home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



12. Воскресенье

[Проснулся на рассвете. Кажется, спал. На заре. Хороший свет. Рано. На диване лежал мужик и пялился в потолок. Видел себя. На кресле лежало одеяльце. Видел его. Слегка дрожащее. Одеяльце. Полные мисочки. Нетронутые. Вода, корм. Шшшшшшш. Принтер. Пускай печатает. Телефон. Вальдек заговорил. Пускай звонит. Перестал. Птицы. Вертолет. Поезд. Второй. В другую сторону. Машины? Еще нет. Слишком рано. Воскресенье. Затопека не слыхать. Dibre buty. Хорошие туфли. А ноги? Бесшумные, мягонькие. Сапоги-тихоходы. Пялился в потолок. В горле пересохло. Лучше всего вода с лимоном и сахаром. Или молоко. Ночью будет гроза. Скиснет. Влажная подушечка-думка. В одежде? Сандалии? Красивые носки. Сандалии и носки. Плюс костюм. Хорошее название. Не носки. Бандана? А. Да. Кап, кап, кап. Из ванной. Колено. Янек. Француз. Муха. Вторая, третья, четвертая. Четыре. Тр, гл, тр, гл, зууууу. Птица. Так громко? Да нет, вряд ли. Нет. Провода поют. Бензопила. Сосед с Горки заготавливает топливо в камин. Для камина? Дрова, щепки. Ладно, ладно — чурбачки. Летом? На зиму. Нет. Косилка. Косит. В воскресенье? Католик? Ну и что? Сушь. Приятный свежий денек, в горах шел дождь. В горах шел дождь. Старушка пошла. Янек нарисовал горы. Одеяло? Жарко. На пол. Долой постель. Постель к черту. Изжога. Сода? Фу. Ни за что на свете. Рыба поплыл. Лысая в Албании. Витек. Богатей раздает. Сполз с дивана. Бах во весь рост — зацепился за одеяло. На четвереньки. Вертикально. Руки на краю столешницы. Столешница стола. Ванная. Ваннааааааая. Гейпапарара.]


— Прости, — сказал одеяльцу. — Больше никогда.


[В ванной запах кислой капусты боролся с запахом маринованных огурцов. Ничья. Сел по-турецки под душем. Прошел весь цикл. Сколько позволил водонагреватель. От очень горячего до холодного. Через пятнадцать минут встал. Лучше, гораздо лучше. В тысячу раз лучше. Футболка, брюки, босиком. Робкое желание выпить кофе. Кофе. Между глотками зазвонил телефон. Сосед с Горки.]


— Я звонил.

— Да. Я был в ванной.

— Воскресенье.

— Да.

— Пойдете во второй бар?

— Да.

— Можно, я вас провожу? Хочу поговорить.

— Да.

— Когда?

— Полвторого.

— Жду у калитки. Да?

— Да.


[Подошел к принтеру (коли уж встал). От Злющего.]


В приложении анкета. Данные. ИНН, страховое свидетельство и т. п. В задницу — бюрократия. Вышли обратным письмом. Хорошая сцена. Я удлинил крупный план глаз. Всего сорок семь секунд. Не крупный план. Сцена. Привет Псу. Воскресенье. Блин — держись!


— Привет от Злющего, — сказал в сторону кресла. — Держись! — добавил.


[Порвал листок. Вернулся к кофе. Обрывки сообщения скатывал в шарики, а шарики кидал в корзину. Семнадцать шариков. Проиграл. Большая часть приземлилась рядом. Сейчас. Вычитание. Шесть в корзине. Шесть к одиннадцати. Ничья в пользу противника. Закурил. Даже с удовольствием. Значит, приходит в себя. С трудом, в поте лица — но вперед. «Когда почувствую голод, значит, наша взяла. Надо переждать», — подумал. Растянулся на диване и взял книгу, в которую последнее время частенько заглядывал.]


[…] Если я сижу в хорошей компании с приличными людьми и приятно провожу время, не позволяя себе особенно злоупотреблять спиртным, никого не обижая и не злясь, нечего ей грызть меня за мое веселое настроение и желание развлечься после изнурительной жары и кучи неурядиц; и пускай ни в коем случае не пристает ко мне, чтоб покинул компанию, и не вытаскивает оттуда.


Сидел на террасе и ваткой, смоченной бензином, стирал с коричневой вельветовой рубашки остатки жвачки, прилипшей к рукаву, потому что заснул не раздеваясь на рассвете в общежитии, утром они решили, что примут душ и переоденутся уже в гостинице, ванная в общежитии была в коридоре, ни мыла, ни полотенец, «что делаешь?» «отчищаю остатки жвачки, прилипла к рукаву коричневой вельветовой рубашки», — ответил и вдруг увидел лицо высокой красивой девушки, она приставала ночью к прохожим на рыночной площади и просила денег, подошел к ней, спросил, на что собирает, она ответила, что на вино, добавил недостающую сумму — пошли в магазин, она купила литр приторного вишневого пойла в пластиковой бутылке, вернулись за столик, в памяти всплывали фрагменты разговора, обрывки фраз отклеивались от забытого, как белые остатки жвачки от рукава коричневой вельветовой рубашки.


Сел, как обычно, спиной по ходу движения, через три часа поставил ногу на перрон в Л., где на шесть вечера была назначена встреча; напротив вагона, из которого вышел, на соседнем пути стоял электровоз с номером EU-241 на боку, под черточкой перед цифрами с радостью обнаружил крохотный автограф художника — IP’02 (знал, что тот рисует и фотографирует электровозы), «хорошее начало», — сказал дежурному по станции и не торопясь пошел в сторону главной улицы, через четверть часа уже входил в подворотню дома номер 102, за нею, в длинном дворе, с левой стороны был клуб, они с приятелем договорились там встретиться, сел за столик в первом зальчике и заказал пиво, с удивлением поглядывал на маленькие усики мужчины в черном берете и зеленоватом, наглухо застегнутом пальто, столешница была накрыта алюминиевым, странной формы листом, мужчина в берете сидел напротив, «фильм?» — «стоп-кадр?» (перед глазами тотчас возникла КПМ, она столь же неожиданно, ни с того ни с сего появлялась в городе, где был мотель, впервые увидел ее, когда они шли в кабак в парке, с изумлением обнаружил рядом с собой незнакомую блондинку, она сказала, что едет в К. позировать студентам, что зайдет вечером, и, в самом деле, он натыкался на нее в закоулках института, видел, как она разговаривает с Т. в пабе, они стояли в коридоре, ведущем к туалетам, иногда она присаживалась к их столику, спустя несколько часов краем глаза увидел ее в баре мотеля, тихонько покинул компанию и пошел в номер, потому что после интенсивных предыдущего дня и ночи валился с ног и вдруг потянуло в постель, но одиночество и отдых не были ему суждены, через час все перекочевали из бара в его комнату, и первым, кто уселся на соседнюю кровать, была заплаканная КПМ, однако она тут же исчезла, а он волей-неволей выпил пива, и все снова пошло по кругу, последний раз видел КПМ через щель в дверях — она сидела одна у стены коридора, обхватив руками подтянутые к подбородку колени…); из задумчивости его вырвал голос приятеля: «я опоздал?» — спросил приятель и сел рядом с мужчиной в плаще, вскоре они вышли, берет остался за столиком у окна, украшенного жалким подобием витража, поехали на трамвае во дворец, когда через пять часов вернулись уже в другом составе (в заключение организаторы пригласили их к заставленному закусками и бутылками столу, крепко поддали), мужчина с усиками встал, «я держал столик», — шепнул и вышел, опять поддали, на этот раз ужасно, проснулся утром в апартаментах дворца, «я все потерял», — подумал, но нет, сверхчеловеческим усилием припомнил, что после банкета оставил сумку у портье, так оно и было, забрал сумку, принял душ, поехал на трамвае в центр, позавтракал в кафе на главной улице и не спеша, наслаждаясь прекрасной погодой, пошел по направлению к железнодорожной станции, купил билет и вышел наружу, хотел сесть на ступеньки, но они были обоссаны и обосраны, скамейки перед вокзалом несмотря на ранний час заливало яркое солнце, не хотелось подставлять лучам голый череп, прогуливался под навесом по перрону, купил в киоске кока-колу, поезд уже стоял, не хотелось сидеть в духоте, вскочил в вагон в последнюю минуту, вошел в первое же купе, закинул сумку на полку и сел у окна, мгновенно заснул, а первым, что увидел, едва проснувшись, была доска с названием пункта назначения, вышел, «опять хорошо», — подумал, потому что на электровозе под черточкой перед цифрами регистрационного номера (на этот раз EU-010) разглядел подпись художника, встал на эскалатор, далеко не сразу заметил, что он неподвижен, перешел под землей на пригородный вокзал и сел в желто-голубой вагон, дремал, вспомнилась еще одна сцена с КПМ, более поздняя, недавняя: встретились как обычно — в институте, «есть у тебя что-нибудь?», — спросил, «есть, есть, супер, дам», он и забыл, через несколько часов в клубе (сидел в кресле, остальные на диванах) заметил, что от соседнего столика по красному ковровому покрытию к нему ползет на карачках КПМ, доползла, плюхнулась возле спинки кресла (голова на уровне колен) и протянула ему этот супер: «я обещала», — сказала и тем же путем вернулась к своему столику, ах да, еще одно, самое свежее, последняя встреча, опять институт, КПМ появилась на второй день, грустная, «ничего нет», — буркнула, «не горюй, у нас есть», — сказал и положил на стол перед ней наполовину полную сумку, «Боже, полкило!» — крикнула… […]


[Уснул.]


— Пан Мачек, пан Мачек…


[Сейчас. Что это? А — Сосед с Горки. Пора? Посмотрел на часы. Пора. Подошел к окну в большой комнате. Махнул рукой. Сосед махнул в ответ и исчез — поприветствовав, уселся на обочине под забором.]


— Идем во второй бар, — сказал и подошел к креслу.


[Откинул одеяльце. Пес лежал на боку. Прерывисто дышал. Глянул слезящимися глазами и тут же их закрыл. Дрожал. Погладил полоску на спине. Влажная шерсть. Мокрый блестящий нос. Мисочки нетронуты. «Старик, что с тобой?» — пробормотал. Поправил одеяло и подошел к телефону.]


— Горные?

— Да. Мачек?

— Да. Ветеринар здесь?

— Воскресенье? Подожди.


[…ждал. На станции служили три вышколенных пса, они отыскивали людей, засыпанных лавинами, и искали следы пропавших в горах. Их опекал Ветеринар. Штатный спасатель, по образованию он не был ветеринаром — по образованию был врач. Ветеринаром стал случайно, и этому случаю был обязан прозвищем…]


— Слушаю.

— Ветеринар?

— Да. Мачек? Что-то случилось?

— Да. Пес. Не знаю. Что-то неладно.

— Ел?

— Вечером, то же, что я. Музыка…

— Что ты сказал? Повтори.

— Нет, ничего. Можешь прийти?

— После дежурства.

— Когда?

— Воскресенье? Значит, в восемь.

— Жду. Спасибо.


[Прикрыл Пса и на всякий случай поменял воду в мисочке. Сосед сидел слева от калитки. Что-то чертил прутиком на песке.]


— А Пес? — спросил.

— Дома. Неохота ему. Но, знаете что? Я оставлю калитку приоткрытой. А вдруг? Пошли?

— Да. Насчет поговорить — это я так… Ничего конкретного. Понимаете, мне ужасно тоскливо. Никого нет. Собственно, только вы и остались.

— Я завтра уезжаю.

— Надолго?

— Не знаю.

— Куда? Почему?

— Не хочется говорить.

— Дело ваше. А дом?

— Оставляю Янеку.

— Отлично. Хорошая новость. Попрошу, чтобы сделал у меня ремонт. Жена вернется. Будет ходить по новому. Как же я рад. Ой, извините, не подумайте, что…

— Да что вы. Я понимаю.

— Я большой специалист по бестактностям.

— Не замечал. Зря на себя клевещете.

— Я часто об этом размышляю и всегда прихожу к одному выводу: мое воспитание сильно мне повредило. В разных смыслах.

— Что вы имеете в виду?

— Я многих могу упрекнуть: своих родителей, нескольких родственников, пару-тройку учителей, одну (совершенно конкретную) кухарку, нескольких девушек, кое-кого из гостей, бывавших у нас в доме, многих писателей, какого-то тренера по плаванию, какого-то билетера, какого-то школьного инспектора, нескольких человек, с которыми только однажды повстречался на улице, и других, которых я сейчас не могу вспомнить, и таких, которых уже никогда не вспомню, ну и наконец таких, чьего воспитательного влияния я вообще не заметил, мысли у меня тогда были заняты совсем другим; короче, их так много, что надо следить, как бы кого-то одного не упомянуть дважды. Вам скучно?

— Нет. Наоборот. Только я удивляюсь. Никогда не слышал от вас такой длинной фразы.

— Как-то так получилось. Сам удивляюсь. Теперь совсем о другом. Другая песня. Я буду делать вино из одуванчиков.

— Будете? Вы ведь и раньше…

— Да. Но теперь официально. Этикетка, акциз, номер серии, номер бутылки, дата. Я договорился с Огородником. Он вернулся из больницы. Оказывается, у него сеть овощеводческих хозяйств. Во всех деревнях.

— Предложите во втором баре.

— Нет. Не могу, я ему обещал исключительные права.


[Возле школы их обогнал сын Затопека.]


— Добрый день, — крикнул.

— А отец?

— Воскресенье. Нога.

— Верно, верно.


[Попрощались с Соседом с Горки перед вторым баром. Как водится, обменялись взаимными пожеланиями. Пересек садик и вошел внутрь. На скамье у стены сидел незнакомый здоровенный амбал — над ним нависал ненамного меньший. Разговаривали. Прошел мимо и сел за любимый стол. Янека не было. Два часа. Из кухни выглянул повар с неизменной сигарой в зубах и меню под мышкой.]


— Привет.

— Привет. Крови не надо. Пиво.

— Почитай. Стоит, — сказал шеф и вручил меню. — Можешь чуть-чуть подождать?

— Могу. Я жду Янека.

— Пятнадцать минут. Разведу огонь. Эти, воскресенье. — Кивком указал на здоровенных незнакомцев.

— Спокойно. Только пиво.


[Повар повернулся на каблуках и мигом вернулся с литровой заиндевелой кружкой.]


— У меня есть маринованные зеленушки. Хочешь к мясу? — Не дожидаясь ответа, нырнул под огромный колпак.


[Открыл меню.]


Не понимаю, как это можно! Ты лишаешь себя, так сказать, одного из лучших благ существования и уж во всяком случае огромного удовольствия! Когда я просыпаюсь, то заранее радуюсь, что вот в течение дня буду курить, и когда ем, тоже радуюсь; по правде говоря, я и ем-то лишь ради того, чтобы затем покурить… Ну, это я, конечно, преувеличиваю. Но день без табака мне казался бы невыносимо пустым, это был бы совершенно безрадостный, унылый день; и если бы завтра пришлось сказать себе: сегодня курить будет нечего, — кажется, у меня не хватило бы мужества подняться с постели, уверяю тебя, я бы так и остался лежать. […] когда у человека есть хорошая сигара — конечно, если она хорошо тянется и сбоку не проходит воздух, это очень раздражает, — если есть такая сигара, то уже ничего не страшно, тебе в буквальном смысле слова ничто не может угрожать. Все равно как на берегу моря, лежишь себе и лежишь, и все тут, верно? И ничего тебе не нужно, ни работы, ни развлечений… Люди, слава богу, курят на всем земном шаре, и нет, насколько мне известно, ни одного уголка земли — куда бы тебя ни забросило, где бы курение было неизвестно. Даже полярные исследователи запасают как можно больше курева, чтобы легче переносить лишения, и когда я читал об этом, они вызывали во мне особую симпатию. Ведь человек всегда может очутиться в тяжелом положении… Ну допустим, пошатнулись бы мои дела… но пока у меня есть сигара — я все выдержу, уверен… она поможет мне справиться.


— Привет, Мацек.

— Привет, Янек. Садись. Пиво? Ох, забыл.

— Вот именно. Вода без газа. А Пес?

— Дома. Где ты живешь?

— Ты узе спрасывал. Где придется.

— Хочешь у меня?

— А то. Ты спрасывал. Долго?

— Не знаю.

— Уезаес? Куда?

— Не хочу об этом говорить.

— Хоросо. Сок.

— Не воду?

— Сок в смысле гром. С ясного неба. А весци? А книзки? А Пес?

— За исключением Пса все оставляю. Ну, может, кое-какие мелочи.

— Мне?

— Тебе.


[К столу подошел повар. Начал расставлять заказанное. Блюда (мясо), тарелки, соусницы (клюква, хрен, брусника, маринованная свекла), мисочки (зеленушки, корнишоны, сладкий перец — зеленый, желтый и красный, каперсы, маленькие маринованные патиссоны, маленькие маринованные луковички), корзинка с хлебом (белый и ржаной), масло, приборы, стопочки (пустые). «Что будешь пить? — спросил у Янека. — Что Мачек, я знаю».]


— Воду без газа. Нет горцицы.

— Какой?

— Самой злой.


[Ели молча. Первым заговорил Янек.]


— Копценая рулька?

— Вроде бы цимес.


[Очередная порция тишины. Опять Янек.]


— Цимес. Я буду писать.

— Ты говорил, что хрень получается.

— Говорил. Есть одна идея. Буду писать наоборот.

— То есть?

— Я знаю, как я писал, когда полуцалась хрень. Какие употреблял слова. Буду искать другие.

— Например?

— Например: проснулся бодрый — хрень, проснулся усталый — не хрень.

— Хмм.

— Уз поверь. Я переписал таким способом короткий рассказ. Зуткую хрень. А новый хоросый. На удивление хоросый. Про пса.

— Моего?

— Моего.


[Повар принес воду и горчицу.]


— У тебя есть собака?

— Была. Сдохла. Первый вариант был смесной, новый полуцился грустный. Правдивый. Я пропитал Затопеку. Он всплакнул.

— Янек? Ты хочешь сказать, что если переделать грустное, получится смешное?

— Так полуцается.

— Прости. Не пройдет.

— Увидис. Я прав.

— Что ж, твоя идея. По мне — так себе. Ну как рулька?

— Потрясаюсцая.

— Как бы ты это записал?

— Сто потрясаюсцая. Сразу.

— Ага, без переделок.

— Вот именно. Копценая рулька была потрясаюсце вкусная, незная и ароматная. Хоросая фраза. Правдивая.

— Чего-то я все-таки не понимаю.

— Валяй.

— Почему раньше у тебя получалась хрень?

— Я писал неправду. Копценая рулька была зылистая и копценым дазе не пахла. Цепуха.

— Хмм. Ты писал наоборот?

— Вот именно. Думал, так оригинальнее. Фиг-то. Дурак был. Но теперь я знаю. Дазе не буду переделывать старое. Сразу буду писать хоросо. Просце простого.

— Браво.

— Издеваесся?

— Нет. Ну, чуточку. А читать?

— Мало есце процел. Пропуски, пробелы. Я говорил. Книги разные, такие, сякие. Правдивые и неправдивые. Цувствуес с первой строки.

— Говорил. Теперь у тебя будет много времени и много книг. С чего начнешь?

— Не понял.

— Писать.

— А. Детектив. Дело происходит в среде производителей кауцука. Компьютер оставляес?

— В том числе. Я же говорил, только мелочи.

— Мацек?

— Да.

— А поцта?

— Приходят только книги. Открывай. Читай, не читай, листай.


[Ели. Запивали. Янек развивал идею. Приводил примеры. Одни интересные, другие не очень. Все больше распалялся. Ба, просто полыхал. Прошло добрых четыре часа, прежде чем вышли на дорогу перед вторым баром. (Много машин.)]


— Приходи завтра утром. Я хочу уехать в полдень.

— Хоросо. Приду. Мозно привести Пуску?

— Все можно. Кстати, ты в очередной раз меня удивил.

— Со знаком плюс?

— Разве это важно? Удивил и точка. До завтра. Держись.

— Ты дерзись, Мацек.


[Попрощались. Янек пошел налево — в сторону костела. Очень сильно размахивая руками. С минуту смотрел ему вслед и пошел направо — к дому. Медленно. Очень медленно. Прошел мимо приоткрытой калитки. По обочине со стороны моста приближался старик с рюкзаком. Разминулись на уровне резиденции Богатея. Пройдя несколько шагов, обернулся. Старик тоже. Легонько кивнули друг другу и пошли каждый в свою сторону. Сел на берегу. Закурил. На станции лаяла собака. «Собака лает, река уносит», — подумал. Высоко, очень высоко над головой кружил вертолет. По железнодорожному мосту промчался поезд, а по автодорожному тянулась вереница машин. Воскресенье. Просидел на берегу минут двадцать. Ну, от силы двадцать пять. Когда подходил к калитке, с удивлением увидел, что она захлопнута. Открыл. Вошел. Сел на скамейку под кухонным окном. Вытянул ноги. Заснул? Задремал?]


— Спишь?


[Открыл глаза. На крыльце стоял Ветеринар. В правой руке держал блестящий алюминиевый чемоданчик. Сбоку красовался красный крест.]


— О. Привет. Нет. Дремал.

— Где Пес?

— В доме.


[Нетронутые мисочки. Подошел к креслу. Приподнял одеяльце. Пес лежал на боку. Очень спокойный. Тронул ладонью нос. Холодный и сухой.]


— Кажется, лучше. Я сварю кофе.


[Ветеринар поставил чемоданчик на пол и наклонился над Псом.]


— Мачек. Погоди.

— Что?

— Пес неживой.

— Что ты сказал?

— Неживой. Это случилось буквально десять-пятнадцать минут назад.

— Откуда ты знаешь?

— Теплый и мягкий.

— Нет. Не может быть.

— Я знаю. Вижу.

— Да. Прости. Почему?

— Не знаю. Вскрытие?

— Нет. Кофе? Что это изменит? Неживой. Мертвый. Сдох. Скончался. Умер.

— Нет. Ты прав. Я пойду. Очень тебе сочувствую.

— Да. Спасибо.


[Ветеринар ушел. «Даже не открыл чемоданчик», — сказал вслух. Снял с кресла одеяльце. Встряхнул и разложил на столе. Расправил. Поднял Пса (мягкий и теплый). Положил на середину клетчатой материи. Погладил. Поправил ухо. Сел в кресло (теплое).]


— Старик, что с тобой? — сказал очень громко.


[Встал через полчаса. Вышел из кухни. Прислонился к косяку. Посмотрел направо, на скамейку. «Да, тут будет лучше всего», — крикнул. Взял заступ. Нет. Слишком длинный. Поставил на место и вернулся в сени. В углу за дверью стояла лопатка, когда-то для угля, теперь ни для чего. Да. Годится. Опустился на колени перед скамейкой. Всадил лопатку в землю. Копал минут пятнадцать. Воткнул лопатку в холмик черной земли. Вошел в ванную (ничем не пахло). Вымыл руки. Не посмотрел в зеркало. Вернулся в кухню и сел в кресло (холодное). Сигарета. Встал, когда стемнело. Зажег свет. Подошел к столу. Завернул Пса (не мягкий, не теплый). Взял сверток (длинный) и отнес в яму под скамейкой. Положил на дно. Вдруг осенило. Пошел в дом за мячиком. Положил рядом с одеяльцем. В изголовье. Едва кончил засыпать, зазвонил телефон. «А, Зося», — подумал.]


— Добрый день, пап.

— День. Вечер.

— Когда? Не темни.

— Выезжаю завтра в полдень. Прости, я не могу долго разговаривать. Сборы, инструкции Янеку. Всякая всячина.

— Янеку?

— Он поживет.

— Отличная идея. Все починит и внесет множество усовершенствований.

— Не для этого.

— Знаю, знаю, я пошутила…


[Поговорили еще минутку. Положил трубку.

«Ложусь спать», — заорал и погасил свет.]


11.  Старушка пошла | Всё есть | 13.  В большой комнате, на столе