home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



V

Маленький ростом, худощавый, с вкрадчивым выражением глаз, тонкими губами и голосом, звеневшим лестью и притворством, – таков был Жан Буэ. Мы оставили его в тот момент, когда он вошел в лавочку торговки, откуда только что скрылись Точильщик и Барассен.

Приглашая под свой кров такого опасного гостя, как Жан Буэ, вдова затрепетала и побледнела, вопреки всем стараниям сохранить наружное спокойствие. Страх несчастной женщины оправдывался той страшной репутацией, какую Буэ приобрел в Ренне. Город трепетал пред президентом своего Революционного судилища. Правая рука кровожадного проконсула Пошоля, прислужник и советчик в его самых ужасных выходках, этот бывший патер, как мы сказали, бросил свое звание, оскверненное им, и предался чудовищным порокам – жестокости и сладострастию. Дарила ли женщина свою симпатию этому отвратительному сатиру или отказывала ему – результат был один и тот же: развязкой любовной истории для несчастной женщины оставался эшафот, все равно – была ли страсть Буэ удовлетворена или отвергнута.

С порога лавочки этот палач сразу направился к Елене и бросил на нее сверкающий, огненный взгляд. При виде гнусного лица, на котором лежала печать необузданного, отвратительного порока, дрожь пробежала по всему телу девушки, и она в ужасе пробормотала:

– Матерь Божия! Защити меня!

С минуту Буэ внимательно рассматривал великолепное создание. При виде трепетной, невинной красавицы в нем тотчас же вспыхнула и разгорелась его зверская страсть. Он обратился к лавочнице с вкрадчивым вопросом:

– Как же это так, гражданка Бюжар? Ты до сих пор ничего не говорила мне об этой восхитительной девушке. Сегодня утром я в первый раз увидел ее на рыночной площади.

– Моя племянница всего сутки как приехала в Ренн, гражданин президент.

– А! Так это твоя племянница?

Чтобы избежать взоров Буэ, Елена принялась раскладывать товары, оставленные Шарлем на конторке. Она была одета на манер бретонских крестьянок – в платье с короткими рукавами, не скрывавшими ее белоснежных изящных рук.

Вид этой антично-прекрасной обнаженной руки и стройного стана разжог похоть Жана Буэ. Он потянулся к Елене. Но лишь только его бесстыдная рука коснулась ее плеча, Елена с непреодолимым отвращением рванулась в сторону. Она дала бы пощечину дерзкому нахалу, если бы дрожащая от страха лавочница не сделала ей знак, чтоб девушка вела себя благоразумнее.

– О-го! – произнес судья. – Посмотри-ка, Бюжар, какая она недотрога – твоя племянница.

– Ах, гражданин президент! Она еще немножко дика… но она исправится.

– Скажи лучше, что ее исправят, потому что было бы чрезвычайно жаль, если бы такая красавица осталась дикаркой! – цинично заметил Буэ.

При этих словах женщины обменялись взглядами, полными отчаяния. Сомнений не осталось: отвратительный развратник пришел на поиски новой добычи.

– Откуда же приехала твоя племянница? – спросил судья, продолжая впиваться жадными глазами в девушку, которую уже выбрал в жертву своей животной страсти.

– Она приехала из Пуансе, гражданин президент. Шуаны убили ее родителей, истых республиканцев. Ну, я и приняла к себе сироту в надежде, что помогу ей пристроиться куда-нибудь.

Так некстати произнеся эту фразу, торговка спохватилась, но было поздно.

– А! Так ты хочешь ее пристроить! – с живостью произнес Буэ. – Тогда я беру на себя эту обязанность.

Вдова хотела было возразить, но сильное волнение отняло у нее язык.

– Хочешь, я предложу ей превосходное место. Работы там немного… Она будет надсмотрщицей за домашней прислугой. Это обязанность легкая – не правда ли?

– Да, да! – пробормотала лавочница, которая уже поняла, на что намекает судья.

– Ну, раз ты согласна со мной, я сегодня же и беру к себе эту девушку. Ты, вероятно, догадываешься, что я хочу пристроить ее в моем доме?..

– Душевное спасибо вам, гражданин президент! Но ведь моя племянница – бедная крестьянка, она так мало привыкла к городской жизни, что…

– Ну, да ведь она умненькая – скоро поймет что ей нужно делать.

Не смея отказывать прямо, вдова начала придумывать отговорки, чтобы спасти девушку.

– Ах, господин судья. Если вы обещаете быть снисходительным к ее первым невольным ошибкам, то я охотно согласилась бы на ваше предложение. Только позвольте ей поразвлечься маленьким путешествием, и тогда через три или четыре дня я приведу вам ее.

– Нет, нет! – произнес Буэ. – Ты, пожалуй, еще скажешь мне тогда, что твоей племяннице не нравится жизнь в Ренне и что она желает уехать. Нехорошо, когда молодежь тратит время на поездки. Я хочу быть ей полезным, хотя бы против твоей воли. Ну, давай же узел с ее платьями – и в дорогу!

Елена безмолвно слушала разговор, решавший ее судьбу. Она понимала, что смерть для нее неизбежна. Она понимала, что все равно, останется ли она у лавочницы или уйдет жить к нему, президент будет преследовать ее – и в конце концов ее поведут на эшафот за презрительный отказ, который она бросит в лицо сладострастному Жану Буэ.

Вдова же чувствовала, что ее вынуждают пожертвовать прекрасной и благородной девушкой, нашедшей убежище под ее кровом. Пытаться спасти ее – значило бы возбудить жестокий гнев судьи.

– Видите ли, господин президент, – произнесла наконец она, – поразмыслив хорошенько, я должна сказать, что не согласна принять место, которое вы предлагаете моей племяннице.

Молнии гнева сверкнули в глазах Буэ, когда он выслушал этот вежливый отказ. Однако ж он сумел овладеть собой.

– Почему же это, Бюжар? – спросил он с самою хитрой вкрадчивостью.

Лавочница попыталась пустить в ход лесть, она отвечала с ударением на каждом слове, не скупясь на похвалу:

– Ты истин-н-ный республиканец, ты любящий спра-ве-д-ливость судья, оли-це-тво-рен-ная человеческая чест-но-сть… В Ренне нет выше…

– В таком случае тем больше причин доверить мне твою племянницу, – прервал вдову развратник.

– Да, это так, но говорят, что…

– Что говорят?..

Вдова наклонилась к уху судьи, как будто она не хотела, чтобы этот секрет услышала девушка, и шепотом прибавила:

– Говорят, что вы любите шутки шутить, а потому молодой умной девушке жить у вас… несколько неприлично.

Жан Буэ догадался, что лавочница хочет вырвать у него из рук добычу. Чтобы легче добиться своего, он принял добродушный вид.

– Мало ли что там болтают! И вполовину никогда не следует верить этой болтовне, – отвечал он, пожимая плечами.

– Конечно, но уже и половины этой молвы совершенно достаточно, чтобы огорчить и испугать бедную девушку…

– Ну, оставь уже! Пусть там злые языки болтают что хотят. Заткни уши, как делаю я. Ведь если верить всем этим сплетням… А теперь послушай, что скажу я: знаешь ли ты, какая о тебе носится молва?

– Нет, – отвечала со смехом Бюжар, утешенная спокойным тоном судьи.

– Мне все уши прожужжали, что ты только претворяешься республиканкой и тайно помогаешь шуанам.

– Все ложь – ничему из этого нельзя верить! – воскликнула добродушная женщина, снова задрожав от страха.

– Да, но ведь и половины сплетен о тебе достаточно, чтобы по крайней мере снять тебе голову…

Слыша, как Буэ подражает ей в своих размышлениях, вдова почувствовала, что судья смеется над ней. И не думая оставить свое намерение, он прибег к угрозе, чтобы вернее достигнуть цели.

– Да, моя любезная, вот что рассказывают и повторяют мне каждое утро! Что тут поделать? Ведь есть же люди, которые любят рубить дургим головы! Счастье твое, что я не слушаю этих сказок.

Лавочница глубоко вздохнула. Последние слова Буэ худо-бедно утешили ее. Но успокоилась она не надолго, потому что президент, не медля, прибавил:

– Нет, я неточно выражаюсь, когда говорю: «я не слушаю, что про тебя болтают!» – я хотел сказать: «я до сих пор не слушал».

– Так вы думаете теперь?! – вскрикнула вдова, трепеща от страха.

– Э! э! э!.. бедная старуха! Ты, видно, так не хочешь вверить свою племянницу честному республиканцу, что я невольно начинаю подозревать тебя в дружбе с нашими недругами.

Вдова почувствовала, что она теперь в руках судьи и судья этот забавляется ею, как кошка мышью. Отказ стоил бы жизни; но как мужественная женщина Бюжар решилась спасти девушку, хотя бы столь высокой ценой, обратив на себя месть этого презренного развратника.

– Ну, одумалась ли, милая Бюжар? – спросил президент с насмешливой улыбкой.

Мадемуазель Валеран слышала все это. Она отказывалась принять жертву лавочницы, не щадившей себя ради нее, и в ту минуту, когда вдова хотела было произнести решительное «нет», она остановила ее словами:

– Да что ж, тетушка? Зачем же мешать добрым намерениям гражданина?

Лавочница бросила на нее изумленный взгляд.

– Ты недавно говорила мне, – продолжала девушка, – что у меня нет способности к торговле. Так дай же мне воспользоваться случаем и попробовать себя в работе у гражданина… гражданина, которого ты еще минуту назад превозносила в похвалах.

– Ну, вот видишь ли? Эта малютка умнее тебя! – с торжеством воскликнул негодяй.

Наконец вдова уверилась в решимости Елены.

– И в самом деде, дитя мое, если ты желаешь, то, с моей стороны, неразумно так долго упрямиться. Пойдем же укладывать твои платья.

– Поторопитесь! – крикнул Буэ.

Обе женщины вышли на минуту, и пользуясь этими мгновениями свободы, Елена обняла торговку.

– Милая Бажюр! – сказала она. – Я не хочу подвергать вас опасности. Отказ погубит вас, а меня не спасет. Я пойду с этим человеком и одна стану его жертвой…

И взяв свой маленький узелок, девушка немедленно явилась пред судьей.

– Идем! – повелел Буэ, спешивший завладеть добычей.

Целуя в последний раз свою названую тетку, мадемуазель Валеран прошептала ей на ухо:

– Если увидите Ивона, скройте от него истину, скажите ему, что я оставила Ренн. Я не хочу, чтобы он рисковал, пытаясь меня освободить.

Затем она без трепета пошла за отвратительным негодяем, решившим потешить свое отвратительное сластолюбие новой игрушкой.

Когда эта парочка удалилась, из телеги, остановившейся в десяти шагах от лавочки, перед входом в гостиницу раздались отчаянные ругательства:

– Тысяча чертей! – гремел голос Барассена. – Это животное утащило малютку. Теперь нам ее не достать.

– Успокойся. Напротив, согласие девушки уйти с ним сыграет нам на руку.

– Да! Но как ее отыскать?

– Черт побери! Да мы пойдем к судье. У меня, по правде сказать, есть с ним старые счеты, – отвечал Точильщик.

Но мы оставим Точильщика и его товарища и последуем за президентом и Еленой.

Жилище судьи находилось в одном из лучших кварталов Ренна. Это был великолепный большой отель, отнятый судьей у одной из своих жертв.

Когда дверь отеля захлопнулась за девушкой, тон жалкого негодяя переменился.

– Послушай, прелестница, – сказал он ей. – Прежде чем приступишь к работе, запомни, что я не люблю ни притворщиц, ни тигриц. Сегодня вечером я расскажу тебе остальное.

И так как было время судебных заседаний, он вышел, отдав приказание проводить Елену в ее комнату.

Мадемуазель Валеран тотчас же внимательно осмотрела дверь своей темницы и не обнаружила ни одного засова!

В ожидании вечера, пока Жан Буэ не возвратится домой, Елена решилась внимательно осмотреть отель, в котором осталась пленницей. Отель был построен для большой семьи, отправленной хищником на эшафот, и казался слишком просторным для единственного собственника. Он поселился в одном из флигелей здания. Холод и сырость уже проникли в пустынные высокие залы, в которые судья ни разу даже не заглянул. Все было печально и угрюмо в этом громадном доме, жизнь была изгнана отсюда. Шесть человек из прежней прислуги, страха ради оставшиеся при Буэ, бродили из комнаты в комнату как тени усопших, безгласные и печальные, боясь даже шума собственных шагов. Когда молодая девушка осматривала залы, то они при встрече с нею становились во фронт и смотрели на нее пристально с жалостью и состраданием. «Они боятся за меня. Они знают, что меня постигнет та же судьба, что и многих других до меня», – подумала Елена.

Перед отелем открывался двор, вымощенный зеленоватым камнем. На улицу вели широкие массивные ворота.

Вид этих ворот внушил Елене мысль бежать. Жан Буэ ушел, не сделав никаких распоряжений, он не приставил к ней надзора из своей прислуги. «Может быть, они дозволят мне выйти?» – подумала Елена и направилась к воротам.

Засов был замкнут на два оборота. Слуги судьи так привыкли, что всякая женщина, вошедшая в этот дом, выходила из него уже только на смертную казнь, что не заботились поставить часовых и найти зоркую стражу для каждой новой добычи, запертой здесь для удовольствий их господина. Надеясь поговорить со сторожем, который следил за воротами из соседнего маленького павильона, мадемуазель Валеран пошла по его следам и, пройдя широкие сени, достигла сада, раскинувшегося позади отеля. Сад был большой, с красивыми старыми деревьями, которые летом осеняли дом свежей тенью. Сад примыкал к месту летних гуляний, которое еще и теперь зовется Табор, и отделялся от него весьма высокою стеной. Елена смерила глазами высоту этой ограды. Но без посторонней помощи преодолеть ее было бы невозможно.

Возвратившись к дому, она поискала, не оставил ли садовник в каком уголке лестницу, которой думала воспользоваться. Под навесом, где хранился разный инструмент, лестницы не было. Но в ту минуту, когда Елена уже хотела уйти, ее взгляд упал в угол оранжереи. Здесь блестело в полумраке какое-то орудие. То был маленький топорик, только что отточенный, он служил для обрубки веток.

Молодая девушка тотчас подняла топорик и спрятала под передник. Теперь она могла защититься от грубого нападения своего гнусного преследователя. Она быстро побежала в свою комнату и спрятала топорик между матрацами на постели.

И она стала ждать рокового часа.

Настала ночь. Вдруг глухой звук нарушил тишину отеля. Это был шум домовых ворот, тяжело затворявшихся за Жаном Буэ, входившим в свое жилище.

«Он взойдет сюда», – спокойно подумала вандеянка, решившись убить этого человека.

Больше получаса ни один звук не нарушал мертвой тишины. Потом послышались шаги, но быстрые и твердые, не похожие на шаги Жана Буэ, который при ходьбе лениво волочил ноги.

Это был слуга. Он шел объявить Елене желание своего господина, чтобы она присутствовала за его вечерним столом. При виде человека, лицо которого выражало симпатию и сострадание к ней, мадемуазель Валеран устремила на него свои великолепные черные глаза и спросила нежным, мелодичным голосом:

– Именем вашей матери, умоляю вас, скажите мне, мой друг, можно ли безопасно сидеть за этим столом?

Слуга с минуту колебался, но звук этого голоса растрогал его. Он ответил тихо, как будто боясь, что кто-нибудь мог его слышать:

– Не пейте воды.

Когда Елена вошла в столовую, Жан Буэ уже сидел за столом.

– Ну, красавица, – сказал он, – принимайся за свою службу. Ты видишь, что она не трудна – теперь ты славно заживешь.

Судья был в отличном расположении духа. День у него выпал счастливый, потому что он произнес смертный приговор целому десятку обвиненных. Итак, он был в ударе, а мечты о скором исполнении его развратных желаний только поддерживали его веселое настроение.

– Ах, моя красавица!.. Ну, что? Одумалась ли ты? Решилась ли ты бросить эти манеры рассерженной кошки, с которыми приняла меня сегодня утром у твоей тетушки? – осыпал ее вопросами отвратительный сатир, лицо которого светилось неистовой радостю.

– Ах, любезный судья! Когда не знаешь людей, нельзя бросаться на шею всякому встречному! – произнесла с притворной наивностью Елена.

– Ну, а теперь?

– Теперь… когда вы выглядите таким добрым весельчаком, я, чтобы угодить вам, сделаю все.

Буэ со смехом покачал головой.

– О! Все… все… Ну, мы увидим потом. Для всякой вещи есть свое время. А теперь, покамест мы сидим за столом, нужно хорошенько угоститься… бокалом… я поухаживаю за тобой.

Мадемуазель Валеран поднесла свой пустой бокал судье, тот наклонил над ним бутылку.

– О! – произнесла она. – Скажи мне, гражданин судья, дорого ли стоит твое вино?

– Это что за вопрос?

– Да вы наливаете его так мало. У меня нет даже половины.

– Я оставил место для воды.

Елена засмеялась.

– Для воды!.. – воскликнула она. – Так вы уже забыли, что сказали мне сейчас?

– Что же я сказал?

– Что вы не любите притворщиц. Я бы воспользовалась вашим драгоценным советом с тем большим удовольствием, что я ужасно люблю вино… А то – для воды!.. Мерси!.. Это хорошо, может быть, для ваших городских кукол. В деревне нас приучили пить чистое вино большими глотками.

И Елена быстро осушила свой бокал.

«Это хорошо… откровенна…» – подумал Буэ.

Опасность миновала для Елены. Судья, обманутый деревенской наивностью своей собеседницы, не настаивал более, чтобы она смешивала вино с водою. Он думал, что вино, выпитое в излишестве, само по себе так же верно обессилит жертву, как и приготовленная по особому рецепту вода.

– Ну, моя красавица, – спросил судья, – я думаю, все ваши деревенские парни волочились за такой прелестью, как ты, а?..

– Фи! Какие у нас парни!.. Противны, как обезьяны, так что, уж если кто-нибудь из них приходил ко мне, я сейчас же отсылала его к соседке.

– Так у тебя никогда не было обожателя?

– Никогда!..

После этого короткого ответа глаза Буэ засверкали жгучими искрами, ясно говорившими о его нечистых желаниях. Он приблизился к Елене, которая от опьянения раскинулась в кресле и бессознательно позволила развратнику любоваться очертаниями своего роскошного античного бюста. Сладострастные глаза Буэ пожирали этот великолепный девичьий бюст.

Но, как сказал судья, для всякой вещи есть свое время… похоже, даже этот зверь был тронут девственным величием красоты юной особы; он отложил на время свои гнусные намерения – и думал только о том, чтобы напоить ее пьяной.

– Тост, милое дитя! – сказал он, хватаясь за бутылку.

Но вандеянка быстро оттолкнула свой бокал.

– Нет, нет!.. – произнесла она.

Президент посмотрел на нее с недоверием.

– Как? Нет?! И это говоришь ты!.. Ты, которая обожает вино, – как сама же мне призналась. Ты отказываешься от второго стакана!..

– Да, я люблю вино… только не такую дрянь, которую ты наливаешь мне.

– Как!.. Так это вино – дрянь, по-твоему… Глупенькая… Да это и есть самое лучшее, какое только может пить человек.

– Да выслушайте же меня! Ваше вино совсем не щекотит глотку, как наш деревенский напиток! – произнесла Елена, придав своему лицу самое наивное выражение.

Жан Буэ разразился хохотом.

– Ну, ты, значит, никогда не лакала ничего, кроме плохого вина!..

– Может быть, но я больше люблю свое скверное вино, чем ваш сладенький сироп без всякой крепости. Дайте мне Пуанского вина, и вы увидите, что я не откажусь от него.

– И ты думаешь, что я могу держать в моем погребе такую дрянь?

– Ну, тогда я уж не стану пить вашего вина… ни одной капли.

– Пей же… по крайней мере воду.

– Никогда!.. Воду пьют одни лягушки.

Уговаривая Елену, президент мало-помалу сам осушал бутылку.

Девушка смотрела на него с некоторым изумлением.

– Ну, что же ты так смотришь на меня… своими глупыми глазами? – спросил он.

– О-го! – воскликнула Елена с наивным смехом. – Так вы можете осушить всю бутылку – и не опьянеть от этой гадости?! Я-то попробовала вашего питья всего один стакан – и у меня от этого голова уже кругом идет…

На лице судьи засияла радость.

– Ага! Прелестница моя! Вино, которое щекотит глотку, не всегда бывает так крепко. Вот это вино – ты, я думаю, согласишься – отплатит тебе за твое пренебрежение. Ну-ка, встань и попробуй немножко пройтись.

Мадемуазель Валеран привстала с кресла, но тотчас возвратилась к столу, пробормотав:

– Ах! Это просто смешно, гражданин! Все в глазах кружится.

Жан Буэ пришел в восторг, видя действие своего старого вина на юную крестьянку.

– Ну, – сказал он, – в другой раз ты не станешь презирать того, чего не знаешь. Ну моя дорогая, пора тебе ложиться спать. Ты скоро узнаешь, что мое вино дарит счастливые сны… счастливые – понимаешь?

– Да, любезный судья – ваш совет добрый – я иду спать, – сказала она, направляясь к двери.

– Ну, милая плутовка!.. А на ночь поцелуешь меня?

Но девушка вышла, не ответив на этот вопрос.

– А! Ну, это все равно! – произнес со смехом судья, снова принимаясь пить.

Елена поспешно удалилась в свою комнату. Она достала из-под матраца спрятанный топорик и осмотрела внимательно острие.

– Когда я шла в этот дом, – говорила она сама с собой, – я знала, что погибну, но по крайней мере моя смерть принесет пользу городу Ренну, потому что я избавлю его от этого жалкого негодяя.

Положив топорик на стол, она ожидала прихода судьи.

Ее взгляд блуждал по комнате… Может быть, здесь жили все несчастные девушки, которых Буэ отправил на эшафот, обесчестив и замучив.

«Я отомщу за них всех!..» – подумала Елена.

Время тянулось невыносимо медленно. Благородная девушка вспомнила об Ивоне, о его чистой искренней любви… Она не знала еще всех наслаждений этой любви – только первый ее трепет, первый вздох. И при воспоминании о любимом две чистые слезы сорвались с ее ресниц и медленно покатились по мраморным щекам.

– Прощай, Ивон! Мы не увидимся боле!.. – сказала она с глубоким вздохом.

Но волнение грозило ей опасностью. Призвав все свое мужество, прекрасное дитя гордо подняло голову и выжидало нападения.

Наконец послышались глухие волочащиеся шаги пьяного Буэ. Вот уж они близко. Крепко сжав в руке топор, Елена вся превратилась в слух. Вскоре дверь тихо отворилась и в щели показалось лицо президента, искаженное судорогой отвратительного животного желания.

Он был пьян.

– Э-э! – протянул он. – Ты не легла еще, моя очаровашка, ты ожидаешь возлюбленного?

И, весь дрожа от сладострастия, он направился к девушке, чтобы сжать ее в своих нечистых объятиях. Глядя на приближение судьи, Елена подняла топорик.

– Если ты подойдешь еще на шаг, Жан Буэ, я убью тебя, как собаку! – отрывисто произнесла она, тяжело дыша.

– О-го! Кажется, вино прибавило тебе гнева!.. – бормотал судья, едва ворочая языком, и, не приняв всерьез ее угрозу, продолжал подходить к девушке.

Но решительный взгляд Елены и крепко сжатый в ее руках топорик вскоре внушили ему, что этот приступ для него опасен. От внезапной мысли, что он обманут и теперь придется употребить силу, чтобы получить удовольствие, которое он надеялся достать так легко, – целая буря разразилась в душе Буэ – в нем клокотали теперь и жар вина, и ожесточенная животная страсть.

– А! Глупая притворщица! Так ты решилась противиться Жану Буэ, ему, который сумел укротить самых бешеных! – скрежетал зубами разозлившийся сатир. Голос его хрипел от исступления.

– Твои жертвы боялись смерти, подлый трус! Подходи же сюда, и я отомщу тебе за всех, кого ты погубил… – произнесла мадемуазель Валеран звучным и дрожащим от сильного гнева голосом.

Из всех женщин, к которым воспылал нечистым желанием Буэ, Елена была самой прекрасной. В настоящую же минуту, когда она боролась с насилием, красота ее засияла ослепительным блеском. Гнев явил трагическое благородство ее великолепных черт.

Побагровев от ярости, тяжело дыша от изводившей его животной страсти, шатаясь от сильного опьянения, уродливый сатир решился насильно овладеть своей жертвой. Трудно было представить существо отвратительнее Буэ в эти минуты. На судорожно двигавшихся губах его выступила пена; пальцы изогнулись, как у коршуна, желающего схватить добычу. Он выделывал нелепые прыжки, визжал, как дикая кошка. Наконец, утомившись, он остановился неподвижно и пожирал пылающими глазами роскошное тело девушки, которое не мог обнять.

– О!.. Ну, схвачу же я тебя, жалкая девчонка! – бесстыдно завывал он отвратительным голосом.

– Ну, подойди! – повторяла Елена, высоко подняв топор.

Судья закружился около девушки, словно тигр, готовый к прыжку. Елена не отрываясь следила за всеми его движениями.

– Откажешь мне, и… тебя ожидает эшафот, – промычал Буэ.

– Меня ожидает эшафот, даже если я отдамся тебе, – спокойно ответила Елена.

На несколько секунд наступило молчание. Слышно было лишь хриплое дыхание запыхавшегося судьи, подступавшего к жертве. Наконец, весь дрожа, обезумев от дикой страсти, Буэ забыл об опасности и стремительно бросился на свою добычу.

Занесенный топор опустился – но удар не достиг цели.

Жан Буэ попятился и стал в трех шагах от храброй вандеянки. Его бешенство излилось в диких криках и смертельных ругательствах. Глаза судьи налились кровью, губы судорожно сжимались, зубы скрежетали. Неустрашимая девушка прямо смотрела на этого зверя.

– Будешь же ты в моих руках!.. Понимаешь ли? Будешь!.. Хоть мертвой! Потому что я убью тебя, убью, если нельзя будет схватить живой! – его голос прерывался от бешенства.

Елена догадалась, что судья хочет выйти и возвратиться с оружием. Тоточас же она одним прыжком очутилась у двери и заслонила ее собой.

– Ты не выйдешь отсюда, отвратительный мерзавец!.. – закричала она исступленно.

Поняв, что он заперт, словно зверь в клетке, Буэ яростно застонал. Но безумие его не было долгим. Вдруг он замолчал и внимательно присмотрелся к своей жертве. «Если к нему вернется хладнокровие – я погибла», – подумала девушка. Она чувствовала, что нервное возбуждение, придававшее ей силы для борьбы, теперь ослабло. Она начинала уставать.

Ее догадки были верны: судья решил, что он сможет овладеть девушкой, утомив ее, он заметил, что его жертва теряет силы.

– Ага! Ты ослабла, проклятая мошенница. Зашаталась! Ну, так я постараюсь! – говорил он со зверским хохотом.

– Ну, подходи! – отвечала Елена.

Судья бросился на нее, и, не успев защититься, бедная девушка почувствовала, что ее нежное тело сжато железными тисками его объятий. Топор, даже не коснувшись злодея, упал на пол.

Отчаянный крик невинной девушки огласил мрачные залы. Она чувствовала грубые прикосновения палача. Силы снова на минуту вспыхнули в ней, как вспыхивает свеча, готовая погаснуть. Елена пыталась было освободиться от ненавистных объятий, но тщетно. Она закрыла глаза, чтобы не видеть отвратительного сатира. Нежное, бледное лицо ее было покрыто грязными поцелуями одного из самых гнусных негодяев, которые когда-либо ходили по этой земле. Бедное создание трепетало, словно голубь в когтях коршуна.

– Ага! Ты в моих руках… обманщица!!. Ты принадлежишь теперь… мне! Вся!.. Вся!.. До последнего волоса… Я поиграю с тобой, как играл с другими до тебя…

Бедная девушка пыталась освободиться. Тиран на всякую попытку отвечал поцелуем, приговаривая:

– Да, прелестница! Попытайся убежать, если можешь, я снова с легкостью поймаю тебя! – и снова целовал щеки, губы, шею несчастной.

– Ну! Ты хотела отомстить за других! – произнес он с жестокой радостью. – Ты сама пойдешь той же дорогой, какой шли твои предшественницы.

И он принялся нашептывать на ухо девушке отвратительные непристойности. Силы окончательно покинули Елену, и она только вздрагивала и закрывала лицо руками. Все было тщетно. Даже слабый голос не повиновался ей. Негодяй разорвал одежду девушки на клочки, и ее роскошная грудь, полная и трепещущая, открылась сладострастному взгляду палача. Жгучее чувство стыда за свою наготу на миг вернуло силы вандеянке, и она отчаянно попыталась освободиться. Когда Буэ бросился на ее обнаженную грудь, Елена с ожесточением впилась зубами в его горло. Зарычав от сильной боли, Буэ крепко обвил вокруг кулаков великолепные волосы Елены и с усилием оторвал ее от своей шеи.

Бедное дитя упало без чувств…

– Теперь она моя! – произнес негодяй и увлек ее на свое ложе…

Пока эта ужасная сцена разыгрывалась в одном из переулков Ренна, в другом конце города все пришло в движение. Здесь, под гул барабанов, Клебер вступал в город во главе шести тысяч солдат.

Скажем коротко о причине, внезапно приведшей сюда маленькую республиканскую армию.

Командуя скромными отрядами шуанов, еще только набиравшими силу, главный начальник мятежников, Пюизе, рассчитывал в этой борьбе на помощь Англии. В самом деле, выжидая удобного времени для вторжения во Францию, на Британских островах готовились к переправе английский пятитысячный корпус и четыре тысячи эмигрантов. Извещенный об этом, Национальный Конвент планировал высадку на берегах Англии и для этой цели собирал в Бресте и Ренне западную армию, чтобы она была пересечь Ла-Манш при первом удобном случае.

Прибавим здесь, что экспедиция эта не состоялась, потому что англичане и эмигранты, устрашенные воинственными приготовлениями, снова сели на суда, решившись позднее на другое предприятие, и это кампания, как известно, кончилась кровавой киберонской резней.

Несмотря на победу при Савенее, где он наголову разгромил вандейскую армию, Клебер, впавший в немилость у правительства, был отозван в маленький гарнизон Шатобриана. И здесь, снова заслужив доверие Республики, получил приказание собрать свои войска на правом берегу Луары, чтобы вести их в Ренн. Понятно, с какой радостью это подкрепление было встречено Пошолем, которого известили о недавней попытке шуанов овладеть Ренном. Робкий проконсул хорошо знал, что если город еще раз попадет в руки шуанов, ему, Пошолю, трудно будет выпутаться из неприятностей в будущем. Нужно было разделить город на четыре части, как говорилось в объявлении, повешенном у ворот города, и разместить в Ренне эту вновь пришедшую армию, чтобы обеспечить свое спокойствие, сильно потревоженное мыслью о неприятном жребии, обещанном Пошолю шуанами.

Всего за час солдат разместили в домах буржуа. Гильотина, которой Пошоль пригрозил негостеприимным гражданам, – вдруг пробудила в жителях сердечное участие в судьбе прибывшего гарнизона. Солдат вскоре устроили. Теперь нужно было подумать о начальниках. Чтобы сохранить свою драгоценную должность, Пошоль пожертвовал свой дом этим буйным защитникам республики, и жилище его прыгало и сотрясалось от их возни и топота. Но, несмотря на искреннее желание не мог же он принять под свой кров всех защитников. И тогда он вспомнил о своем друге, Жане Буэ, которого, как и самого Пошоля, не слишком-то жаловали шуаны и которому было чрезвычайно выгодно, чтоб в его доме квартировали республиканские войска.

– Ну, где же вы поместите моих офицеров, до сих пор стоящих под открытым небом? – спрашивал Клебер.

– Будьте покойны, генерал. Я хочу послать их к одному из моих друзей, где они найдут не только кров, но и должное уважение. Судья Жан Буэ владеет самым большим отелем в Ренне, а сам он занимает лишь несколько комнат.

Двадцать офицеров, дожидавшихся на улице, последовали за проводником, которого дал им Пошоль, чтобы отвести их в жилище президента. Один из офицеров, юноша высокий и красивый, по дороге спросил у проводника:

– А что, у нашего хозяина живут лица другого пола?

– Да гражданин Буэ холостой!

– Ну, тем хуже, тем хуже!..

Достигнув отеля, офицеры пожелали представиться хозяину.

– Гражданин не может вас принять.

– Почему же?

– Вот уж десять минут как с ним случился удар… когда он выходил из-за стола… в то время как он разговаривал с дамой… – проговорил, колеблясь и сбиваясь, слуга, отворявший офицерам ворота.

– А! – произнес красивый юноша с каштановыми волосами. – А эта дама молода?

– Шестнадцати лет или несколько более.

– Красива?

– Очень красива, – ответил слуга.

Офицер обратился к товарищам:

– Вот как! С ним сделался удар… после обеда… во время разговора с очаровательной женщиной!.. Что вы скажете об этом судье!

– Должно быть, забубенная голова и волокита! – вскрикнул дружно весь хор офицеров, и все покатились со смеху.

Красивый юноша снова обратился к лакею:

– Так как твой господин болен, то представь нас хозяйке.


предыдущая глава | Тайны французской революции | cледующая глава