home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VI

Расставшись с Еленой, Ивон счастливо выбрался из Ренна.

«Куда мне идти?» – подумал он, увидав вокруг открытую, пустынную местность.

Зародившаяся в его сердце любовь изгнала на время воспоминание о дружбе. Но, оставшись один, он подумал о друге детства, разделявшем с ним сначала игры, а теперь общие опасности.

– Надо мне вернуться в Лаваль, где я укрыл моего дорогого Кожоля. Несмотря на рану он, вероятно, не утратил своей неиссякаемой веселости. Один он в состоянии рассеять мое беспокойство о Елене, оставленной в неприятельском лагере.

Ивон тяжело вздохнул, говоря себе:

– Бог знает, когда я ее увижу!

С подобными мыслями кавалер, первый раз полюбивший, пустился в Лаваль. Этот короткий поход был опасен для Ивона: с одной стороны, ему угрожали синие, которые расстреляли бы его на месте, попадись он им в руки, а с другой – шуаны могли пустить в него пулю из засады, не дав ему и секунды, чтоб назвать имя. Однако он, здоровый и невредимый, добрался до Лаваля.

Кожоль укрывался у хлебопека Симона, который, как и вдова в Ренне, был тайным агентом шуанов. От городских ворот до дома булочника Бералек почти никого не встречал, улица была пустынна. Представившись Симону, он спросил о причине этого безлюдья.

– О! – отвечал добряк. – Вы не могли выбрать более удобной минуты, чтоб тайком войти в город, потому что весь народ хлынул на площадь смотреть на казнь вашего несчастного генерала, принца Талмона.

Действительно, в великом вандейском восстании принц Талмон, командовавший отрядом, в котором служили Ивон и Кожоль, был взят в плен синими у самых ворот Лаваля, и в этот день он всходил на эшафот.

– А наш раненый? – осведомился Ивон.

– По-прежнему весел. Впрочем, он находит, что время немножко долго тянется и спрашивал несколько раз о вас. Он изобретает все средства, чтоб развлечь себя, и сегодня, например, шутки ради он потребовал мадам Триго.

– Что это за Триго?

– Старая ворожея шуанов, о которой я ему вскользь как-то сказал. С тех пор он замучил меня, требуя, чтоб я привел к нему эту гадалку. Она теперь у него.

Хлебопек замолк на полуслове и, глядя на улицу, начал опять:

– Вот, кавалер, народ возвращается с казни. В этой толпе есть люди, которым лучше не попадаться на глаза, и так как вы не за тем пришли в Лаваль, чтоб кричать о себе на каждом углу, то не худо бы отправиться теперь к графу, в его тайный уголок.

– Знаешь ли ты, мой добрый Симон, что, принимая нас двоих в своем доме, ты можешь навлечь на себя неприятности?

– Ба! Семь бед – один ответ. За одного или двух все же одна смерть. Оставайтесь с господином Кожолем, пока он не выздоровеет, и тогда я найду средство вернуть вас к вашим боевым товарищам.

Убежищем Кожолю служил узкий кабинет с замаскированным ходом, построенный между стенами двух домов.

При виде своего друга Пьер закричал от радости.

– А мой милый Ивон! Ты кстати явился, чтоб попытать счастье.

Обращаясь к старухе, сидевшей у его постели, Кожоль сказал:

– Вот, благосклонная Триго, достойный экземпляр для вашего изучения. Ивон, давай скорей руку, ты узнаешь свое будущее.

Бералек протянул ладонь, которую ворожея внимательно осмотрела.

– Вы очень хотите узнать свою судьбу? – важно спросила Триго.

– Да уж не думаешь ли, любезная, что он протягивает руку для милостыни? – вскричал больной.

– Говорите! – попросил Ивон.

– Который вам год?

– Двадцать четыре.

– Ну, так я читаю на вашей руке, что вы не достигнете тридцати шести лет. Раньше вы умрете на эшафоте.

– Вот как! – удивился Кожоль. – Да ты, голубушка предсказываешь ему судьбу из моей книги жизни!

– Хорошо! Эшафот, если судьба так хочет, – спокойно отвечал Бералек.

– Не одна судьба этого захочет, – прибавила колдунья, изучая линии на его руке.

– Ба! Да кто же еще?

– Вы сами. Вы можете быть спасены, но погибнете, если на дороге к спасению вы не воспользуетесь величайшим блаженством, которое вам представится.

– Так что, выходит тебе эшафот по собственному желанию. Да это очень мило, любезный… подобная участь… и ты еще имеешь впереди десять лет, чтоб сделать выбор, – говорил Кожоль, смеясь.

Встав с места, чтоб проститься, ворожея обратилась к Пьеру:

– Напрасно вы смеетесь, – сказала она. – Участь вашего друга зависит от него самого… и если вы не верите, то не мешайте верить другим.

– Но я верю, добрая старушка, верю, архи-верю, – возразил Кожоль, провожая хохотом гадальщицу.

– Что она хотела сказать этим? – спросил Ивон, когда за Триго закрылась дверь.

– Почем я знаю? То, что она тебе наговорила, в двадцать раз понятнее, чем ее предсказание мне.

– Что же она тебе напророчила?

– Что я подставлю под топор шею…

– Но это очень понятно, – прервал кавалер.

– Постой… что я подставлю под топор шею… другого!!. Мне срежут чужую шею! Что ты на это скажешь? Именно этот «другой» меня интересует.

– Это странно.

– Разве только мне подменят голову во время сна, а иначе я не знаю, как оправдать выдумку Триго.

Впечатление, произведенное предсказанием старухи, скоро изгладилось в Бералеке, и он начал расспрашивать больного.

– Что твоя рана?

– Я скоро буду ходить, – отвечал Кожоль, у которого через бедро прошел штык.

– Мы вместе пустимся в дорогу, потому что я остаюсь с тобой до твоего выздоровления.

– Теперь, господин Ивон, – весело сказал Кожоль, – твоя очередь отвечать. Что ты поделывал с той минуты, как донес меня на своей спине до Лаваля и оставил у доброго пекаря?

Бералек рассказал, как, возвращаясь в вандейскую армию, упал от усталости близ дороги в ров, откуда его вытащил Генюк. Он говорил о подземелье, в котором пробыл несколько часов с молодой девушкой, о том, как вместе они выбрались оттуда и пришли в Ренн, где Ивон нашел ей убежище.

– Она хорошенькая?

Бералек произнес такой красноречивый панегирик красоте Елены, что Пьер с удивлением взглянул на него.

– Но можно подумать, что ты влюблен?

– Да, я влюблен… как безумный.

При этом признании граф выказал комическое отчаяние.

– Ну, вот случай!.. Я получил удар штыком… тебя сразила любовь… оба ранены! Вот мы и попались! Я-то выздоровлю, но ты! Ты не будешь годиться для мщения, которое я приберегаю синим… Подумаешь, как бы мы могли позабавиться! Вот и испорчено мое торжество!

– Ты ошибаешься, я за тем и вернулся, чтоб вместе с тобой продолжить борьбу.

– Нет, нет, видишь ли, дружище, минута неблагоприятна, чтоб обременять себя женщинами.

Ивон засмеялся и ответил:

– Ты сам, Пьер, не… употребляя твое же слово… не обременен ли женщинами?

– Какими?

– Твоей сестрой и матерью.

– И тут ошибаешься. Когда я понял, что дело слишком опасно, то расстался с ними, оставив их в Крюне, в верном доме, на попечении старого служителя нашего семейства, Лабранша.

– Ты увидишь, что любовь не помешает мне смело напасть на синих.

– И Боже! Уверен… но я жалею самого себя, потому что теперь у меня будет друг-меланхолик. Я буду проводить жизнь, вопрошая: «Что с тобой, Ивон?» – а мне будут отвечать: «Я думаю о ней». А! Это будет забавно… трогательно… до того, что можно будет лить слезы в дуло ружья.

Отчаяние графа было так комично, что Бералек невольно улыбнулся и сказал: – Поправляйся сначала, болтун, а после успеешь наплакаться.

Выздоровление шло гораздо медленнее, чем ожидать Пьер. Только месяц спустя он почувствовал в себе довольно сил, чтоб предпринять путешествие.

Началось совещание с булочником Симоном.

– Куда хотите вы направиться? – спросил добряк.

– Конечно, туда, где хорошо и часто дерутся с синими! – вскричал Кожоль.

– Вернемся в Вандею, где еще держатся Шаретт и Стофлет, – предложил Ивон.

Булочник сделал презрительную мину.

– Да, правда, в Вандее еще дерутся, но это плевое дело по сравнению с тем, которое вам предложу я.

– Посмотрим, – сказал с любопытством граф.

– Многие вандейцы, избежавшие смерти, не вернулись в свою страну, но предпочли остаться в Бретани и действовать вместе с шуанством. Вы это знаете, не так ли?

– Да, – ответили молодые люди.

– Вдобавок, они избрали себе храбрых и надежных вождей, которые начнут большое дело, когда вся Бретань поднимется как один.

– Вот такого-то вождя нам и подавай, – подтвердил Пьер.

– Ну! Так я думаю отослать вас к самому хитрому. Как булочник я когда-то вел дела с одним мельником, который, видно, стал отчаянным малым. Он собрал свое войско и готовит ему много приятной работы, потому что не уступит синим ни пяди своей земли. Так я вас отошлю к Жоржу Кадудалю: а он хорошо принимает тех, кто приходит от старого друга его отца.

– Подавай же нам своего Кадудаля, – сказал Кожоль.

Симон продолжал:

– Синие подрядили меня на поставку двух телег муки для конвоя съестных припасов, отсылаемых в гарнизон Фужер. Они всегда забывают уплатить за муку, поэтому я позаботился вернуть свое добро, но предупредил Кадудаля о проезде конвоя, и он осадит его со стороны Витре. Я дал ему знать, что телегой будут править два друга, которых я ему посылаю. И теперь Жорж ждет вас. В минуту нападения на конвой вы свернете в сторону и присоединитесь к бойцам Кадудаля.

– Отлично! – вскричал граф.

Вечером молодые люди, переодетые крестьянами, поехали с конвоем, который, по предсказанию булочника, был остановлен Кадудалем недалеко от Витре. Час спустя Ивон и Пьер вступили в войско Жоржа, состоявшее частью из вернувшихся эмигрантов, частью из вандейцев.

Поход этот пока не ознаменовался никакими серьезными сражениями. Надо было дождаться начала всеобщего восстания, подготовляемого Пюизе. Главнокомандующий принял решение овладеть Ренном в то самое время, когда вспыхнет бунт, и отдал приказ окружить город, чтоб вторгнуться за ворота при первом сигнале.

Время медленно шло для влюбленного кавалера Бералека. Прошло уже два месяца со времени его разлуки с мадемуазель Валеран. Что поделывала она? Была ли она все еще в безопасности у торговки?

Взволнованный воспоминаниями, он тысячу раз задавал себе вопрос: – Любит ли она меня?

Так сидел он на краю рва, погруженный в мечты о Елене. Вдруг его меланхолическая задумчивость была прервана легким ударом по плечу и дружеским вопросом: – Что с тобой, Ивон?

Бералек машинально ответил:

– Я думаю о ней.

Гомерический хохот заставил его обернуться. Кожоль стоял возле него и заикался сквозь смех: – Хе, хе! Не предсказывал ли я? Вопрос и ответ… все по форме!

Но увидев несчастное лицо своего друга, граф тотчас замолчал.

– Прости мне эту веселость, Ивон, я напрасно шутил, – сказал он.

Кавалер, тронутый дрожавшим голосом Пьера, протянул ему руку и прошептал, тяжело вздыхая: – Уж давно я не видал ее.

– А кто же мешает тебе пойти к ней? – воскликнул Кожоль.

– Как можно думать об этом! Город кишит неприятелям, а ворота бдительно охраняются с тех пор, как Клебер с войсками расположился там на квартиры.

– Да какая же заслуга без приключений явиться к красавице? Пусть ворота заперты для тебя – проникни в город со стороны Вилены. Ты наверняка найдешь какую-нибудь дрянную лодку или хотя бы ствол дерева, да просто доску, и на ней спустишься по течению реки.

– Да, твой совет хорош. Сегодня же вечером я войду в Ренн, – оживился Ивон.

– О-о! Эгоист со своим «войду». Кажется, мог бы сказать: «Мы войдем».

– Как, и ты хочешь идти, Пьер?

– Неужели ты воображаешь, что я отпущу тебя в волчью пасть, сам не отведав зубов хищника? Нет, нет, мы согласились делить все пополам: удовольствия, труды и невзгоды, – сказал Кожоль.

Потом он поспешно прибавил, смеясь:

– Все пополам… кроме красоток, однако. На этот счет каждый за себя.

– Хорошо, пойдем вместе вечером.

– В сущности, мне даже приятно будет увидеть красоту, пленившую сердце одного знакомого мне храброго молодца.

Получив согласие Кадудаля, который пользовался этим случаем, чтоб узнать положение дел в городе, молодые люди вышли из лагеря вечером. Поднявшись вверх по Вилене, они добыли лодочку, едва пригодную, чтоб устроиться вдвоем. Усевшись в ней, они предоставили ее течению реки и поплыли к городу.

Пристань Вилены охраняли два большие плашкоута, стоявшие якорем на реке. Караул, поставленный на этих понтонах, наблюдал за проходом между барками, стоявшими, однако, довольно близко одна от другой, так что часовые могли переговариваться шепотом.

Ночь была темной, и холодный февральский ветер загнал солдат в шалаши, устроенные на плашкоутах. Одни часовые бодрствовали, стараясь взглядом пронизать мрак, скрывавший от них реку.

– Эй! Пико, – шепнул один, – не слыхал ли ты плеска весел?

– Это, верно, главный дозор идет, – отвечал другой.

– Нет, это не друг. Во-первых, потому что, как мне послышалось, шум был с верховья реки, а дозор идет из города. Во-вторых, офицеры сегодня заняты более приятным развлечением и не станут заботиться о каких-то дозорах.

– Ба! Что же они делают?

– Они сегодня приглашены на торжество к Жану Буэ, который празднует свое выздоровление.

– А! Это тот судья, которому удар порядочно треснул в голову, так что думали, он навеки останется идиотом и…

Солдат остановился и скороговоркой произнес:

– Твоя правда, Пико, на воде лодка, и я у слыхал удар весел.

Часовые прислушивались. Все было тихо. В эту минуту Ивон и Пьер, лежа в лодке и отдавшись течению воды, проезжали узкий проход между барками. Они были в Ренне!

Отплыв на некоторое расстояние от часовых, Кожоль взял в руки весла и сказал: – Ты знаешь, Бералек, что солдаты не ошибались, говоря о шуме, пока мы проезжали у них под носом. Держу пари, что мы не одни вступаем в Ренн. За нами плывет другая лодка, которая, не рассчитав расстояние и думая, что находится еще далеко от поста, не отдалась течению и сделала два-три взмаха веслами, что и я слышал.

– Бог с ней! Пускай те занимаются своими делами, а мы подумаем о наших, – сказал Ивон, когда лодка причалила к берегу.

Молодые люди соскочили на землю и стали привязывать лодку.

– Шшт! – шепнул Кожоль.

– Что?

– Те, кто ехал за нами, причалили чуть повыше. Тише! Послушаем, осторожность никогда не мешает.

Действительно, хотя невидимыме гребцы старались не шуметь, друзья услыхали движение недалеко на берегу, а потом слова, сказанные очень тихо: – Привязано?

– Да, капитан.

– Так теперь в дорогу.

Осторожные шаги незнакомцев еще раз нарушили тишину ночи и потом пропали вдали.

– Кажется, мы не единственные шуаны, гуляющие сегодня между синими? – сказал Кожоль.

Ивон вел своего друга, не знакомого с местностью Ренна. Мрак, окутывавший берега Вилены, рассеивался в городе, освещенном огнями лавок, еще открытых. Они дошли до предместья, в котором жила торговка, и скользя вдоль стен, дошли до дверей ее дома. Тонкий луч света, пробиваясь сквозь ставни, говорил, что вдова еще не спала.

На знакомый сигнал Бюжар отворила дверь и отшатнулась при виде кавалера.

– Где она? – живо спросил молодой человек, входя.

Вдова вспомнила наставление Елены и отвечала:

– Ее здесь нет. На другой день после приезда она нашла, что здесь небезопасно, и ушла.

– Куда же она ушла? – спросил Ивон, бледнея.

– Не знаю.

– Она ничего не сказала… ничего не написала… для меня? – продолжал влюбленный, чувствуя, что сердце его разрывается от неизвестности.

– Ничего, решительно ничего, – подтвердила торговка, опуская глаза, чтоб не видеть сильной горести, которой ее слова были невольною причиной.

– Ничего! Ничего! – повторял молодой человек, чуть не рыдая.

Он упал в изнеможении на стул и шептал:

– Она меня не любила!

Тщательно заперев дверь, оставленную настежь нетерпеливым Бералеком и взволнованной вдовой, Кожоль вернулся и слышал их короткий разговор. Ивон, застигнутый врасплох страшным известием, не мог заметить волнения вдовы, не ускользнувшего, однако, от наблюдательного Пьера.

Он подошел к торговке, стоявшей уныло, и тихо приподнял за подбородок ее поникшую голову, говоря: – Посмотрите мне прямо в глаза, милая моя, чтоб я вдоволь мог налюбоваться на лицо честной женщины, произносящей страшную ложь.

– Но я не лгу, – бормотала вдова, теряя последние крупицы хладнокровия.

– Пустяки, любезная, вот вы и изменяете себе! Ну так, взгляните на бедного мальчика в отчаянии и решите, не очень ли вы жестоки, упорствуя в своем обмане, – сказал Кожоль самым убедительным тоном.

– Мне строго наказывали не говорить, – призналась растроганная Бюжар.

Бералек быстро поднял голову.

– Кто? – спросил он.

– Мадемуазель Валеран. О! Утешьтесь! Это не из равнодушия к вам… Напротив, из любви, – прибавила вдова, решив искренне признаться во всем.

Сияя теперь радостью, Ивон вскочил, крича:

– Говори, говори, где она? Что с ней? Меня ждут, не правда ли?

Бюжар грустно покачала головой.

– Не радуйтесь! – вздохнула она.

Тут она рассказала обо всем.

Имя судьи ужаснуло молодых людей.

– Она погибла! Даже если негодяю удалось овладеть ею, он все равно отправил ее на тот свет, – проговорил Бералек, разбитый этим новым горем.

– Не знаю, что сталось с ней, – продолжала вдова. – С тех пор как она вышла отсюда, мне не удалось увидеть ее, несмотря на частые попытки проникнуть в отель Буэ.

– Она умерла… на эшафоте… как и другие жертвы этого чудовища.

– Нет, в этом я уверена. Несмотря на весь ужас зрелища я имела достаточно мужества, чтоб присутствовать на всех казнях… и мадемуазель Валеран не являлась на подмостках.

– Может быть, негодяй все еще держит ее под замком? – грустно вздохнул влюбленный.

– А может быть, ей удалось бежать, – прибавил Кожоль, желая вернуть надежду в сердце друга.

Луч радости сверкнул в глазах Ивона.

– О, если б это была правда! – вскричал он.

– Есть превосходный способ убедиться в этом, – прибавил граф.

– Какой?

– Пойти к этому каналье, Жану Буэ.

– Как это можно, подвергаться такой опасности!

– Отчего же нет! И сейчас же я отправляюсь туда. Рассуди, любезный, не хочешь ли идти со мной.

Кожоль бросился на улицу.

В секунду Бералек нагнал его.

– Друг Пьер, план хорош, и я воспользуюсь им, но я не хочу подвергать тебя опасности, которая суждена мне одному…

– Та-та-та, голубчик, мы условились, чтоб все было пополам… кроме женщин… к сожалению. Если у гражданина Буэ найдется нечто достойное внимания, то я потребую своей доли. А потом… кто знает, не предаемся ли мы приятным мечтам? Может быть, мы попадем на праздник к негодяю. Ты слышал, о чем рассуждали караульные на реке? Кажется, судья дает бал сегодня. Ожидая хорошей стычки, мы, возможно, должны будем удовольствоваться минуэтом!.. Это грустно!.. Есть же люди, которые родятся под несчастливой звездой!

Несмотря на беспокойство Бералек не мог не улыбнуться, слушая комичные жалобы Пьера, которому, казалось, опасность придавала еще более веселости.

По дороге в отель Ивон все-таки старался отговорить друга.

– Совершенно бесполезно лезть двоим в эту западню. Необходимо, чтоб один остался на улице, хоть для того, чтоб помочь отступлению другого.

– Хорошо, я соглашусь. Я подожду у дверей. Это подходящая роль для меня, потому что – окажись я в доме – мне бы все равно не удалось узнать твою красавицу, которую я и в глаза не видал, – согласился Кожоль.

Друзья жестоко ошиблись, предполагая, что Буэ давал бал, который помог бы им незаметно пробраться в дом, затерявшись в толпе гостей. Судья просто пригласил республиканских офицеров на жженку.

– Экая дьявольщина! Это не совсем то, чего мы ждали. Не так-то легко войти к этому мерзавцу, – сказал Кожоль, встав посреди дороги, прямо против подъезда.

– Берегись! – крикнул за ним голос.

Граф обернулся и увидел толстяка с огромной закрытой корзиной, намеревавшегося войти в отель.

– А! Скажи, гражданин, не… – начал было Пьер.

– Ты воображаешь, что у меня есть время калякать, что ли? И морозить пирожки, заказанные для гостей Буэ! – прервал пекарь, силясь оттеснить молодого человека с дороги.

– Ого! – произнес Кожоль, которого озарила внезапная мысль.

Он отошел на несколько шагов, нагнулся и, бросившись стремглав вперед, послал объемистому брюху пирожника такой сильный удар своей бретонской головой, что толстяк упал без чувств в паре метров от него.

– Бери скорей корзину и ступай с ней в дом, – шепнул Пьер Бералеку.

Ивон немедленно подхватил корзину, которую выронил пекарь, и исчез в отеле.

Оставшись один, Кожоль поднял лежавшего без чувств и посадил на одну из широких каменных скамеек, стоявших у входа.

– Я подожду, пока он сам, без посторонней помощи придет в чувство, и выиграю таким образом время, – решил он.

Удар был сильный, и прошло не менее двадцати минут, прежде чем пирожник слабо зашевелился.

«А! Вот он приходит в себя. Что, черт возьми, могу я наврать ему в объяснение своей вежливости?» – размышлял молодой человек. Но ему некогда было решить эту задачу, потому что он увидел возвратившегося Ивона, бледного, истомленного и дрожавшего в сильном волнении.

– Бежим! Бежим! – бормотал он.

Кожоль бросился вслед за ним. Через пять минут они добрались до лодки.

– Греби один, друг… у меня нет сил, – сказал Бералек, стуча зубами как в лихорадке.

Пьер понял, что сейчас не время для расспросов, и начал править лодкой. Через полчаса они отплыли далеко от города. Вышедши на берег, кавалер в мрачном молчании, словно в бреду, шел до биваков Кадудаля, куда они вернулись в полночь.

Тогда только Кожоль спросил своего друга, которого, казалось, ошеломило страшное горе: – Она умерла, не так ли?

– Нет, она жива. Но негодная никогда меня не любила, – сказал Ивон голосом, ломавшимся от гнева.

– Ты с ней говорил?

– Нет, но видел ее… она не подозревала о моем присутствии… И в каком положении я ее застал! Знаешь ли, друг мой, что она делала? Она сидела на коленях подлого Жана Буэ, а уродец страстно обнимал ее, пока она целовала омерзительную рожу этого чудовища.

И он прибавил голосом, в котором звучало отвращение:

– Мы больше ни слова не произнесем об этой твари. Я должен забыть ее.

Стараясь подавить в душе горе, Ивон, однако, залился слезами.

Несмотря на глубокое сочувствие к другу Пьер не мог не подумать с некоторым удовольствием: «Э-э! Мой милый Кожоль, как ты хорошо делал, что не доверял любви».


предыдущая глава | Тайны французской революции | cледующая глава