home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



4. Хороший свет

[Проснулся от яркого света. Лежал на спальнике, прикрытый подстилкой. Сверкали белые стены. «Хороший свет», — подумал. Встал. Взял полотенце и мыло. Вышел в коридор. Пусто. Тихо. В умывальне плавали остатки пара. Сбросил вчерашнюю одежду. Залез под душ. Пустил горячую воду. Через десять минут нагишом вернулся в комнату. Вынул из рюкзака сегодняшнюю одежду, блокнот и ручку. Оделся. Сел за стол. Закурил. Начал писать.

Как-то, недели две-три назад, Злющий заказал текст. «Послушай, напиши слова для рекламного ролика к альбому. Идея такая. Группа та же самая. Бандиты. Сильная музыка, иконоборческие тексты. Но один номер отличается. Музыка, конечно, сильная. Самая сильная в альбоме. Но слова другие. Я подумал, нужно что-нибудь душещипательное. Лирика, чувство, душевный разлад, пошлятина. Нежно. Приторно. Понимаешь? Понимаешь. Пиши», — сказал по телефону. (Разумеется, каждую фразу Злющий приправлял бранными словами. Жутко матерился.)

Через час текст был готов. «Кровь и перья». Спрятал в рюкзак блокнот, ручку, спальник, подстилку, умыванье-вытиранье, комок вчерашней одежды. Затянул ремни, закрыл молнии, защелкнул пряжки. Почувствовал голод и жажду. Закинул на плечо рюкзак, закрыл дверь. Вышел на свет. Вошел в столовую. Стол — ослепительно белое пятно скатерти. Только скатерть. Прислонил рюкзак к холодильнику. Достал последнюю банку пива и остатки вчерашнего ужина. Поставил на огонь кофеварку. Хлеба не было. Положил на тарелку несколько ломтиков ветчины, облупил три крутых яйца, добавил два кусочка сыра, хрен, помидоры, паприку. Налил в кружку дымящийся кофе, забелил несколькими каплями молока. Принялся за еду. Через двадцать минут вышел из барака и сел за стол. Открыл банку. Закурил. Со стороны магистрали не спеша приближался Дед.]


— Хороший свет. У тебя нимб, — сказал и сел.

— Привет, Дед. Когда мы закончили?

— Я — в четыре двадцать семь. Евросити. А говорил тебе, что рано ложусь. Это последнее, что я запомнил. А вы? Тогда же, наверное.

— Уехали?

— Да. Толстый приехал в шесть. Знаешь, зачем его вызывали?

— Понятия не имею.

— Заказали картину для Управления. Чтоб нарисовал запасной путь. Вот-вот должен вернуться.

— Который час?

— Восемь. Пойдешь прогуляешься?

— Да. Ты со мной?

— Нет, Мачек. Без ноги тяжело. Куда пойдешь? Море? Горы?

— Нет. Между. Вдоль магистрали. К ребятам. Может, доплетусь.


[В молодости Дед был выдающимся альпинистом. Творческим. Сорок лет назад решил первым зимой перевалить через стену Агаты. (Специализировался на зимних восхождениях.) На счету у него было несколько десятков нехоженых трасс. На всех континентах. Тогда, сорок лет назад, он застрял в стене. Внезапно сломалась погода: снег, ветер, тридцатиградусный мороз. Через два дня удалось съехать вниз. Только он был на такое способен. Три месяца приходил в себя в швейцарской клинике. Так и не пришел. Ему ампутировали ногу и четыре пальца на левой руке. В горы он уже не вернулся. Даже близко не подходил. Сник.]


— Да. Забыл.

— А я не забываю. Идешь? Где рюкзак?

— В столовой возле холодильника. Подожду Толстого. Вроде бы его слышно.

— Да. Это он. Помнишь, как Витек ночью классно ссорился с Инженером?

— Смутно. Из-за чего?

— Из-за редуктора.

— Верно. Помню.


[На запасной путь медленно вкатился ремонтный поезд. Голова остановилась около стола. Они увидели, как Толстый перешел из кабины в квартиру. Чуть погодя открылась задняя дверь вагона, и Толстый, навьюченный рисовальными принадлежностями, спрыгнул на землю. Ни на кого не глядя, расставил мольберты, к специальному кронштейну прикрепил ящик с красками, сбоку повесил палитру, а в извлеченный из кармана комбинезона складывающийся, как телескоп, алюминиевый стаканчик вставил пучок кистей. Вернулся на минутку в вагон за подрамником с загрунтованным белым холстом. Постоял, поглядел в сторону запасного пути, установил холст на мольберт. Только тогда направился к ним с протянутой рукой.]


— Хороший свет. Я только поздороваться.

— Знаю. Дед сказал про заказ.

— Вот именно. На участке я все сделал. Определил места повреждений. Распечатал данные. У меня есть несколько часов. Я слыхал, вы неплохо потрепались ночью.

— От Витека?

— И Инженера. Классно они ссорятся.

— Редуктор?

— Нет. Отношение к практикантам. Ладно. Я пошел.

— Понаблюдать можно? — спросил Дед.

— Можно. Ты всегда наблюдаешь.


[Затушил сигарету. Неторопливо пошел в сторону магистрали. Ни с того, ни с сего вспомнились серые бетонные плиты, соединенные стальными прутьями, почему-то похожими на гигантских влажных виноградных улиток. Бетонка начиналась сразу за виадуком, в трех-четырех километрах от станции в Е., и бежала с небольшими перерывами и переходами на другую сторону угольной магистрали аж до З. — в тот день погода была хорошая, солнце, легкий ветерок, прохладно. Он прошел несколько сот метров, снял рюкзак, сел на микроскопический островок мха, съел бутерброды, запил водой, закурил. Когда вставал, справа подъехали двое пацанов на велосипедах, «вы куда?» — спросил младший, «куда глаза глядят», «далеко?», «далеко», «мы вас проводим», «хорошо». Расстались через несколько минут, он не был хорошим собеседником, да и дорога внезапно оборвалась перед виадуком. Поднялся на насыпь, увидел внизу по другой стороне серую бетонную полосу, помахал ребятам, они помахали в ответ. Пересек рельсы, спустился с насыпи, поправил лямки рюкзака и пошел вперед. Возле этой магистрали дороги из бетонных плит не было. И он не тащил рюкзака. А тогда… другие были времена. Другая цель и причина. Да и погода. Только птицы так же горланили. Всплыло еще одно воспоминание. Гостиница. Рассвет. Они с Анджеем в номере на двоих. Из расположенного поблизости парка через открытое окно доносились птичьи голоса. «Зяблик?» — спросил он. «Нет. Малиновка. У зяблика довольно быстрая трель, состоящая из трех частей, с подчеркнутым концом: пинк, ирр; налету: жип. А у малиновки не очень громкий, как у флейты, каскад быстро повторяющихся серебристых тонов: цити-цити-дзи-трили-лили, ни одного неприятного звука». «Ты прав, малиновка. Пива?» «С удовольствием». Улыбнулся. Перешел на другую сторону магистрали. Сел под трехствольной сосной, к которой кто-то прилепил желтый листок с черной надписью: ПРЯМОЙ ПУТЬ НА КРАЙ СВЕТА. Оторвал листок от коры. Закурил. Посмотрел на небо. Чайки и орлы. Через час двинулся обратно. Поезд стоял, Толстый рисовал, Дед наблюдал. Помахал им и вошел в столовую. Сложил желтый листочек вчетверо. Спрятал в рюкзак. В блокнот. Достал из холодильника бутылку молока. Вышел. Подошел к художнику.]


— Позвони Лысой, — сказал Толстый и протянул ему телефон.


[Набрал номер.]


— Что-нибудь случилось? — спросил.

— Нет. Хороший свет. Приехали фотографировать картину. Я возьму Пса и пойду часа на три-четыре домой. Вернешься, как говорил?

— Да.

— Жду с ужином.


[У Лысой была одна картина. Огромная. Шесть на три. Зал кафе. Зеркала. Почти пусто. На одном из стульев сидит собака, на заднем плане — спина женщины в желтом платье. Она размашистым шагом направляется к двери, ведущей в подсобку. В правой руке — большая черная кожаная сумка. Из собачьей пасти вылетает облачко пара. Художник поместил в нем надпись — название картины:

УВОЛЕННАЯ С РАБОТЫ ОФИЦИАНТКА НАВЕЩАЕТ ПОДРУГ В ПОДСОБКЕ КАФЕ «ЛЮБИТЕЛЬСКОЕ»

Многие музеи и галереи хотели купить картину. Лысая упорно отказывалась. Несколько раз соглашалась дать картину напрокат, о чем свидетельствовали многочисленные штемпели на оборотной стороне холста. Штемпели галерей и музеев со всего мира. Документация путешествий и экспозиций.

Вернул телефон Толстому.]


— Заканчиваешь?

— Да.

— Почему рельсы искажают перспективу? Почему чем дальше, тем они шире?

— Не знаю. Сам только что заметил. Тебе нравится?

— Очень. А тебе, Дед?

— Тоже. Хочется пойти. Как возвращаешься?

— Этим, в пять тридцать.

— Поешь?

— Нет. Лысая ждет с ужином. Толстый, попрощайся за меня с Витеком и Инженером. Ты когда за ними поедешь?

— Скоро. Через час. Около пяти.

— Уже четыре.

— Почти.

— Я собираюсь.

— Спокойно. До станции идти четыре минуты.

— Ты меня знаешь.

— Верно. Знаю.

— Ну, пока, Толстый.

— Пока. Жаль, что не мог посидеть с вами вечером. Они ведь могли заказать картину по телефону. Кланяйся Лысой.

— Проводишь, Дед?

— Нет. Надо починить водонагреватель в столовой.

— Тогда пока, Дед.

— Пока. Привет Лысой. И Псу. Я приеду в воскресенье в костел. Загляну.

— Костел закрыт. Но ты приезжай.

— Как это — закрыт?

— Я на днях туда заходил. На лесах суетились маляры в белых комбинезонах. Мастер сидел в исповедальне, курил сигарету. «Эй, Малыш, блядь, не брызгайся», — крикнул. «А ты не матерись в храме», — огрызнулся Малыш. «Да он же не работает, дароносицы нету, красная лампочка не горит», — буркнул шеф и стряхнул пепел в спичечный коробок — оттуда вырвался огонь и дым. «Етить твою мать», — завопил он, подбежал к ведру, сунул в него обожженную руку. «Это краска!» — «Ну и что, зато холодная». — «Боженька покарал». — «В этом костеле боженьки нету». — «Как так?» — «Отпуск, каникулы, ремонт». — «Ты что несешь?» — «То, что слышишь. Гляди, лампочка не светит, боженька уехал, взял рюкзак, палатку и поплыл на байдарке, ему тоже отдохнуть надо». Мастер вынул из ведра белую руку, погрозил лесам и вернулся в исповедальню.

— А, ремонт. Не приеду. Поеду в восьмую деревню.

— Жаль.

— И мне жаль. Ну бывай.

— Бывай.


[Забрал из столовой рюкзак. Неторопливо пошел по направлению к станции. Сел на зеленую скамейку. Вспомнился отрывок из книги, которую читал еще в предыдущем доме.]


[…]Затем, подстегиваемый жаждой приключений, он отправился на прогулку, дорога повела его через поля, леса, луга, деревушки, города, реки, моря, все время под дивным небом. И полям, лугам, дорогам, лесам, городам и рекам поэт постоянно повторял: «Ребята, вы у меня в голове. Но не вздумайте теперь вообразить, будто производите на меня хоть какое-то впечатление». Вернулся домой, не переставая посмеиваться в душе: все это у меня в голове, в голове — все по порядку. […]


[Тишина, одни только птицы. Закурил; «ребята, вы у меня в голове», — подумал и усмехнулся.

Поезд приехал минута в минуту. Садясь в вагон, посторонился, чтобы пропустить старика с рюкзаком. Прошел в коридор, открыл первое же окно. Старик спрыгнул с перрона и быстрым шагом направился в сторону гор.

«Где-то я его уже видел», — подумал.]


— Странный какой свет. Один сошел, один сел. Поехали, — услышал голос начальника поезда.


[Вошел в купе. У окна сидел молодой человек. Закинул рюкзак на полку. По оконному стеклу, вероятно, под влиянием высокой температуры, плавали характерные графические знаки запрета: НЕ ВЫСОВЫВАТЬСЯ И НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ БУТЫЛКИ. Да. Плавали. Отдельные элементы пиктограммы располагались на стекле в разных местах и мало напоминали оригиналы из-за волнистости изначально прямых линий. «„Плавающие запреты“ — неплохое название», — подумал.]


— Здравствуйте, — сказал.

— J'o napot. Furcsa f'eny, — ответил молодой человек.


[Дорога проходила в молчании. В какой-то момент увидел отражение своих ладоней в окне в коридоре. Пошевелил пальцем, палец на стекле даже не дрогнул. Понял, что это отражение не его рук, а рук молодого человека. Внимательно пригляделся, как такое получается. Отражения с правой стороны накладывались на виды с левой. Создавали поразительные картины. Коровы паслись в море, дым из трубы был лесом, велосипедист ехал по верхушкам деревьев. Представление не прекращалось. Вышел, ошеломленный. На вагоне увидел надпись: MADE IN MADE — он бы голову дал на отсечение, что, когда садился, этой надписи не было.

Пес приветствовал его пляской у калитки. Лысая дремала на диване с книгой на груди. Мельком взглянул на название — «Мимо и вглубь». Снял рюкзак. Лысая открыла глаза.]


— Хорошая? — спросил.

— Кто?

— Книга.

— Странная. Проза. Дневник — не дневник. Всякая всячина.

— Проза?

— Есть и стихи. Стихи — не стихи.

— Стоит почитать?

— По-моему, да.


[Отложила книгу на столик. Встала. С удивлением услышал характерный шум заработавшего принтера.]


— Что происходит? Печатаешь?

— Не я. Он сам. Приходил Янек. Принес молоко. Я получала почту от Анджея. Ты просил. Сказала: «Погоди, я распечатаю». А он на это: «Лысая, пусти меня к компьютеру, я напису программу, само будет пецататься». Постучал пятнадцать минут по клавиатуре, и на тебе. Усовершенствование. Когда приходит сообщение, программа немедленно запускает принтер. Не надо проверять. Вот как раз пришло. Второе или третье. Лежат на принтере.

— Отлично. Потом прочитаю. Не знал, что Янек умеет писать программы.

— Я тоже. Он меня удивил. «Просце простого», — сказал. Как было? Много привез историй, разговоров, видов, надписей? Мне кажется, ты только ради этого встречаешься с людьми, только поэтому выходишь из дома.

— Этого мало?

— Нет. Да. Иногда мало. Ужинаем?

— Да. Я успею принять душ?

— Спокойно. Я включу духовку. Печеная картошка, масло, соль, квашеная капуста, пахта. Все просто.


[Распаковал рюкзак. Достал из шкафа что нужно чистое. Вошел в ванную.]


— Запах… Что это? — спросила Лысая, когда вернулся.

— Семейная традиция.

— Это как?

— Я тебе расскажу.


[Закурил. Сел за стол.]


— Mira: en mil novecientos veinticuatro mi t'ia (la hermana de mi papa) fue a una gira a Espa~na, alli conoci'o a un muchacho, hijo del due~no de la f'abrica m'as antigua de perfumes, mundialmente famosa, se enamoraron locamente, y cuando mi t'ia estaba por regresar a Polonia, 'el le prometi'o que cada diciembre le iba a mandar un litro de la mejor agua de colonia, este proceder ha durado hasta hoy, y espero que dure por los siglos de los siglos, mi t'ia me cont'o esta historia en el lecho de la muerte, me dijo tambi'en que yo, como el 'ultimo de la familia M., voy a seguir recibiendo de Espa~na esta agua de colonia, es todo — 'esta es el agua.

— Почему ты рассказал по-испански?

— Тетка просила о двух вещах: чтобы я ни в коем случае не упоминал названия фирмы и, коли уж буду рассказывать эту историю, чтоб непременно по-испански. Что поделывала? Что поделывали?

— Вчера два раза ходила на реку. Утром с Псом, днем одна. Когда мы с ним возвращались домой, возле таможенников разминулись с большим человеком с интересным лицом. Днем я пошла в другую сторону. На тот берег перешла по железнодорожному мосту. За вторым мостом мужчина играл в воде с псом. «Мать твою, где у тебя палка? — крикнул. — Чертов хуй», — добавил. За этой сценой наблюдала женщина. Сидела в ложбинке и пила водку из бутылки. На повороте я наткнулась на большого человека с интересным лицом. «Снова встречаемся», — сказала я. «С чего вы взяли?» «Мы разминулись утром, около таможенников». «Возможно. Память у меня никудышная». «А у меня хорошая». Место, где произошла вторая встреча, отделяли от места первой встречи добрых пять километров и несколько часов. В обоих случаях большой человек с интересным лицом шел в том же самом направлении. Я, впрочем, тоже. То есть, мы шли в противоположные стороны. У второго обрыва, за розовым домом, я решила вернуться. Перебралась через реку, присела на островок белого песка, подождала, пока обсохнут ноги, и пошла обратно. За розовым домом на бетонной ограде была новая синяя надпись: ЛЮБОВЬ КАК ПОНОС — ПРИДЕТ И ВРАЗНОС. Она мне не понравилась, но — обязанность хроникера — я ее запомнила. Когда открывала калитку, заметила, что у стены дома сидит Янек. Молоко, программа. Это я уже говорила. Помешаю картошку.

— Я прочту сообщения от Анджея.


[Подошел к принтеру. Пять страниц.]


По радио говорили о четырех вирусах. Рэмбо сегодня не лаял, а вчера в это время она была дома.


Если у меня к тебе будут какие-нибудь претензии, я тебе прямо скажу, как на духу, и все дела. Если у тебя ко мне будут какие-нибудь претензии, ты мне прямо скажешь, как на духу, и все дела.


Ах, эти твои обеды. Уже из горла лезут. Ем и ем, а жопа реально растет.


А я сегодня съела две камбалы и булку. И запила водой из-под крана.


Сегодня будет рассматриваться его условно-досрочное, только вряд ли получится.


[Доносы. Положил распечатки куда полагается.]


— Еще минут десять-пятнадцать, — сказала Лысая от духовки. — На следующей неделе я уезжаю.

— Надолго? Куда?

— В Албанию. На месяц. Максимум.

— Одна?

— Как всегда. Поставь тарелки. Положи приборы. Приготовь кружки. Соль, перец, масло. Капуста в холодильнике. А, подставка под противень. Почты мало. Только эта книжка. Цветы растут. Насчет Старушки всё правда. Возвращается в понедельник. Оставили насильно. Врачи ничего не могут понять. Опоясывающий лишай исчез в первую же ночь. Бесследно. Звонил Злющий.

— Да. Звонил. Знаешь что, сразу. У меня к тебе просьба. Хочу это отправить. Перепиши несколько слов.


[Вырвал листок из блокнота. Она села за клавиатуру.]


— «Кровь и перья», — прочла. — Ужасно.


[Через двадцать минут кликнул «отправить»

[email protected]

Вдруг сообразил, что таким образом выдает свой адрес. Ладно, не беда — Злющий не из тех, кто морочит голову без причины.]


— Садись, ужин, — услышал.


[Ушла около полуночи. Пес проводил ее до калитки. Подошел к кухонному окну. Деревянный подоконник. Горшок из необожженной глины. Черная земля. Между зелеными остроконечными листьями торчал пурпурный цветок. От середины до острых кончиков лепестки плавно меняли пурпурный цвет на зеленый. Спустя некоторое время становились листьями. Он уже несколько месяцев наблюдал за переменами. Цветок знал свое. Прибывало листьев, прибывало пурпурных лепестков, и они незаметно начинали зеленеть. Процесс шел.]


— Идем спать, — сказал Псу.


3.  Провода поют | Всё есть | 5.  Приятный свежий денек, в горах шел дождь