесчестила мою дочь. Месть за то, что я имел твою любимую женщину? За то, что я был у нее первым? За то, что тебе всегда приходилось бояться, что ты у нее лишь временная затычка?

Пол не шелохнулся, и глазом не моргнул.

– Он не моя плоть и кровь. А твоя.

Тишина наполнила комнату, даже море, казалось, задержало дыхание, когда все глаза устремились на Георгину.

Она на мгновение смежила веки; она казалась себе голой, разоблаченной до дна души. Потом открыла глаза, пристально посмотрела на Рахарио.

– Ты его отец, – прошептала она. Голос был прерывистый и бессильный. – Ты его зачал. Тогда. Под южным ветром.

Они впервые посмотрели друг другу в глаза, отец и сын. Мерцающим взглядом они рассматривали тяжелые дуги бровей другого. Крепкие носы. Размашистую линию рта и жесткую линию подбородка. Видели сходство. Чувствовали тонкое эхо их общей крови.

Взгляд Дункана скользнул мимо Рахарио, к Ли Мей, которая сидела на полу, глаза – как глубокие озера страдания.

К ее ступням, на которых перепонка соединяла два пальца.

Наследие ее отца. Его отца.

Рахарио отшатнулся, уронил руки; лезвие клинка дрожало, отбрасывая блики света. Казалось, он съежился и поблек.

Как будто ему вырвали сердце и оставили его исходить кровью, и Георгина кровоточила вместе с ним.

– Мне очень жаль, – еле слышно сказала она.

Он покачал головой, медленно повернулся и усталыми шагами вышел вон.

Пол павильона был усеян острыми осколками надежд и мечтаний, желаний и чувств. Обломками не одной жизни. И из-под них вяло сочился ручеек стыда и вины, гнилой, липкий и вызывающий дурноту. Затхлые остатки старой лжи были разбросаны там и сям, и жалкие следы правды, от которой никому не было пользы. Она только ранила, задевая за живое.

Ли Мей молча закрыла лицо ладонями. Джо держалась за косяк двери, прижимаясь к нему лбом и зажмурив глаза. Ни на кого не глядя, Дункан сполз по стене на корточки и зарылся головой в скрещенные руки.

Георгина дернулась.

– Георгина!

Пол опустил ружье и бросился к ней, чтобы удержать.

Он опоздал на одно мгновение, поймал лишь дуновение воздуха между пальцами, аромат шершавой травы и воздуха после грозы.

– Георгина!

Его рев был как у раненого тигра, почва ушла у него из-под ног.

Белизна кебайи Георгины погасла в ночи.


* * * | дископлан-2Время дикой орхидеи | * * *







Loading...