home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement





9

Морковка, лук, лохматый кочан капусты в Софиной авоське соседствовали с белым батоном и пачкой сахара либо масла. Сахар она сыпала в чай десертной ложкой, щедро черпая его из емкой сахарницы. За столом сидела, широко расставив ноги для устойчивости – не доверяла субтильным трехногим табуреткам. Когда Валентина работала дома, ей случалось часто наблюдать Софину обильную трапезу. Поскольку тетка упорно не надевала слуховой аппарат, приятной застольной беседы не получалось; ограничивались улыбками, как иностранцы. Все коммуникации сводились к нескольким темам.

– Что вам купить, я в магазин иду? – спрашивала Валентина.

Выяснялось, что «все есть, ничего не надо». Либо что-то было нужно, «но в вашем магазине все равно нет, вот у нас в Ленинграде…»

– В Ленинград не поеду, – твердо говорила Валентина, – зато буду в центре, могу посмотреть.

Речь могла идти о таком раритете, как нерафинированное подсолнечное масло или персоль – все это без труда можно было купить в бакалее на углу. Софа прочувствованно благодарила, скрупулезно, несмотря на протесты, отсчитывала деньги, всегда добавляя: «Я не люблю быть должной». После этого она пристально рассматривала на свет мутную бутылку с маслом, отдирала пробку, нюхала зачем-то, хотя была полностью лишена не только слуха, но и обоняния. Вердикт был всегда одинаков:

– Плохое масло!..

То же самое могло относиться к рису, сардинкам, укропу, свекле – все, решительно все было не таким, как «у нас в Ленинграде».

В первое время Валентина волновалась: проверяла срок годности, убеждала, что нерафинированное масло всегда с осадком как раз потому, что нерафинированное… Когда же выявилась истинная причина недостатков, она вздохнула с облегчением.

Та же участь постигла Галину Сергеевну, которая выстаивала длинные очереди, покупая на Софину долю продукты, – все купленное неизменно вызывало разочарование, хотя принималось с кротким смирением. Не то, не то…

Ежедневный вопрос «Как вы себя чувствуете?» носил чисто светский характер – Софино состояние не внушало тревоги, – однако тетя долго и скорбно медлила с ответом. Потом, словно внезапно решив открыть страшную правду, кричала:

– Плохо! Совсем плохо!..

На испуганное: «Что такое? В чем дело?» прижимала руку ко лбу.

– …Всю ночь не спала. Меня качает… – и хваталась за кухонный шкафчик, в котором начинала тревожно звенеть посуда.

Участковый врач очень внимательно отнеслась к новой больной: в восемьдесят два года с головокружением не шутят. Были назначены анализы и необходимые обследования.

Провожая Софу в поликлинику, Павел оказывался невольным свидетелем того, как тетя, только что без труда преодолев два квартала в гору, вдруг слабела, хваталась рукой за стену и бессильно опускалась на торопливо подсунутый стул. Откидывалась на спинку и сидела, не шевелясь и прикрыв глаза рукой. Очередь в поликлинике – сплоченный, закаленный в ожидании коллектив – неожиданно давала слабину. Вначале чей-то голос нерешительно предлагал «пропустить старуху», ему возражали: «Вот вы в свою очередь и пропускайте», но вялые протесты мало-помалу стихали – великодушие перевешивало. Софа подносила к глазам кружевной платочек, обводила сидящих затуманенным взглядом и… шла в открывшуюся дверь. Из кабинета доносились отдельные звуки. Скоро становился слышен скрипучий требовательный голос и громкие восклицания. Потом снова открывалась дверь, и Софа выходила – Павел едва успевал подхватить ее под локоть. На улице она высвобождала руку и, помахав ему на прощанье, молодцеватым шагом возвращалась домой.

– Самая здоровая больная на моем участке, – объявила пришедшая на дом терапевт. – Мне бы, в мои сорок семь, такие сосуды и такое сердце, как у вашей тетушки… Гренадер, – добавила вполголоса.

Еще раз недоуменно перелистала записи в карточке и сообщила Валентине:

– Всех нас переживет.

Потом повернулась к самой здоровой больной и крикнула:

– Я вам новый слуховой аппарат выпишу!

Софа осталась недовольна. Нет, докторша никуда не годилась. То ли дело «у нас в Ленинграде…»

– Я говорру: голова крружится!

Крру… крру… Как плотно ни закрывай дверь, все слышно. Валентина захлопнула журнал и вышла на кухню. Иннокентий Семенович, заглянувший проведать тетку, сидел над тарелкой с супом.

– Что вам врач сказала? – крикнул он.

Софа безнадежно махнула рукой:

– Плохая докторша! Говорила: «Пейте кофе».

– Так пейте!.. У вас что, кофе нет?

– Куда?

– Кофе! Кофе, говорю, пейте!..

– У меня сэррдце! – укоризненно рокотала она.

– Сэррдце, тебе не хочется покоя… – начинал Иннокентий Семенович, отодвигая тарелку, но допеть не удавалось.

– Какое? – тревожно кричала Софа. – Какое у тебя сердце?..

Вскоре появился новый слуховой аппарат – и с печальной быстротой разделил судьбу предшественника: когда Иннокентий Семенович, охрипнув от крика, заставлял тетку надеть его, та кивала, слушалась, но после его ухода с досадой выдергивала тонкий инструмент и отбрасывала, как оторванную пуговицу.

– Что вы делаете? – не выдержал Павел.

– Он мне мешает, – последовал ответ.

Всем остальным мешал телевизор в Софиной комнате, включаемый на полную громкость. Только Валентина усаживалась в детской и раскрывала книжку, как из дальней комнаты несся оглушительный голос диктора: «Сегодня в Центральном комитете КПСС прошла встреча с руководителями средств массовой информации. Присутствовали представители творческих союзов. Михаил Сергеевич Горбачев призвал собравшихся нанести поражение тормозящим факторам перестройки…» После долгих, громких и бесполезных уговоров Павел нашел блестящий выход: раздобыл наушники.

Наступило счастье вечерней тишины, нарушаемой только свистом чайника, звуком льющейся воды и негромким разговором. Как ни странно, он тоже крутился вокруг Софы: театр одного актера в поликлинике, постоянные обиды на «не те» продукты, слуховой аппарат, будь он неладен… Иногда заходили друзья, но это случалось все реже. Думать, что это связано с теткой, было слишком абсурдно – у всех дела, в конце концов, как уверял себя Павел.

Они по-прежнему редко выходили вдвоем: мечты Иннокентия Семеновича оставлять «орлов» на тетку развеялись как дым. Одной попытки хватило, чтобы в этом убедиться.

…Вернувшись из гостей, Павел с Валентиной застали мальчиков на своем диване перед включенным телевизором. В тетиной комнате было темно, дверь закрыта: она спала.

– В конце концов, я не вижу никакой трагедии, – под раздражением Павел скрывал растерянность. – Ну, не захотели смотреть телик у нее, вот она и включила наш. Раз в жизни могут лечь поздно. В конце концов.

На следующий день выяснилось, что у Софы кружилась голова: «у меня сэрдце». Водрузив обоих мальчуганов у себя на кровати, она поставила им вазочку с конфетами и включила телевизор. Опустошив вазочку, оба тихонько сползли с монументального ложа и пошли в детскую. Владик объяснил: «Жарко там». «Скучно», – добавил Ромка. Что было понятно: Софа никогда не открывала окон, а навязчивый аромат «Красной Москвы» вперемешку с нафталином, как и все остальные запахи, просто не чувствовала.

– Могла бы посидеть с ними в детской, – буркнул Павел, когда мальчиков уложили. – Трудно было занять их, что ли?..

Больше детей с теткой не оставляли, хоть она предлагала неоднократно.

Мы сами виноваты, думала Валентина. Для Софы «занять» мальчишек было не трудно, а попросту невозможно, и не только из-за глухоты, но и от полного отсутствия навыка. Она не знает, как общаться с детьми, потому и сделала самое простое: накормила конфетами, усадила перед телевизором. Хлеба и зрелищ.

– Дети хорошо себя вели! – уверяла Софа на следующий день.

Она совала в мясорубку куски говядины, плотно утрамбовывая их рукой, а второй крутила ручку. Сейчас она… пальцы. Валентина отвернулась.

– Мне ребенка загубили, – неожиданно произнесла Софа.

Валентина протянула руку к вешалке, собираясь уходить, но остановилась как вкопанная. Софа подхватила горсть фарша и плюхнула в миску.

– Доктора загубили, – продолжала, не поднимая глаз. Потом коротко взглянула на застывшую Валентину и взмахнула рукой, роняя красные ошметки. – Я беременная была. Врредители. Загубили, – повторила упрямо.

Выкидыш, наверное, пронеслось в голове; или недоношенный был.

– В Ленинграде? – спросила.

– Зачем? – возмутилась Софа. – Мы тогда жили в…

И назвала город – Новороссийск или Новокубанск, где-то на юге. Валентина не могла сконцентрироваться на городе – перед глазами маячило неподвижное съежившееся тельце, в ушах вязли слова: загубили, ребенок, вредители.

В отличие от других стариков, любящих перебирать воспоминания молодости, Софа ничего о себе не рассказывала. Когда говорила о муже, то называла курорты, где они отдыхали, всегда в контексте еды.

– Что за масло? – громко негодовала она, намазывая булку. – Разве это масло? Марродерры… Вот когда мы с Архип Данилычем ездили в Гагры, нам подавали масло!

Такое же исключительное масло (мясо, «курру», «икрру») подавали в Адлере, Гурзуфе и на всех остальных курортах, где им случалось отдыхать.

Итак, мужчину с овечьим лицом звали Архипом Даниловичем. Валентина пыталась представить себе жизнь этой пары – сначала в Новороссийске (Новокубанске?..), потом в переездах из одного города в другой, куда партия отправляла ценного Архипа Даниловича на очередной прорыв, после чего награждала путевкой на курорт. О чем они разговаривали, не о масле же? Чем они жили, не только ведь высокими потолками на Невском да курортными яствами? Архип Данилович представлялся почему-то безмолвным. Архип осип, Осип охрип. Архип осип и охрип от постоянного крика, потому и молчал. Или не молчал? Разве Софа всегда была глуха?

– Нет, глухота у нее чисто возрастная, стареская, – снисходительно пояснил Иннокентий Семенович. – А дядьке моему с ней было нелегко, должен тебе сказать. Да ты сама видишь.

Он зашел, как часто заглядывал после работы, но неудачно: Софа еще не встала после дневного сна. Согласился выпить чаю; пока Валентина хлопотала, продолжал негромко говорить о «дяде Арике», как он ласково называл Архипа Даниловича.

– Его начальство ценило, безотказный был; а голова!.. – Свекор уважительно постучал себя по лбу. – Самый захудалый завод вытаскивал и делал передовым – рационализация тут, сокращение там. Он умел фонды беречь, его наверху знали, – Иннокентий Семенович красноречиво возвел глаза к потолку. – Безо всякой перестройки, между прочим, – заметил многозначительно. – Сейчас ему цены бы не было, поверь мне. Награждали его, чествовали. Ценили и то, что дядька охотно в командировки ездил, не как другие семейные; ну и бабы к нему липли, как я не знаю кто. Не удивляйся, не удивляйся, – хохотнул Иннокентий Семенович, – орел был мой дядька, на него такие красотки вешались! – Он с завистливым восхищением покрутил головой.

Архип Данилович, обладатель овечьего лица, обрастал пикантными подробностями.

Время от времени Иннокентий пускался в откровения. Если присутствовала жена, то неодобрительно хмурилась и переводила разговор на другое.

– Но ведь Софа была красавица, – заметила Валентина, – что ж он так?..

– Красавица была, – подтвердил свекор и прицокнул языком, – на улице оборачивались. Он гордился; держал ее, как куколку, ни в чем не отказывал – крепдешины-файдешины, чего только душа пожелает. Красавица, да… Так ведь характер какой, его же вынести надо! Дядька молчал, с ней не спорил; утешался как умел.

Дядя Арик и впрямь оказался молчуном. Трудно сказать, что бы еще вспомнил его словоохотливый племянник, если бы не грохнула распахнувшаяся дверь и Софа не появилась на пороге.

– Вот, о вас говорим! – ничуть не растерявшись, гаркнул Иннокентий Семенович.

– А?.. – насторожилась та.

– Я рассказывал про Архипа Данилыча, как вы с ним жили. Валентина говорит, она такая красавица была. Про вас говорит «красавица», про вас! – орал он. – А я говорю, не только красавица, но и хозяйка дай бог каждому!

Подивившись изворотливости свекра, Валентина продолжала думать об этой непонятной жизни двоих людей. Одного больше нет, он остался в памяти – и портретом на стене. Племянник до сих пор восхищается, каким ловким бабником был покойный; вдова заботливо обметает пыль с портрета, но скорбит не о нем, а о курортах на юге, где они вместе бывали. Или каждый ценит любовь по своей шкале? Тогда блестящая деловая хватка и прелестницы для «утешения» вполне уравновешиваются «крепдешинами-файдешинами» и санаториями, где «такое масло, такое масло», что оно до сих пор не забыто.

Только разве это могло ей заменить ребенка, так и не родившегося? Валентина невольно посмотрела в сторону детской. Почему «врачи загубили»? «Вредители»… Но в начале 50-х тетке самой было под пятьдесят! Какая там уж беременность, какой ребенок… Спрашивать у свекрови не хотелось: несколько слов, оброненных старухой, вряд ли предназначались для дискуссии. Проще было допустить, что разные события в теткиной памяти сместились во времени: собственная трагедия, происшедшая в молодости, каким-то образом сомкнулась с «делом врачей» – трагедией всей страны, которая разразилась двумя или тремя десятилетиями позже. Много ли тогда знали о резус-факторе? Ладно Софа – медики не знали; они и оказались виноваты…


предыдущая глава | Счастливый Феликс: рассказы и повесть | cледующая глава