home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 29

— И проконтролируйте, чтобы все «Москит-2» были дважды проверены и все использованные пусковые снаряжены новыми ракетами, старшина Мартынов, — приказал Карпов.

— Все пусковые будут готовы в течение часа, капитан.

— Да уж, постарайтесь, — капитан понизил голос и подался к старшине, чтобы никто из членов экипажа в погрузочной зоне не мог слышать, что он говорил. — А что касается пяти специальных боевых частей, убедитесь, что все они готовы.

— Пяти, капитан? Но мы приняли только три.

— Да, конечно. Три. Я думал о другом. Учитывая характер операции, наилучшим выбором мне представляется MOS-III. Ракета номер десять была проверена дважды? — Карпов полагал, что боеголовки совместимы с каждым из трех типов ударных ракет, которыми был вооружен корабль. MOS-III представляли собой высокоскоростные гиперзвуковые ракеты, размещенные в трех вертикальных пусковых установках по три ячейки каждая. Десятая ракета находилась в отдельной пусковой установке с контрольными пломбами и дополнительной защитой. Он хотел быть уверен, что боеголовка находилась на ней, а не в ядерном погребе[106].

Старшина был один из немногих на корабле, не считая адмирала Вольского, кто имел сведения о ядерном арсенале. Точное количество и мощность боевых частей хранились в запечатанном конверте в сейфе, который мог быть открыт только одновременно ключами капитана и адмирала. Однако старшина должен был обеспечивать хранение самих боеголовок, и потому также располагал этими сведениями, под присягу никогда и ни с кем не говорить о них. В нормальных обстоятельствах он не стал бы обсуждать эти вопросы даже с Карповым, но капитан определенно знал, о чем говорил. Он занервничал.

— Прошу прощения, капитан. Ракета номер десять?

— Верно, — сказал Карпов твердым хорошо поставленным голосом.

— Но мне необходимо разрешение от…

— От командира корабля — он перед вами, Мартынов. Вы не слышали? — Быстро оборвал его Карпов. — Адмирал болен. Он доставлен в лазарет и его состояние вызывает вопросы. Так что выньте пробки из ушей и слушайте. Я принял полное командование кораблем, Орлов назначен моим старшим помощником. Мне следует приказать ему подтвердить приказ? Он не будет рад. Просто сделайте то, что вам сказано, старшина. Соблюдайте все процедуры и правила техники безопасности. Убедитесь, что система управления запуском настроена на требование вставки командного ключа. Однако, учитывая обстоятельства, а именно то, что адмирал не в состоянии исполнять свои обязанности, у нас нет времени на тонкости правил мирного времени. Установите систему на положение один.

— Я понимаю, товарищ капитан, но он установлен на положение два, и мне потребуется надлежащее разрешение, чтобы произвести перенастройку. — В норме требовались оба ключа, чтобы включить командный модуль, посредством которого можно было ввести код активации боеголовки.

Карпов снова ощутил, что закипает, но сдержался.

— И время уже не мирное, Мартынов. Это война, или вы думали, что мы просто выпустим несколько ракет и они от нас отстанут?

Карпов просто похлопал его по плечу.

— Это прямой приказ. Не беспокойтесь. Все под мою и только мою ответственность. Закончите все до 18.00 или нам всем не поздоровится. То же самое касается П-900. Подготовьте ракету номер десять. — Пусковые установки ракет П-900 или SS-N-27 «Клуб» или «Сиззер» по классификации НАТО располагались на носу, впереди батареи «Москит-2»[107]. В отличие от гиперзвуковых высотных MOS-III это были дозвуковые ракеты для ударов по наземным целям, хотя на терминальном участке они переходили на малую высоту и скорость Мах 3.

Карпов снова похлопал старшину по плечу и спешно удалился, не желая давать тому увиливать. Он знал, что у него оставалась также боеголовка для ракеты «Москит-2», но он решил приберечь ее на некоторое время. Всегда было важно иметь запас.

Три боеголовки, подумал он. Всего три. Этот дуболом Мартынов наилучшим образом выполнит его приказ. Все сводилось к тому, что им было нужно больше огневой мощи, а ракеты должны были быть установлены и готовы к пуску. Он понимал, что только что пересек очень опасную черту. Если адмирал Вольский пронюхает об этом, он без сомнения отстранит его от командования и отдаст под трибунал. Тем не менее, то же самое наставление, которое он дал Мартынову, укрепило и его. Это была война. Момент был решающим. Он должен был делать то, что было необходимо, несмотря на приказы Вольского. Если время покажет, что он был неправ, он столкнется с последствиями, но не сдастся без боя.

Он вылез из норы, и уже был не мышью, а чем-то большим — крысой, пробравшейся в недра корабля и принявшейся грызть проводку. Да, он грыз проводку… Он выиграл битву внутри самого себя, по крайней мере, он в это верил. Теперь он должен был победить Вольского. Затем он вступит в бой с британцами и американцами, и закроет этот вопрос навсегда.

С этой мыслью он направился к кубрику морской пехоты за сержантом Трояком и его людьми. Стук его ботинок по палубе придавал ему уверенности, вызывая в уме картину того, как он встретиться в сопровождении почетного с Рузвельтом и Черчиллем. Пока же следовало прощупать твердокаменного сержанта и проверить, как тот отреагирует в случае реального кризиса на корабле.

— Добрый день, сержант.

— Капитан, — Трояк вытянулся по стойке смирно, как и двое его бойцов.

— Вольно. Я просто хотел поблагодарить вас за ваши действия на Ян-Майене. Информация, которую вы заполучили, оказалась очень полезной.

Трояк не нуждался в комплиментах, но кивнул и поблагодарил капитана из вежливости. Операция была простой разведкой — быстро пришли и ушли. Не о чем было говорить.

— Ситуация сложилась несколько запутанная, — сказал Карпов. — Некоторые офицеры могут иметь трудности с пониманием того, что случилось, и нужно найти способ решить проблемы с ними. Они могут реагировать непредвиденным образом на боевую обстановку. Я верю, что вы и ваши люди всегда останутся дисциплинированными и ясно мыслящими. Это поможет нам в ближайшие дни держаться на ровном киле.

Трояк слушал его с каменным выражением лица. Сибиряк был сильным и грубо отесанным человеком, никогда не выражавшим никаких собственных соображений. Мыль о том, что его подчиненные способны проявить расхлябанность не представлялась ему возможным. «Киров» был военным кораблем, а он был главой воинов. Это было все.

— Я думаю, вы меня понимаете, — надавил Карпов.

— Капитан, десантная группа готова к бою и каждый боец готов к исполнению своего долга.

— Благодарю, сержант. Имейте в виду, что я могу нуждаться в вас. Нам предстоят трудные дни и трудный выбор. Кто-то может спасовать перед боем, но вы и я найдем свой путь. Верно? — Капитан искоса посмотрел на него, затем морпехи отдали ему честь и он удалился.

Трояк нашел последнюю реплику странной. Вы и я? В какой-то мере его передернуло от мысли, что Карпов считал себя человеком из того же теста, что и морская пехота. Он позволил себе саркастически улыбнуться, а затем вернулся к чистке с смазке своего автомата.

Карпову оставалась последняя остановка. Он проверил все, что имело значение, все свое оружие в надвигающемся сражении. Оставалась только одно. Он обещал Орлову, что решит проблему с Вольским, и встреча в помещении технического обслуживания под предлогом проверки перенастройки ракет была идеальным прикрытием. Пока он был там, он захватил кусачки и несколько навесных замков. Затем, когда он незаметно прошел к лазарету, его сердце вдруг забилось чаще оттого, что он понял, что ему делать. Пришло время перегрызть последний провод…

Он знал, что это был край пропасти. Приказ, который он отдал Мартынову, мог быть отменен и объяснен. Он мог снова стать мышью и уползти через трещину в полу, чтобы оказаться в своей безопасной норке. Или не мог? Что-то изменилось. Он стал чем-то большим, чем-то более темным, и каждый следующий шаг давался ему все легче. Никто не мог убедить его не делать этого, никакая причина, никакой внутренний голос.

Он слышал голоса адмирала и Золкина внутри, когда спокойно вставлял дужку замка в прорезь в запорном механизме люка, блокируя его с внешней стороны. Руки задрожали, но он заставил себя сохранить спокойствие. Замок тихо щелкнул. Он взял кусачки и потянулся к толстому серому кабелю внутренней системы связи, и когда они щелкнули, перерезая провод, что-то словно щелкнуло в его голове. Вольский был последним остатком власти, которую имели те старые люди в темно-синих пальто, той старой системы, оставшейся в Североморске. Однако этот же звук означал и то, что он сломал последнее звено. Дело сделано. Он перегрыз последний провод. Он твердо встал на свой путь, к добру или к беде.

Он глубоко вздохнул и вслушался, но голоса по другую сторону двери продолжали спокойный разговор. Вольский и врач были заперты в лазарете, и капитан пошел прочь, стараясь идти как можно тише и радуясь, что никто из членов экипажа не видел его в этом коридоре.

Вскоре он вернулся на мостик за два часа до конца вахты Орлова. Он поманил начальника оперативной части рукой в инструктажную, закрыв за собой люк, чтобы поговорить наедине. Теснота помещения помогла ему успокоиться, словно он оказался в тихой темной норе.

— Вольский очнулся, — сказал он, тяжело дыша. Он ощутил холодный пот на лбу, даже в холоде мостика. — Доктор сидит с ним, словно наседка, и, похоже, он идет на поправку. У нас не так много времени, Орлов.

— Что вы хотите сказать?

— Вы понимаете, что я хочу сказать. Вольский не был рад узнать, что мы атаковали американцев. Он становиться мягок и нерешителен. Он говорил о том, что следует направить корабль в открытый океан. Он не видит открывшейся перед нами возможности.

— Возможно, — сказал Орлов. — Но что делаете вы, капитан? Вы ведете нас на юг прямо в гущу событий. Если бы мы повернули на восток, мы бы избежали столкновения с американцами.

— Что? Уже спелись с Федоровым? Пытаетесь меня растрогать? А, Орлов?

— Вы меня не так поняли. Мы нанесли им тяжелый урон, и теперь они на нас злы. Вы понимаете, какими будут последствия.

— Теперь говорите как Вольский. — Карпов не был счастлив это слышать. Он сложил руки на груди, а затем погрозил начоперу пальцем. — Подумайте, Орлов. Мелких воров вешают, да? Но крупные уходят. — Он имел в виду старую русскую пословицу, значившую примерно «укради три копейки, и тебя повесят, укради пятьдесят и тебя похвалят».

Капитан знал, что не оставалось места ни для каких полумер. Они атаковали как британский, так и американский флоты. Они не встретят никакого дружественного корабля в мире, ни сейчас, ни когда-либо. Он знал, что несет полную ответственность за выбор, который сделал в разгар боя, но не мог сказать, мог ли он поступить иначе. Англичане атаковали его своими кораблями и самолетами, полные решимости обнаружить и уничтожить «Киров». Капитан понимал, что поступил так, как поступил бы любой подготовленный морской офицер в подобных обстоятельствах — он оборонялся, используя все мастерство и все средства, имевшиеся в его распоряжении. Он изо всех сил постарался вцепиться в этот образ себя, используя весь свой немалый ум, чтобы оправдать свои действия, вне зависимости от того, насколько порочной была эта логика и сколько vranyo тонко вплелось в его рассуждения.

Имея Орлова на своей стороне, он мог рассеять это ощущение затравленности и изоляции, преследовавшее его. Несмотря на все свои амбиции и настойчивость в продвижении окольными путями, Карпов взвалил слишком большой груз на свои покатые узкие плечи, когда «перегрыз последний провод». Он начинал ощущать тяжесть того, что сделал и искал союзника, сильную руку, способную поддержать его.

— Я полагал, что могу рассчитывать на вас, Орлов. Посмотрим правде в глаза, поставим вопрос ребром и примем решение, — он повторил все старые аргументы, все, что он смог придумать в темной безопасной мышиной норе. — Мы никогда не вернемся, и никто в Североморске не привлечет нас к ответу за то, что мы сделали. Мы ни отвечаем ни перед кем, кроме самих себя, понимаете? Это война, мы на военном корабле и располагаем достаточной силой, чтобы взять историю за горло, если мы решим, что это нужно. Но для этого нужен человек, а не старый колеблющийся адмирал со слишком большим количеством полос на рукавах. Время Вольского прошло. А что же вы и я? У нас впереди достаточно лет жизни и власть сделать эти годы максимально благоприятными. Мне нужно знать, кто вы, Орлов. Человек или намерены стоять на мостке как школьник, когда вернется Вольский?[108]

— Мыши начинают чувствовать себя свободными без кота поблизости, — констатировал очевидное Орлов. Подобный афоризм мог выдать на его месте любой. — Вы понимаете, что говорите?

— Конечно, понимаю. Вольский будет разворачивать нас на каждом шагу, и в решающий момент уйдет, или, что еще хуже, наши враги соберут достаточно сил, чтобы убить нас всех.

— Но остаются младшие офицеры — и экипаж. Они относятся к этому жирному старику как к отцу. Если им поставить выбор между адмиралом и вами, капитан, я не сомневаюсь, на чью сторону встанет большая часть экипажа.

На лице Карпова отразилось раздражение, но он удержал эмоции под контролем. Орлов повторял все те же аргументы и опасения, которые он сам обдумывал в своей норе, все те же изводящие причины, по которым он должен был сидеть в вонючей норе жалкой мышью.

— Орлов, никто из нас не выиграет конкурс симпатий. Но я не думаю, что любой член экипажа подскакивает, когда вы начинаете рычать потому, что любит вас. Они подскакивают, потому что признают силу и волю. Они подскакивают потому, что в противном случае вы подбодрите их сапогом под зад. Вы знаете, почему занимаете эту должность, Орлов, вовсе не потому, что очень умны, верно? Это потому, что вы знаете, когда сжать кулак и знаете, как разбить человеку лицо, если он станет для вас проблемой.

Орлов улыбнулся и кивнул.

— Вольский будет проблемой, — сказал он все еще приглушенно. — Золкин, вероятно, тоже. — Он колебался, в его глазах отражалась неуверенность. Он видел силовые игры подобного рода в российском криминальном мире, полном головорезов, рыхлых союзов банд и боссов, и видел немало тех, кто потерял свое место и немало тех, кто был убит, пытаясь действовать, как Карпов. Но это был не криминальный мир, это был военный корабль. Это будет бунт… Да, для этого было специальное определение, и на российском флоте не случалось бунтов с тех пор, как Сабин попытался увести фрегат «Сторожевой» в Ленинград в 1975. Он был повешен за это[109], а его главный помощник получил восемь лет за соучастие. Орлов оценил то, что предлагал Карпов и понял, что его план требовал более чем одного участника.

— А что делать с ними? — Категорически спросил он. — Вы не можете убить их. Убейте Вольского, и вам придется оглядываться всю оставшуюся жизнь на этом корабле. Экипаж уважает его не просто так, Карпов. Он не просто начальник. Им это не понравиться, поверьте мне, и некоторые найдут в себе мужество, чтобы что-то сделать, когда поймут, что это сделали вы.

— Вот вы о чем? Кто поддержит нас, Орлов? Не беспокойтесь, с ними ничего не будет, конечно нет. Никто не говорит об убийстве — не считая англичан и американцев. Они враги, Орлов. Думайте о том, о чем нужно, а Вольского и Золкина просто оставьте мне, — он закончил дискуссию, решив не говорить о том, что сделал. Однако поняв, что Орлов все еще колеблется, он разыграл последнюю карту. — Я говорит с Трояком, — прошептал он. — Он и его люди будут готовы, когда я их вызову.

— Вы действительно добились этого от Трояка? — Орлов выдавил из себя наполовину искреннюю улыбку. — Он поддержит вас? Вы в этом уверены?

— Трояк не ребенок. Он знает, что такое приказ. Он будет исполнять свой долг. И я также говорил с Мартыновым. Он тоже с нами. — Капитан допустил натяжки в обоих случаях — всего лишь легкое vranyo, в котором он был великим мастером и допускал без каких-либо угрызений совести. В его понимании Мартынов был с ним, потому что он ему так приказал — как и Трояк. Они будут делать то, что он им сказал, если он каким-то образом сможет удалить со сцены Вольского на несколько важных дней или даже часов. После этого они смогут достичь какой-то договоренности, но к тому моменту дело будет сделано.

— Мартынов? Это лопочущее чмо? Он всего лишь занимается ракетами и боеголовками. Как он может быть нам полезен?

— Не будьте дураком. Он имеет допуск к спецбоеприпасам, и у меня был разговор с ним во второй половине дня. В десятых установках передних батарей будут намного более зубастые средства.

— Вы приказали ему установить…?

Карпов поднял палец, прерывая Орлова, и они оба покосились на дверь. Начопер вдруг понял, что это было не просто обсуждение, Карпов уже начал действовать! Капитан перешагнул незримую красную линию, нарушив прямой приказ адмирала.

— Но Вольский отдал прямой приказ! — Прохрипел он.

— Если хотите рыбы, нужно залезть в воду, Орлов. Вольский болен. Я принял командование и отменяю этот приказ в рамках своих полномочий капитана корабля. Мне нужно знать, готовый ли вы идти за мной, когда все начнется, Орлов, потому что все начнется очень скоро. В противном случае нам с вами придется стоять по стойке смирно и говорить «да, товарищ адмирал» и «виноват, товарищ адмирал», когда Вольский снова примет командование. Как долго это будет продолжаться? Что мы будем делать, если он прикажет повернуть на восток? Мы в ключевом моменте истории. Следующие три дня будут им. Мы либо начнем действовать, либо упустим свой шанс. У нас есть Мартынов. У нас есть Трояк и его морпехи, и у нас есть многие другие. Не думайте, что я единственный, кому надоели шатания Вольского. На корабле есть и другие. Вы один из них?

Сейчас он лгал. Это было уже не легкое хвастливое vranyo. Это было не просто легкое искажение реальности. Нет, это была lozh, прямая и чистая, которую Карпов произнес со всем мастерством двуличия, которое оттачивал на протяжении многих лет.

— Мы можем разбить врага здесь и сейчас, раз и навсегда, и никто не сможет побеспокоить нас снова. Давайте, Орлов. Вы не сможете усидеть на двух стульях. Что случиться? Мы их разобьем! Вы готовы?

Начопер на мгновение задумался, глядя Карпову прямо в глаза, и ни один из них не моргнул. Затем он расстегнул китель и приподнял его край, чтобы показать капитану гладкий серый автоматический пистолет, засунутый за пояс.

— Да, я готов, босс, я и «товарищ Глок», — мрачно сказал он. Затем он опять прямо посмотрел на капитана. — Но ответьте мне, Карпов. Что вы намерены делать? Каков ваш план? Вы намерены посетить эту секретную встречу Черчилля и Рузвельта?

Карпов глубоко вздохнул. Что-то внутри его переменилось, он ощутил, как бремя, которое он тащит от одного поста на корабле к другому словно стало легче. Он был не один. Теперь это была не только его судьба. Орлов остался Орловым, как бы то ни было. Он видел надвигающуюся проблему и был готов. И почему он в нем сомневался?

Он ощутил ледяное спокойствие, заглушившее последний робкий внутренний голос. Да, он собирался кое-что разбить, и теперь у него был молоток в сильной руке его начальника оперативной части.

— Боюсь, что мы намерены сделать намного больше, — сказал Карпов. — Да, Вольский говорил об этой встрече Рузвельта и Черчилля. Возможно, он считает, что сможет явиться туда и вступить в переговоры, но это похоже на дележ шкуры не убитого медведя. Мы намерены сначала убить этого медведя, Орлов — вы, я, и «товарищ «Глок».


* * * | Киров | 7 августа 1941 года