home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XIV

Пускай Лабранш рассказывает Кожолю о своих семейных несчастьях, а мы возвратимся к Ивону Бералеку, которого оставили в ту минуту, когда он, опомнившись после продолжительного обморока, узнал, что находится под кровлею хорошенькой вдовы Лоретты Сюрко.

Из всех медиков доктор Порталь был если не искуснейшим, то, по крайней мере, самым известным в конце того столетия, которое дало нам Брусе, Биша, Ларрея, Дюпюитрена, Деженетта и т. п. Старший из своих собратьев, о которых мы упомянули, – в 1798 году он перешагнул пятидесятилетний рубеж, – Порталь ловко сумел создать себе известность в эпоху, когда медики, особенно эмпирики, не пользовались гласностью газет, ныне восхваляющих их способы лечения и победы над смертью и трубящих об их именах всякому встречному.

Порталь прошел хорошую школу, чтоб научиться красиво представить себя; он был некоторое времея учеником Троншена, медика-шарлатана, говорившего на смертном одре своему исповеднику: «Я верю во все, кроме медицины!»

И в самом деле, неслыханной известностью, которой он пользовался, Троншен обязан был не столько своему искусством, сколько причудливыми медицинскими фантазиями. Например, он пустил в ход лечение от ипохондрии, тогдашней модной болезни, заставляя страждущих светских дам натирать паркеты своих комнат. Это лекарство, со всей серьезностью предписанное Троншеном одной из его благородных пациенток, пришлось по душе дамам, и месяцев через шесть половина хорошеньких парижанок усердно принялась тереть и вощить паркеты. В следующем году Троншен вздумал запретить своим больным употребление супов и всяких похлебок, которые объявил пищей, вредной для здоровья.

Этот знаменитый шарлатан был бы в наше время совершенно забыт, если б не оставил после себя изобретения, носящего его имя. Троншену обязаны мы конторками, поднимающимися или опускающимися по желанию с помощью четырех зубчатых стержней.

– Не надо вам никакого таланта, – говорил Троншен своим ученикам, – заставьте только говорить о себе.

Урок не пропал даром для Порталя, этого молодого дебютанта, который умер впоследствии президентом медицинского факультета.

Тогда еще, когда молодой Порталь охотился за пациентами, он наряжался в великолепную ливрею и ночью со всей силы стучался в двери отелей богатых дворян, страшным шумом поднимая на ноги весь дом.

– Что вам надо? – кричал швейцар.

– Не у вас ли знаменитый доктор Порталь? – кричал он голосом, долетавшим до самых чердаков.

– Не знаю такого.

– Я только что из его квартиры, на Гренельской улице, дом № 4, где мне сказали, что он здесь у больного.

– Повторяю, что не знаю его.

– Я отыскиваю его для своего господина, герцога де… который болен и не хочет лечиться ни у кого, кроме этого ученого доктора.

– Пройдите в соседний отель, может быть, он там с визитом.

На другой день господа справлялись у швейцара о причине ночного гвалта.

Спрашивали знаменитого доктора Порталя для одного больного герцога.

Порталь устраивал так часто и в таких известных домах свой ночной переполох, что все, кого он беспрестанно беспокоил, кончали тем, что, заболев, говорили себе:

– Не посоветоваться ли нам со знаменитым доктором, за которым все так бегают.

Когда Революция рассеяла богатую и благородную практику ловкого доктора, его известность уже была так широка, что его стали звать к себе республиканцы столь же охотно, как до этого экс-дворяне.

Таков был дебют на медицинском поприще того, говорит хроника, который, умирая в 1822 году, состоял членом Академии наук, профессором Французской Коллегии, президентом медицинского факультета и домашним врачом Людовика XVIII.

Мы сказали, что Порталь в эпоху нашего рассказа только что вступил в пятый десяток и был на высоте своей славы, побледневшей в скором времени перед молодыми соперниками, звездами первой величины.

Во время Директории же он был знаменитостью.

После первых необходимых перевязок, предписанных набежавшими докторами, госпожа Сюрко обратилась к Порталю и поручила ему своего больного, рана которого странно повлияла на его самочувствие.

И в самом деле, ученый доктор зашел в тупик с этим пациентом.

Рана на голове давно уже закрылась, но к Ивону Бералеку, когда-то столь сильному, что он мог бы побороть самого гиганта Лебика, не возвращалось его здоровье.

Лежа или сидя, он казался бодрым и оживленным, но когда, опираясь на руку Лебика, он выходил на прогулку подлиннее, чем от кровати до кресла, то вдруг чувствовал слабость и головокружение, не позволявшие ему сделать и шагу вперед.

Лоретта сначала только жалела молодого человека, так неожиданно встретившегося ей на жизненном пути, но потом, мало-помалу любовь закралась в ее сердце, до тех пор молчавшее. Не подозревая даже своей любви, она с ужасом думала о том дне, когда Ивон должен будет оставить ее, чтоб опять начать свою романическую жизнь, из которой он рассказывал ей много приключений, когда молодая вдовушка приходила составить компанию томившемуся от скуки и одиночества больному.

А Лебик оставался все таким же идиотом, ел, как два здоровых вола, и храпел, как старый орган.

Слишком глупый, чтоб понять моральную перемену в своей госпоже, перемену, внесенную в ее жизнь появлением этого молодого человека, он неприязненно смотрел на больного, который, по его словам, внес в дом множество беспорядков.

– Словно баба! – повторял он. – Силушки не больше, чем у жука. Из-за какой-нибудь пустяшной шишки на голове он сделался настоящей тряпкой.

И верзила разражался своим дурацким хохотом.

– Вот приближается весна, с ней к нашему больному возвратятся силы, – кротко замечала Лоретта, боясь в глубине сердца, чтоб теплое время не поставило Ивона на ноги слишком скоро.

– Долго же он выздоравливает! Вот уже семь месяцев! Разве у него нет семьи, чтоб там поправляться, вместо того чтобы сидеть на шее у добрых людей? А! Хорошую же находку я принес в тот день. Что касается меня, то, если бы вы позволили мне поступить по-своему, я бы отнес его ночью на улицу и сказал бы так: «Довольно с тебя, голубчик, поправляйся-ка где и как знаешь».

Потом он прибавлял со своим глупым смехом:

– Чего доброго, не влюблен ли он в вас! Даже не замечает, что его держат из жалости.

При таких словах Лоретта склоняла головку над пяльцами и говорила дрожащим голоском, которому она старалась придать твердость:

– Разве он говорит с тобой обо мне?

– Он? Он отлично скрывает свою игру, злодей! И спрашивает только об одном – подробности о том, как он очутился здесь.

– Так отчего же ты воображаешь, будто?..

– Именно от того, что он ни словом не намекает на вас.

Миловидная магазинщица возвращалась к больному, так и не добившись от своего приказчика вразумительного ответа, питает ли больной к ней нечто большее, чем признательность. Между молодыми людьми скоро установилось доверие, и хотя слово «любовь» не было еще произнесено, у них не было друг от друга тайн.

Не говоря ничего о своем замужестве и прошедших годах жизни, Лоретта рассказала о Сюрко и его внезапной смерти. Она поведала Ивону и о своем страхе, испытанном в первое время вдовства, когда она вообразила, будто по ночам дом населялся невидимыми обитателями. Этот рассказ напомнил Ивону таинственный шум, слышанный им самим, когда, придя в созанение, он застал Лоретту, забывшуюся глубоким сном у его изголовья. Впрочем, Бералек ни разу не намекнул хозяйке о своем открытии и, напротив, старался уверить ее, что подобный страх – не что иное, как болезненная фантазия. Он припоминал также странный сон, от которого не мог пробудить ее, и осторожно выискивал его причины, не желая пугать вдову.

Однажды, когда госпожа Сюрко усаживала больного в кресло у окна, под лучи зимнего солнца, Ивон схватил маленькую ручку, хлопотавшую у его подушек, и тихо привлек к губам молодое личико, склоненное над его головой.

Лоретта, вся вспыхнув, выпрямилась от этого поцелуя.

– А! Господин Ивон! – воскликнула она.

– Два составляют пару, – сказал больной.

Вдова округлила удивленные глаза.

– Как «два»? – вскричал она. – Когда же был первый?

– Во сне.

– О, на этот мне нечего обижаться, – ответила весело Лоретта.

– Однако! Очаровательная покровительница.

– Но я не настолько строга, чтоб обижаться на то, что вы даете… во сне, – заметила молодая женщина, сердце которой сейчас билось сильнее обыкновенного.

– Но, моя прекрасная благодетельница, ведь это не я спал во время первого поцелуя, – возразил Бералек, решившийся на откровенность.

Щеки Лоретты зарделись ярким румянцем.

– Стало быть, это я? – сказала она.

– Если вы обещаете не слишком сердиться на меня, то я исповедую вам свой тяжкий грех.

– Сначала кайтесь, а там посмотрим, можно ли разрешить.

И, трепеща от волнения, она выслушала историю поцелуя, запечатленного Ивоном, когда он увидел ее хорошенькую головку на своей постели.

Но так же, как и о ночных непонятных звуках, он умолчал и о тщетных усилиях вывести ее из сонного оцепенения.

Лоретта оправилась от смущения и уже весело отвечала:

– О! Это было в один из моих припадков непреодолимой сонливости!

– Чему же вы их приписываете?

– Почему я знаю? Может быть, моей однообразной жизни, особенно же скуке.

– А сейчас эти припадки повторяются?

– Нет, с тех пор как вы здесь, – простодушно отвечала прекрасная хозяйка магазина.

Но тут Лоретта вдруг стала краснее пиона, выговорив это нечаянное признание, что ее сонливость пропала со времени прибытия Ивона.

Ивон, казалось, ничего не понял, и, так как с этого дня их разговор никогда не касался чувств, то молодая вдовушка часто спрашивала себя, не равнодушен ли этот красавец к ее любви, которой она так невинно поддалась.

Время проходило, а Бералек и не заикался о своем отъезде, которого продавщица так боялась.

Лоретта напрасно страшилась минуты отъезда Ивона, потому что, как мы сказали, молодой человек не мог сделать и нескольких шагов от постели к креслу и обратно без упадка сил и головокружения, во время которых он грохнулся бы на пол, не поддержи его Лебик.

Каждый вечер, госпожа Сюрко поднималась к своему больному с шитьем в руках, а слуга охранял лавку, почти пустую вечером. В десять часов верзила, заперев двери дома, присоединялся к Ивону. Это служило сигналом для молодой женщины, которая, пожелав больному спокойной ночи, возвращалась в свою комнату.

Лебик помогал Ивону лечь в постель и после нескольких услуг, оказанных с величайшим недоброжелательством, он уходил, ворча достаточно громко, чтоб Бералек мог слышать:

– Когда же мы наконец избавимся от этой мокрой курицы?

Дом сотрясался от тяжелого шага гиганта, поднимавшегося на свой чердак, в котором он спал со времени появления Ивона, и через десять минут приказчик уже чудовищно громко храпел.

Лебик чрезвычайно удивился бы, если б мог ночью видеть эту так называемую «мокрую курицу», которую он двадцать раз на день удерживал от падения. Ивон мигом прыгал с постели, тихонько одевался, отворял без шума дверь и без всякого признака слабости сбегал по лестнице. Бералек полюбил вдову со всею глубиной страсти и со всем самоотвержением, на которое был способен. Но вместо того чтобы открыться, он в продолжение шести месяцев чутко охранял ее покой, подозревая таящуюся совсем рядом опасность.

Удалось ли Ивону что-нибудь открыть в этих ночных похождениях – мы не знаем. Только однажды утром, оставшись наедине с Лореттой, он неожиданно спросил ее:

– Любезная госпожа Сюрко, ведь вы вполне доверяете Лебику, не правда ли?

При этом неожиданном вопросе, заданном очень серьезно, прекрасная вдова засмеялась и ответила:

– Я доверяю ему, как взрослому ребенку, лишенному, увы, здравого смысла.

– По-вашему, Лебик – идиот?

– Почти. Покойный Сюрко взял его за необыкновенную силу, которой хотел воспользоваться при случае. Я же держу его, как обыкновенно держат большую дворняжку, которая, по-видимому, любит вас и готова защищать в опасности.

– Он вам кажется очень преданным.

– Пока еще я не требовала от него услуг, для которых бы ему не хватило ума, и бедный малый всегда с радостью готов был повиноваться. Это животное, верное тому, кто его кормит.

– Ну, допустим! – сказал Ивон. – Стало быть, я ошибся.

– Ошиблись! В чем?

– Не знаю, какое-то предчувствие подсказывает мне, что неприятель бродит вокруг вас.

– О! – отвечала продавщица с улыбкой. – Ну какой может быть у меня враг? Не могла же я нажить его в своем уединении. Да, наконец, с какой целью он напал бы на меня?

– Может быть – из выгод.

– Из выгод? Кроме этого дома, от которого я не получаю ровно никакого дохода, у меня нет ничего, что могло бы соблазнить кого-нибудь.

– В таком случае, – отвечал Ивон, – отчего же я, которого никогда не обманывали предчувствия, отчего я чувствую грусть при мысли о вас?

Голос Ивона дрожал от печали и волнения, и Лоретта, тронутая его неподдельной искренностью, почувствовала радостный трепет.

Стыдливо устремив на него глаза, она пробормотала:

– Господин Ивон, так вы принимаете во мне участие?

Это было сказано так мило, что Бералек не мог сдержать своего чувства. Он обвил руками стан молодой женщины, стоявшей перед ним, и, притянув ее тихонько к себе, робко прошептал ей на ухо:

– Разве вы видите простое участие в чувстве, которое внушили мне, моя добрая, прелестная Лоретта?

Вдова дрожала от счастья, захлестнувшего ее, но не успела она выговорить слова в ответ, как лестница заскрипела под тяжестью поднимавшегося великана.

– Это Лебик, – заметил Ивон.

Потом, сжав руку все еще трепещущей молодой женщины, он скороговоркой прошептал ей на ухо:

– Во имя нашей любви, Лоретта, не доверяйте этому человеку!

Когда Лебик отворил дверь, вдова вышивала в пяти шагах от больного, дремавшего в креслах. Шум, казалось, разбудил спавшего.

– Госпожа, – сказал гигант, – там внизу, в лавочке, дожидается гражданин Ломбард: он вас спрашивает.

– Какой гражданин Ломбард? – спросила Лоретта, слыша совершенно незнакомое имя.

– Тот, кого покойный Сюрко звал нотариусом трехгривенным, – отвечал пустоголовый с своим чудовищным хохотом.

– Так ступайте же и примите этого нотариуса, госпожа Сюрко. Лебик останется со мной побеседовать, – подал голос кавалер, в словах которого Лоретта уловила совет.

– Да, Лебик, побудь здесь, пока я сойду, – подхватила она тотчас.

– Но я вам могу понадобиться? – заметил гигант.

– Тогда я кликну тебя, мой добрый друг, – кротко ответила его госпожа, выходя из комнаты.

Таким образом он остался с Бералеком, глаза которого напрасно искали на плоском лице идиота следов неудовольствия от невозможности присутствовать при свидании внизу.

Лебик не ошибся, припомнив оригинальное прозвище, данное нотариусу покойным Сюрко.

Господин Ломбард был, что называлось года четыре тому назад, трехгривенным нотариусом.

Да позволит читатель привести здесь некоторые любопытные подробности об этом оригинальном названии, которое носилось многими парижскими нотариусами того времени.

Когда гильотина деятельно исполняла свою мрачную и кровавую работу на площадях Трона и Революции, парижский нотариат очутился в скверном положении и со своей стороны приносил топору палача богатый пай. Когда разразилась революция, в Париже проживало сто тридцать нотариусов, представлявших жирную добычу для тех, кто во все времена не упускал случая отчеканить себе монету. И вот причина: в то время когда Французский Банк еще не существовал и когда богатства не разделялись на тысячи акций, пущенных промышленностью в обращение, как в наши дни, обязанности нотариуса были чрезвычайно важны. Он помещал, обращал и приращивал капиталы своих клиентов.

Пользуясь безграничным доверием, обретенным благодаря безупречной репутации и умению избежать банкротства, нотариусы были хранителями громадных капиталов, которые спали в их конторе, ожидая выгодного помещения. Когда поднялся революционный вихрь, многие дворянские семейства, предчувствуя беду, поспешили продать и обратить в деньги все свое движимое и недвижимое имущество. Будучи не в состоянии в поспешном бегстве разом захватить с собой эти деньги, они поместили их у нотариусов, которые обязались выслать сбережения за границу.

Республика, сделав сообщение с изгнанниками опасным и трудным, невольно задержала эти деньги у нотариусов, и в их конторах сохранялись миллионы, на которые нация точила зуб. Началось преследование нотариусов, которых скоро заподозрили в поддержании заграничной корреспонденции. Некоторых схватили, приговорили и казнили в один день.

Потом именем закона, предписывающего конфискацию имущества приговоренного к смерти, нация наложила руку на клады, хранившиеся в конторах.

Чтоб скрыть имущество своих клиентов, многие нотариусы решились на храброе самопожертвование. Гильберт-старший, Этьенн и Жирарден, схваченные и брошенные в тюрьму, убили себя прежде, нежели приговор над ними дозволил конфискацию. Видя, что сокровища ускользали из их рук, и боясь, чтоб все нотариусы не последовали этому примеру, Конвент принял следующее постановление в интересах нравственности и общественная блага: «имущество всякого подозрительного лица, которое, будучи арестованным или опасаясь быть арестованным, лишит себя жизни, приобретается и конфискуется в пользу нации, как будто эти личности уже были приговорены к казни».

После троих самоубийц нотариат увидел на подмостках эшафота четырнадцать своих членов, и почти всех арестовали по нелепым обвинениям вроде: Бримар, нотариус экс-герцога Орлеанского, был осужден, потому что в его конторе найден был акт Флиппа Эгалите, которым за одиннадцать лет до Революции он подтверждал заем под залог Пале-Рояля; а нотариус Шадо, который скрепил этот заем в качестве помощника, был казнен как сообщник.

Назовем еще Мартина л’Аженуа. Он выезжает из Пасси, своей летней резиденции, чтоб явиться в качестве свидетеля в процессе маркиза Николаи, дело которого разбиралось в тот день. Уходя, он договаривается с женой, чтоб она зашла за ним после заседания и они вместе отобедали бы в городе. Мартин является в суд, дает показания и, несмотря на попытки судей впутать его в процесс клиента, он счастливо отделывается от придирок. Его отсылают на скамью свидетелей, которую, по обычаю того времени, нельзя было оставлять до окончания заседания.

Время проходит, Мартин л’Аженуа вспоминает о встрече с женой и вынимает часы – справиться о времени. К несчастью, кладя их на место, он не попал в карманчик, и часы, сорвавшись с цепочки, покатились к ногам одного присяжного, поднявшего их. Крышечка на них была украшена лилией!!!

Больше ничего не требовалось, чтоб пересадить Мартина на скамью осужденных, где пять минут спустя он услышал свой смертный приговор.

Выходя из Пасси и минуя площадь Революции, госпожа л’Аженуа увидала роковую телегу и рядом с маркизом Николаи того, на встречу с которым шла.

Скажем и о Ланглуа, который владел на улице Неве-Сент-Эсташ конторой, где Аруе, отец Вольтера, был одним из предыдущих владельцев. Подобно своим собратьям, но по иной причине, Ланглуа умер на эшафоте при обстоятельствах, в которых комическое соседствует с трагическим.

Ланглуа был первостатейным трусом. Чтоб избежать подозрений, нотариус, принуждавший своих клерков носить красные шапки, проводил годы Террора в своем погребе, где клиенты видели его в карманьолке и красной шапке, постоянно занятого патриотической работой – скоблением селитры со стены. Чтоб наверняка избавиться от опасности, он записался членом Коммуны, но не казал там носа.

Наступил Термидор. Робеспьер пал, и Ланглуа, надеясь, что опасность уже миновала, осторожно выполз из своего погреба.

Радуясь спасению, спустя немного времени он нашел в своем кабинете пригласительное письмо на заседание в Коммуне и решил, вполне успокоенный, первый раз прийти в думу. Но на этом-то заседании все общество и было арестовано. Несчастный Ланглуа, осужденный как один из самых закоренелых фанатиков правления, которое, напротив, внушало ему только страх, оказался в толпе обвиненных, погибших на эшафоте, куда накануне Робеспьер указал им дорогу.

Эта казнь девяноста одного осужденного продолжалась почти два часа, а Ланглуа в очереди был восемьдесят четвертым! По словам очевидца, кровь, лившаяся с площадки эшафота на подмостки, сделала их под конец столь скользкими, что, несмотря даже на высыпанную целую меру отрубей, палачи падали, сходя вниз за жертвами.

Возвратимся к положению парижского нотариата перед смертью Ланглуа.

Кроме погибших семнадцати, шестьдесят четыре дельца ожидали приговора в тюрьме. Из тридцати двух оставшихся в живых нотариусов двадцать три пользовались только относительной свободой, потому что к каждому из них приставили – как в насмешку говорили тогда – ангела-хранителя, то есть сторожа, не покидавшего нотариуса ни днем, ни ночью, обедавшего за одним столом с ним, спавшего в его комнате и сопровождавшего его на всех актах, скреплявшихся в городе; особенно же он наблюдал, чтоб нотариус не спровадил как-нибудь за границу графские сокровища, в которые не удалось пока поглубже запустить лапу.

От конфискации правительство мало что выиграло: при первых же тревожных слухах нотариусы, должно быть, успели отыскать надежное помещение денег – в любом случае залоги изгнанников не были найдены ни у казненных, ни у заключенных.

Теперь нотариальные конторы опустели. Восемьдесят одна из них лишилась своих хозяев, или обезглавленных, или арестованных. Чтоб для пользы нации вывести на чистую воду эти конторы и особенно для того, чтоб найти посредников, получивших вклады, было предложено, по мысли Лашавардьера, объявить на освободившиеся места конкурс.

Явились несколько клерков. Большая часть их не знала ни аза в своей науке, но провела четыре дня на конкурсе, в палате Правосудия. Почти все участники были избраны.

Эти-то новые нотариусы, наскоро испеченные, назывались трехгривенными нотариусами, потому что для получения конторы, которая прежде обходилась от 120 до 200 000 франков, им нужно было израсходовать только тридцать копеек на штемпельную бумагу, которую они должны были испачкать актом, вкратце составленным, по поручению конкурса, для доказательства своих знаний.

Когда смерть Робеспьера открыла наконец двери темницы заключенным нотариусам, они нашли свои места занятыми новыми бенефициантами, из которых одни – возвратили место за полновесную сумму, а другие – сохранили его, так или иначе вознаградив прежних владельцев.

Господин Ломбард, представившийся вдове Сюрко, был одним из этих трехгривенных. Наш нотариус, щедро заплатив своему предшественнику, считал себя честным и законным хозяином конторы, которую четыре года тому назад приобрел за более чем скромную цену.

Послушав минут десять глупости Лебика, Ивон вдруг сказал ему:

– Надо полагать, что разговор с нотариусом окончен, потому что, мне кажется, вас зовет хозяйка заменить ее в магазине.

– Хорошо, иду, – спокойно ответил идиот, уходя.

Мгновение спустя Лоретта входила в комнату.

Она была бледна и дрожала, как лист, и как будто любовь молодого человека была ее прибежищем в горе, она с ужасом прошептала:

– Спасите меня, Ивон! Вы не ошиблись, потому что приход этого человека предсказывает мне нежданное горе!!

Но Ивон, с самого возвращения испуганной вдовы прислушивавшийся к чему-то за дверью, казалось, был так глубоко поглощен этим занятием, что Лоретта вынуждена была повторить умоляющим голосом:

– Спасите меня, Ивон, мне страшно!

Вместо того чтоб успокаивать порыв ее безумного страха, Бералек, неожиданно разразившись громким смехом, весело вскричал:

– Как, сударыня, вы пугаетесь, что нотариус предлагает вам второго супруга? Неужели покойный Сюрко до такой степени поселил в вас отвращение к замужней жизни?

Слыша этот странный вопрос, так мало подходящий случаю, госпожа Сюрко, озадаченная, взглянула на Ивона большими испуганными глазами.

Но говоря так, Ивон жестом указал ей на дверь.

– Лебик подслушивает нас, – тихо прошептал он Лоретте.

Гигант возвратился вслед за своей госпожой и, запыхавшись, подслушивал у двери, о чем шло дело с нотариусом.

Но шпион, не подозревая, что он открыт, обманулся в своих ожиданиях, а Бералек оживленно продолжал:

– Молод он или стар, этот вздыхатель, покровительствуемый нотариусом?

Лоретта видела, что ей надо было спешить с ответом, и потому, подавив волнение, произнесла довольно твердым голосом:

– Сорока пяти лет.

– Самый лучший возраст. А что вы ответили, милая госпожа? – спросил Ивон, взглядом ободряя взволнованную вдову, в то же время указывая ей рукой на дверь, за которой таился неприятель.

– Я отказала. Мое первое замужество заставляет меня страшиться другого. Мне по нраву моя жизнь, немного однообразная, но счастливая и независимая.

– Однако молодой женщине всегда нужен защитник, – прибавил Бералек, продолжая направлять палец в сторону двери.

Кивком головы продавщица показала, что поняла его и ответила:

– Но разве у меня нет надежного покровителя, моего верного, доброго Лебика? Он так мне предан, что, я уверена, не колеблясь, убил бы вас, господин Ивон, по одному моему знаку.

– А, госпожа Сюрко, не стыдно ли вам так говорить?! – вскричал Ивон, притворяясь испуганным. – Пожалуйста, без этих шуток! Не вздумайте сделать этот знак, потому что Лебик, мне кажется, и так терпеть меня не может. Я тоже не навижу его, но должен отдать справедливость этому парню: он глуп, как пробка, но я уверен, что настолько же и предан вам.

В эту минуту раздался легкий треск на лестнице. Слуга, удовлетворенный услышанным, удалялся на цыпочках. Но как ни старался верзила легче ступать, он не мог ничего поделать со своей тушей, под которой стонала лестница.

– Ну что? Моя прекрасная благодетельница, – спросил молодой человек все еще шепотом, – вы продолжаете смотреть на Лебика, как на идиота, кем он и притворяется?

Страх госпожи Сюрко был парализован открывшейся опасностью, но как только эта опасность исчезла, ужас овладел ею с новой силой.

Бералек взял маленькие дрожащие ручки вдовы, говоря ей взволнованным голосом:

– Не за тем ли я здесь, чтоб защищать вас, я, которого вы сию минуту призывали на помощь?

– Я забыла о вашей болезни и слабости, – проговорила она.

Вместо ответа Ивон встал и, подхватив ее, приподнял легко, как перышко. Потом, держа на руках, как ребенка, которого укачивают, он приблизил губы к прелестному личику вдовы и сказал голосом, дрожавшим от любовного трепета:

– Вот уж шесть месяцев, Лоретта, как силы вернулись ко мне, и если я их скрывал, то только для того, чтоб в тайне охранять вас, моя дорогая возлюбленная!

От радости ли при этих словах любви, или оттого, что она угадала новый поцелуй, только Лоретта скрыла лицо на груди Ивона, губы которого склонились к кончику маленького ушка, а потом медленно скользнули вдоль шеи.

Конечно, это было превосходное лекарство против страха, потому что, встав опять на ноги, вдова уселась рядом с кавалером, почти совсем забыв свои ужасы.

Взволнованный поцелуем, Бералек начал нежным, полным любви, голосом:

– Теперь, возлюбленная, расскажите, что у вас произошло с нотариусом.

– Убедившись, что я действительно вдова Сюрко, нотариус спросил меня, не приходил ли кто-нибудь надоедать мне расспросами о покойном с особенной, таинственной настойчивостью. «Нет», – отвечала я. Далее он осведомился, не знала ли я о существовании какой-нибудь тайны, которую мог доверить мне муж. Я снова ответила отрицательно. Он, казалось, недоумевал и тогда…

– Тогда? – спросил внимательный Ивон.

– Тогда он понизил голос, как будто боясь, что кто-нибудь нас услышит, и сказал: «Не заметили ли вы в своей жизни какого-нибудь случая или особенности, которые могли бы заставить вас подозревать, что кто-то скрывается во мраке, угрожая вам несчастьем?»

И с улыбкой, но опять затрепетав, Лоретта прибавила:

– При этом вопросе мне живо представилась та ночь, когда я вообразила, что дом полон людьми. К тому же я припомнила ваши подозрения о Лебике, и тут-то и вернулся мой страх.

– Нотариус заметил это?

– Не думаю. Он расспрашивал об образе жизни Сюрко, а особенно об обстоятельствах его смерти. Я отвечала, что покойный был мрачного и угрюмого нрава, что я один раз в жизни видела его веселым – в день смерти; и эта веселость поразила меня тем более, что он возвращался с кровавого зрелища. На этом месте гражданин Ломбард улыбнулся и прошептал: «Конечно, ему было от чего радоваться».

«Что он хотел этим сказать?» – подумал Бералек.

Лоретта продолжала рассказ:

– Спросив в последний раз, не осталось ли после моего мужа родственников или других претендентов на наследство, и услышав, что Сюрко был сиротой-найденышем, нотариус сказал: «Четыре года тому назад, когда я принял дела своей конторы, в числе первых своих клиентов я встретил двух людей, вручивших мне сложенную бумагу, которую по предъявлении я должен был отдать или обоим, или одному из них после убедительного доказательства смерти другого. Но перед тем как запечатать бумагу, эти люди сняли с нее копию. У одного из них были грубые руки, и он твердо нажимал на карандаш. После отъезда их я увидел оттиск его почерка на белой бумаге, служившей подкладкой. Таким образом я случайно узнал содержание этого акта, к которому они приложили каждый свою печать».

Понятно, с каким боязливым вниманием кавалер следил за рассказом Лоретты, на этом месте решившей перевести дух.

Он тихо встал и направился к двери, чтоб убедиться, не возвратился ли Лебик на свой пост. Но коридор был пуст: великан действительно возвратился в лавку, без сомнения, довольный услышанным.

– Мы одни. Продолжайте, друг мой, – сказал он, садясь ближе.

Вдова продолжала:

– Из этих двух, прибавил гражданин Ломбард, оставшийся в живых не успел явиться за вверенным залогом, потому что умер в предчувствии чего-то недоброго, – при этих словах во мне ясно ожило еще одно воспоминание, давно забытое, которое теперь явилось в моем взволнованном уме как подтверждение, что враг скрывается где-то и что муж мой, возвратившись в последний раз сюда, уже был отмечен печатью смерти.

– Объяснитесь! – вскричал удивленный Ивон.

– Когда Сюрко пришел домой за несколько часов до смерти, у него на карманьолке стояли, начертанные мелом, две таинственные буквы: Т. Т.

– Странно! – сказал Ивон, тщетно отыскивая объяснения этому случаю.

– Когда недавно воспоминание об этом ожило в моей памяти, безумный ужас овладел мной настолько, что, позвав Лебика дважды, я не могла ждать его больше и бросилась со всех ног на лестницу, где встретилась со своим приказчиком.

– Заметил ли он ваше смущение?

– Нет, на лестнице очень темно.

– Так ваша поспешность возбудила в нем подозрение и тогда он вернулся, чтоб подслушать у двери.

– Сегодня же я его прогоню.

– Нет, не делайте этого! Только через него мы можем добраться до истины.

И, взяв руки вдовы, молодой человек прибавил, улыбаясь:

– Моя добрая Лоретта, надо разом разделаться с вашим страхом, чтоб смело встретить будущее. Поэтому я скажу вам всю правду.

– Что же такое еще остается сказать? – спросила молодая женщина, снова чувствуя озноб.

– Ночной шум, принимаемый вами за фантазию, существует действительно, потому что и я его слышал.

– О Боже Великий! – воскликнула Лоретта, сильно побледнев.

– Необъяснимый сон, который вы приписывали скуке, наступал от наркотического снадобья, и в ту ночь, когда очнулся в вашем доме, я тщетно старался пробудить вас от этого летаргического оцепенения.

– О, Боже мой! – машинально повторяла бедная женщина, застигнутая врасплох сознанием какой-то опасности среди своего невинного и мирного существования.

Она была мертвенно-бледна. Маленькие зубы ее стучали, и из прекрасных глаз, безмерно увеличенных ужасом, катились крупные безмолвные слезы.

Ивон взял обеими руками эту прелестную головку и, запечатлев долгий поцелуй на ее мраморном челе, нежно прошептал:

– Тогда, Лоретта, ты была одна…

Вся трепещущая пред этим доказательством глубокой любви, молодая женщина не отнимала лба от горячих уст и тихо лепетала:

– Нас теперь двое.

Когда она подняла голову, улыбка блаженства сияла сквозь слезы и, взволнованная и радостная одновременно, она кокетливо произнесла:

– Ивон, чтоб доказать вам, что я больше ничего не боюсь, я сейчас распечатаю письмо.

Она сломала двойную печать, наложенную на конверте. Когда под ее нежными пальчиками затрещал сургуч, кавалер остановил ее.

– Рассмотрим сначала конверт, потому что каждая мелочь должна служить нам для поиска разгадки, – сказал он.

На конверте, пожелтевшем от времени, небрежно сложенным из дурной, грубой бумаги, была только одна строчка: «17 фримера[14]. II года».

– Эти слова написаны рукой моего мужа, – заметила Лоретта, узнав его почерк.

– Что означает это число: время заключения контракта или самого факта, изложенного в письме? – размышлял Ивон, отыскивавший в своей памяти какое-нибудь особенное событие, произошедшее 17 фримера.

– Вот печать Сюрко, он всегда носил ее при часах, как брелок, – прибавила вдова, указывая на одну из печатей.

На другой же печати была изображена буква «В», окруженная фригийскими раковинками.

– Не вспомните ли вы кого из друзей вашего мужа с фамилией, начинавшейся на букву «В»? – спросил Ивон.

Лоретта припоминала.

– Нет, – ответила она. – Во-первых, мой муж мало принимал гостей; его знакомства ограничивались работой. Во-вторых, 17 фримера я не была еще замужем.

– Тогда посмотрим содержание письма. Из него мы, вероятно, больше узнаем, – сказал Бералек.

Насколько бумага конверта была грубой, настолько же самого письма – тонкой. Слегка окрашенная в розовый цвет, она еще сохраняла, несмотря на время, слабый запах железняка. Листок был сложен вчетверо, и на стороне, представившейся взгляду, выведены были слова: «Клянусь вечным блаженством, что сказала здесь всю правду».

– Это почерк женщины! – вскричала Лоретта при первом взгляде.

– Да, и к тому же женщины, очень плохо владевшей пером, – прибавил Ивон с улыбкой.

То был почерк кошачий, круглый, неровный, но вместе с тем довольно разборчивый.

– Прочтем же его, – сказал молодой человек.

Несмотря на сильное любопытство узнать суть дела, волнение овладело кавалером и вдовой, и они не спешили открывать записку, грозившую, по словам нотариуса, опасностью госпоже Сюрко.

Ивон последний раз обратился к вдове, сжимавшей дрожащими пальцами его руку.

– Лоретта, открываем?

Госпожа Сюрко с минуту глядела на этого рослого, красивого мужчину, своего будущего защитника, и, словно убедившись в чем-то, решительно кивнула.

Бералек развернул бумажку.

Взгляды молодых людей тотчас же принялись отыскивать подпись, но ее не было.

Вместо письма, которое Ивон и Лоретта ожидали увидеть, их глазам предстал загадочный и странный документ, который они тотчас прочли:

«Следуя указаниям, сделанным мною на плане, который здесь прилагаю, найдут:

Место А. – Поднос, чайник для нагревания воды с конфоркой к нему, миска с крышкой и подносом к ней, 48 ложек и 600 жетонов с моим гербом, каждый в 200 ливров. Все чистого золота и оценено в 196 000 ливров.

Место В. – Зарыт сундучок в 9 012 двойных луидоров в 48 ливров каждый. Сумма всего: 432 576 ливров.

Место С. – Кованный железом сундучок, в нем: брильянтовая цепочка с 28 камнями; две ушные цепочки, каждая с 16 алмазами, из которых верхние очень крупны; 26 колец с рубинами, алмазами и изумрудами; 9 ожерелий из тончайшего жемчуга; сверточек с 216 алмазами; другой с 174 изумрудами; пара золотых шпор, принадлежавших покойному господину Бриссаку; маленькая копилка, изображающая ребенка, из эмалированного золота. Отдельно, в маленьком футляре 7 черных бриллиантов, за которые мне предлагал ювелир Вильямс 2 200 000 ливров; два жемчужных ожерелья. Все вместе оценено в 4 176 000 ливров.

Место D. – Зарыты 54 мешка, с 1240 двойными луидорами, каждый в 48 ливров. Всего 3 124 080 ливров.

Место Е. – Зарыт бочонок, содержащей 22 дюжины столовых приборов, 6 сахарных щипчиков, 2 ложки для прованского масла и 176 тарелок; все из чистого золота, стоимости по весу 426 000 ливров.

Место F. – Зарыто 29 мешков, каждый с тысячью двойных луидоров. Всего 1 392 000 ливров.

Место G. – За доской: кружка, содержащая 5 портретов, 8 табакерок, 9 медальонов и 23 перстней, все с брильянтовой оправой, оценено в 96 000 ливров.

Место Н. – Между наличниками заложенной двери 40 мешков 850 двойными луидорами каждый. Всего 1 632 000 ливров.

Место I, J, К. – Начиная с шестой ступеньки 38 мешков с 900 двойными луидорами каждый, всего вместе 1 641 600 ливров.

Место L. – В стеклянном графине: 262 жемчужины и 182 брильянтов, оцененных в 504 200 ливров.

Место М. – В маленьком погребе зарыто 42 мешка с 800 луидорами каждый, всего с испанскими квадруплами 816 430 ливров.

Место О. – Зарыты две большие бочки, в них 22 дюжины тарелок, 38 подсвечников, 19 звонков, 12 кастрюль и другие предметы. Все серебряное, оценено в 73 000 ливров.

Сумма всего, по низшей стоимости, дает итог: четырнадцать миллионов шестьсот семьдесят три тысячи восемьсот ливров».

Прочитав этот таинственный список, называвший, казалось, сокровища Тысячи и одной ночи, молодые люди призадумались.

Наконец Лоретта прервала молчание:

– Можно подумать, что женщина плакала, в то время как писала эти строки.

Она указала некоторые места, где чернила расползлись, как будто от влаги.

Не отвечая ей, Ивон не сводил глаз с письма, ища в нем хоть какую-то подсказку.

«Если бы мой добрый Собачий Нос был здесь, – думал он, – он живо разгадал был смысл этой записки».

Трепетный голос вдовы прервал его размышления.

– Ну что ж, Ивон? – сказала она.

– Милая Лоретта, я сказал уже вам, надо вооружиться храбростью, – нотариус не солгал, говоря, что вам грозит опасность, если существование этой бумажки будет известно третьему лицу.

И он медленно добавил:

– Все говорит о том, что этот третий существует.

– Объяснитесь, друг мой.

– Кому принадлежало это богатство? Неизвестно. Каким образом Сюрко со своим приятелем стали обладателями этой записки? Не могу сказать. Может быть, они вырвали у женщины признание угрозами или силой. Она должна была писать эту записку под давлением страха и принуждения, о чем свидетельствуют следы слез и особенно фраза, прибавленная на обороте листа: «Клянусь вечным блаженством, что высказала здесь всю правду».

– Это верно! – согласилась Лоретта, слушавшая с трепетом.

Бералек продолжал:

– Овладев этим признанием, Сюрко с союзником унесли сокровище, может быть, сначала избавившись от своей жертвы. Но во время революционных волнений и опасностей они не посмели пользоваться им и зарыли в доме у одного из них. Потом, чтобы тот, у кого хранился залог, не обворовал сообщника во время дележа, они оставили эту бумажку, определявшую ценность их общей добычи. Потом они выжидали подходящего момента, но смерть унесла их раньше, одного за другим. Итак, клад до сих пор хранится в каком-нибудь тайнике…

Ивон вдруг прервал свою речь.

Его озарила новая мысль.

Он взял руку вдовы и прошептал:

– Я отгадал, Лоретта. Клад здесь, в этом доме… я уверен. И вот откуда опасность.

– Но какая опасность? – прошептала молодая женщина в страхе.

– Другое лицо знает о существовании этого клада и приходит сюда ночью. Тогда с помощью своего сообщника Лебика они переворачивают все в доме вверх дном, а в это время наркотик держит вас в оковах свинцового сна. Убежденные, что вам ничего не известно о сокровище, они решили, что было бы бесполезно убивать вас или вырвать признание какой-нибудь пыткой.

– В таком случае, – сказала Лоретта, – если они не усыпляли меня уже почти семь месяцев, стало быть они открыли это скрытое место?

Бералек покачал головой.

– Нет, мой бедный друг. Если б сокровище было найдено, Лебик давным-давно покинул бы вас… а вы видите, он здесь, держит ухо востро и не смыкает глаз.

– Если они щадили меня до сих пор, зачем же теперь будут беспокоить?

– Потому что вы погибли, коль скоро они узнают, что вам известна эта тайна. Если уж семь месяцев, как они рассудили не усыплять вас, то это только потому, что им не удалось найти клада и они или все ожидают неожиданного указания или приискивают новое средство, с помощью которого могли бы напасть на след… Поверьте, Лоретта, присутствие Лебика в этом доме указывает на неудачу в их поисках.

Вдова понимала, что Бералек прав, но, несмотря на это, она тщетно старалась оградиться от тревожных мыслей, которые с новой силой возвращались к ней.

– Но, – возразила она, – Лебик попал к нам в дом задолго до смерти мужа, когда Сюрко был в состоянии постоять сам за свое сокровище…

Но тут она запнулась, бледнея и дрожа. В ее памяти всплыли буквы, намалеванные на спине камзола Сюрко.

– О! понимаю, понимаю!.. – выговорила она упавшим голосом.

– Что понимаете?

– Эти знаки мелом означали смертный приговор, и Лебик исполнил его. Они убили моего мужа!..

Едва она произнесла эти слова, как Бералек бросился к ней и скороговоркой прошептал:

– Ради самого Неба! Скройте ваше расстройство – или мы погибли. Я слышу, что идет Лебик.

Шаги гиганта потрясали лестницу. Минуту спустя он постучал в дверь.

– Войдите, – сказала Лоретта, еще бледная, но превозмогшая отвращение, внушенное ей этим человеком.

Ивон не дал ему времени заговорить и весело вскричал:

– А! Постой-ка, господин Лебик, скажи, как ты сумел околдовать свою госпожу!

– Я! – возразил гигант, остановив на своей хозяйке бессмысленный взгляд.

– Вот уж битый час, как я уговариваю ее принять предложение, которое ей делают. Знаешь, почему она отказывает? Не хочет расстаться с тобой… с своим покровителем, говорит она.

– Ба! Хозяйка будет счастливее, оставаясь вдовой.

– Кто тебе сказал, что дело идет о муже? – Лебик разразился своим громовым смехом.

– Что тут нужно нотариусу, если не хлопотать о муже.

– Вот как! Да ты не так глуп, как я думал! – вскричал Бералек, разыгрывая удивление.

– О, господин Ивон, не надо смеяться над моим добрым Лебиком, – сказала Лоретта, достаточно собравшись с духом, чтоб принять участие в разговоре.

– А! Госпожа Сюрко, я уважаю вашу страстную преданность этому парню, но позвольте, однако, подтрунить над изящным кавалером, которого вы себе избираете.

– Да, смейтесь, смейтесь, – возразил Лебик. – Я сумею защитить госпожу, когда вы уедете.

– Ты во сне видел, что я еду?

– Я пришел сказать вам, что за вами приехал какой-то родственник, бретонец, и ждет вас внизу.

Вдова и кавалер обменялись удивленными взглядами. Лебик продолжал, задыхаясь от смеха:

– Вот уж господчик, который не промотал свою молодость на головоломню над французским языком… он знает слов двадцать, не более… последний рыночной осел больше смыслит. Ого! Он болтает на таком жаргоне, что я из всего понял одно только – ваше имя… и потом, что за уморительный наряд! Настоящий шут! Да, уж эти бретонцы!.. Страх, как смешно одеваются.

Пока верзила покатывался со смеху, Ивон имел время преодолеть смущение, внушенное этой неожиданной новостью.

«Может быть, это Кожоль вернулся из Бретани, куда, вероятно, уехал восемь месяцев тому назад, думая найти меня там», – подумал он.

Он обратился к Лебику.

– Веди сюда этого родственника.

– Да, как же! Пойдите, попробуйте сказать ему, чтоб он шел сюда, это все равно что в решето воду лить. Такой дикарь знает разве только собачий язык!

Он вышел на лестницу и, нагнувшись через перила, крикнул:

– Эй!

Когда гигант не мог заметить, Ивон жестом советовал Лоретте быть осторожной.

На «эй» Лебика на лестнице раздались звучные шаги.


предыдущая глава | Тайны французской революции | cледующая глава