home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



X

Почему Кожоль обманул своего товарища, притворившись, будто валится с ног от усталости, а сам через пять минут покинул дом? Какая догадка поразила его, когда он невольно вскочил с кресла, удивив этим Ивона? Уж не нашел ли Собачий Нос сразу тот след, который Бералек искал так долго и тщетно? Надо полагать – да.

Вместо того чтоб лечь спать после ночи, полной опасностей и треволнений, Пьер потихоньку выбрался из дому. Мы сказали, что наступил день, пока наши друзья беседовали. Когда Кожоль, незаметно миновав коридор, вышел на улицу, было около шести часов. Все сияло в ярких лучах августовского солнца, сначала ослепившего Кожоля.

– Ах! – воскликнул он, дыша полной грудью. – Солнце и воздух! Вот две вещи, которых мне сильно не хватало в плену у Точильщика, я намерен потребовать у него за это строгого отчета. Ну же, Собачий Нос! Пора использовать свое чутье и особенно ноги… потому что они очень хотят размяться. Бедненькие ножки! Пакостное развлечегие обещал вам Ангелочек!

Граф невольно захохотал, вспомнив длинный, выпавший язык Ангелочка, чью шею железной хваткой сдавил Ивон.

– Я предсказывал ему, что он будет повешен… В сущности, он все-таки умер от удушья… стало быть, я только наполовину лже-пророк.

Выйдя из парфюмерной лавочки, Пьер, вместо того чтоб свернуть направо или налево, пересек улицу и, встав у дома напротив, стал внимательно осматривать № 20.

– Вот именно к этому дому и привели мои поиски Бералека. По правде выходит, что я томился так долго в погребах соседнего особняка, № 18. Главное теперь – узнать, каким образом подвалы этого жилища превратились в притон шайки Точильщика.

Он изучал фасад № 18, по центру которого красовалась вывеска: «Роберт Брикет, галунщики».

«По-видимому, здесь находится честное и мирное предприятие. – подумал он. – Ах! Нет ничего опаснее стоячего болота. Нужно мне узнать, не галунщик ли сообщник и укрыватель моего искреннего врага, Точильщика?»

Кожоль обратно перешел улицу и заглянул в магазин галунщика, где нашел в такую раннюю пору одного приказчика, сметавшего пыль с конторок и стеклянных ящиков. «Хорошо! Простой сиделец, он может больше помочь мне», – подумал Пьер, видя, что приказчик предупредительно бросился к нему навстречу.

– Что желает гражданин?

– Я пришел за заказом гражданина Пиктюпика, – сказал мнимый покупатель невозмутимо.

– Пиктюпик… Пиктюпик, – повторил служащий, подняв глаза к потолку, стараясь что-нибудь припомнить.

– Да, Пиктюпик… из Ренна, – подтвердил граф.

– Из Ренна… Пиктюпик… и он сделал нам заказ? Странно! Я ничего не помню об этом… Неугодно ли вам сказать, какого рода был этот заказ?

– А, да я и сам не знаю. Только Пиктюпик написал мне: «Перед возвращением на родину, в Ренн, зайди взять и оплатить заказ, сделанный мной в последнем письме моего другу Брикету».

– О-о! Если это друг гражданина Брикета, то, кажется, он нечасто бывает в Париже, потому что не знает даже о случившемся несчастье! – вскричал приказчик.

– Какое несчастие?

– Хозяин мой, Брикет, вышел однажды вечером из дому, и с тех пор об нем ни слуху, ни духу… Умер ли он в каком-нибудь закоулке Парижа? Не знаем. Хоть бы удалось гражданке Брикет найти его тело… Правда, что на другой же день после его исчезновения хозяйка посылала меня опознать труп, найденный на улице и выставленный в отеле «Ниверне».

– Это был ваш хозяин?

– Все лицо было изрублено ударами ножа, и нос – срезан, он был так обезображен, что не было никакой возможности признать в нем моего хозяина.

– Что заставляет вас думать, что это не Брикет?

– О, нет! Гражданин был мирный человек и по характеру своему, и образу жизни, а мне сказали, что этот труп принадлежал какому-то негодяю, убитому в ночной схватке на улице Сены.

– Да, но все это не имеет отношения к заказу Пиктюпика, – настаивал Кожоль, возвращаясь к прежним расспросам, чтоб, не возбуждая подозрений, направить разговор на другую тему.

– Вероятно, хозяйка сама вскрыла письмо на имя ее покойного мужа и, может быть, сама занялась поручением.

– Так спросите свою хозяйку.

– Но сейчас очень рано, она еще спит. Не потрудитесь ли забежать днем?

– Хорошо, я буду здесь. Ах, не везет мне с этими поручениями Пиктюпика… Вот еще дал он мне поручение к вашему соседу Сюрко, но, кажется, и парфюмер отправился на тот свет.

– Да, именно. Это случилось за обедом с бедным Брикетом, его другом. Покойный Сюрко пригласил его, а сам умер под конец обеда на руках Брикета… крак! Вдруг с ним апоплексический удар.

– Ну, прощайте, я не хочу задерживать вас… Я вернусь, когда ваша хозяйка встанет, – сказал граф, на этот раз вполне удовлетворенный.

Из лавки галунщика он направился к бульвару.

– Ага, – сказал он весело, – хорошее начало!.. Пари держу, что покойный галунщик был товарищем Точильщика, и он-то и был убит Ивоном во время ночного нападения. Обезображивая лица своих подельников… или, как они выражаются, совершая над ними обряд одевания, Точильщик и компания не дают полиции опознать умерших разбойников, трупы которых принуждены оставлять на месте схватки. Это господина Брикета видел я в гостинице «Ниверне», когда отыскивал Ивона. А! Галунщик был другом Сюрко!.. Это полезное сведение!.. Во всяком случае, фальшивым другом, потому что мне смутно кажется, он поторопил апоплексический удар мужа нежно любимой Ивоном госпожи Сюрко.

На этом месте своего монолога Пьер дошел до бульвара. Ранний час обычно делал это место совершенно пустынным. Но сейчас несколько человек собралось перед зданиями, которые сносили в то время, чтоб открыть на бульвар глухой переулок Тэбу, ныне носящий название улицы Гельдер.

Кожоль подошел к группе, состоявшей из четырех гарнизонных воинов дома Сюрко, посланных им вперед к этому месту.

– Итак, друзья, условлено, что вы поможете мне в игре против Точильщика? – спросил он.

Граф был отлично знаком этим роялистам, и они все как один с восторгом согласились принять участие в его деле.

– О, – продолжал он, – поверьте, в этом приключении нет ничего неприятного, потому что я веду вас к молодой хорошенькой женщине…

– В шесть-то часов утра! – вскричал удивленно один.

– Это лучшее средство застать ее в постели.

– Гм, гм! – произнес другой. – Ты, друг Кожоль, предлагаешь нам престранную экспедицию. Если ты после одиннадцатимесячного заключения отправляешься к хорошенькой женщине, я полагаю, тебе нет надобности в нашем присутствии… мы стеснили бы тебя.

Компания захохотала.

– И все же идем. Клянусь, ты никогда не следовал за человеком более целомудренным.

Товарищи весело пустились в поход.

В полчаса маленькая группа достигла Люксембурга.

– Вот наша цель, – сказал Кожоль, указывая на кокетливый домик, расположенный слева от входа в сад.

– Да это дом Пусеты, актрисы Трубадуров! – вскричал один из приятелей.

– Именно, – отвечал Кожоль.

– Как же Пусета замешана в нашем деле против Точильщика?

– По чести, Гозье! Если тебе нужно все объяснять… а ты на каждом шагу будешь требовать новых подробностей… да еще и без промедления… Тогда давай прямо сейчас отложим нашу экспедицию на два месяца, которые я употреблю на разъяснение тебе всех тонкостей, – сказал Кожоль, с помощью шутки опустив детали.

– Ну, в поход! Тебе будут повиноваться без вопросов, – отвечал Гозье, поняв урок.

– Вот вам наказ: вы останетесь у дверей и будете следить за всеми приходящими и выходящими. Если увидите мужчину лет около тридцати, с бледным лицом, двое из вас войдут за ними в дом и не оставят его ни на секунду. Если, напротив, вы увидите, что он выходит, то будете тайно наблюдать за ним и дадите мне отчет во всех его передвижениях и поступках. Понятно?

– Да, да.

– Я вхожу в дом. Итак, ухо востро! И не проглядите вашу дичь.

После этого наставления Кожоль проскользнул в дом актрисы.

В передней он встретил горничную.

– Шарль наверху? – спросил он самым развязным тоном, как подобает истинному другу хозяев.

– Нет, Шарль еще не приходил, но госпожа ждет его к завтраку, – отвечала камеристка, очарованная видной наружностью этого высокого молодца, очень изящно поглаживавшего подбородок.

– Досадно! Досадно! – повторил недовольный граф. – Я занят и мне некогда заходить еще раз, а между тем мне необходимо с ним поговорить.

– Так, скажите, что вам нужно, госпоже, а она передаст ему.

– Она встала?

– О! Когда она ждет своего Шарля, ей не сидится и не спится. Вот, я вам скажу, господчик, который может похвалиться, что его любят.

– Доложи же, не угодно ли ей принять меня, скажи, что пришел Собачий Нос… она, вероятно, запомнила мое имя.

– Его трудно забыть, – сказала веселая девушка, направляясь к лестнице, которая вела к спальне актрисы.

Оставшись один, Кожоль выбежал на улицу и кликнул двух людей, которым приказал тотчас затаиться в передней и ждать.

Минуту спустя белокурая, грациозная Пусета появилась в зале нижнего этажа, где Пьер уже ждал ее.

– Вот как! – произнесла она. – Да это молодой человек, который провел ночь в моей спальне. Ну! С таким товарищем не соскучишься, потому что вы не надоедаете своими посещениями! Стоило труда требовать моей дружбы!

– Мы такие искренние друзья, Пусета, что я пришел оказать вам услугу.

– Какую?

– Вы ждали Шарля, не правда ли? Он не может прийти, потому что подвергся опасности, которую вы одна можете отвратить. Поэтому он прислал меня за вами.

Маленькая блондинка побледнела, как смерть. Ее громадная любовь к человеку, истинная сущность которого оставалась для нее тайной, делала ее легковерной.

– Едем, – тотчас объявила она без запинки.

– Не со мной, Пусета. Тут дожидаются двое моих друзей, которые проводят вас. А на мне – другие заботы для спасения Шарля. Но я скоро присоединюсь к вам.

В своем мучительном беспокойстве актриса лишилась и воли, и способности рассуждать.

– Проводите ее в дом Сюрко и не теряйте из виду, я вам вверяю залог, – шепнул граф двоим ожидавшим.

– Вот как! Госпожа едет? И не позавтракает? – сказала служанка, сходя вниз.

– Но, плутовка, завтрак состоится… и позаботься, чтоб он был хорош, потому что друг мой Шарль и я рассчитываем на славу угоститься… Только бы Шарль был точен.

– О! Господин Собачий Нос, вы можете быть покойны на этот счет: ровно в десять часов он явится сюда.

Маленький отель комедиантки, примыкавший к Люксембургскому саду, был в три этажа: к верхним пристроена была терраса в итальянском вкусе, которая спасла Кожоля, когда, убегая из Люксембурга, он перелез через стену сада рядом с фонтаном Медичи. В нижнем этаже располагались маленькая зала и просторная столовая, где ужинала веселая компания в тот вечер. В бельэтаже помещался будуар, уборная и спальня белокурой Пусеты.

Кожоль сел в столовой напротив окна за прозрачной кисейной занавеской, чтобы видеть подъезд со сводами, выстроенный на панели улицы. С этого наблюдательного поста Пьер сразу заметил бы, кто входил с улицы в дом.

Горничная приходила и входила, принося все для завтрака и накрывая стол.

– Как тебя зовут, прекрасное дитя? – спросил молодой человек.

– Бушю, гражданин.

– Бушю – твоя фамилия, о другом имени спрашиваю я тебя, собственном, которое, вероятно, очень нежно звучит в устах твоего возлюбленного…

– Розалия, вот мое имя… только, прошу верить, у меня нет любовника.

– А, ба! Да ты слишком дичишься для парижанки.

– Да я и не парижанка, я из Венсена… а в Венсене еще не перевелись честные девушки, поверьте мне.

– Я верю, даже убежден, прелестная Розалия, – говорил Кожоль, позволяя себе с красивой девушкой некоторые вольности, которых она, несмотря на недавние слова о добродетели, казалось, вовсе не замечала.

– О! Как вы любите целоваться! – воскликнула она наконец после десятого поцелуя, сочтя за нужное протестовать.

– Всюду, где я встречаю добродетель, я воздаю ей должное… добродетель привлекает меня, Розалия, привлекает против моей воли.

– Она привлекает вас слишком сильно… если вы опять примитесь за свое, я угощу вас оплеухой, – погрозила служаночка, видя, что молодой человек опять подходит, желая поцеловать ее.

– Нет, моя прелестница, ты не дашь мне пощечины… потому что ты девушка столь же экономная, сколь и умная, а чтоб отвесить мне оплеуху, тебе надо будет выпустить из рук целую гору тарелок, которые ты держишь.

И, пользуясь положением, мешавшим Розалии обороняться, Пьер, удваивая усилия, спокойно запечатлел на обеих щеках милой брюнетки по поцелую.

Предусмотрительный Кожоль, как видно, любил всюду заводить себе друзей или недругов.

– А! Милая моя, – продолжал он, – растолкуй-ка мне, каким образом ты, при всей своей добродетели, находишься в услужении у актрисы… репутация и нравы которой должны сильно возмущать такую благовоспитанную и целомудренную девушку?

– Ах, уж я совсем было одурела в Венсенском форте, с мрачными, наводящими уныние стенами.

– Так ты жила в форте?

– Да, папа мой – тюремщиком там.

– В самом деле?

– И мои два брата.

– Тоже тюремщики?

– Именно. И если бы я не убежала вовремя, то меня бы выдали замуж за Матюрина.

– Четвертого тюремщика?

– Совершенно верно.

– В таком случае семейство Бушю – почти что хозяева Венсенского форта!.. Это полезно запомнить. Если судьба бросит меня пленником в эту башню, то я запасусь твоими рекомендациями, красавица.

– Я не думаю возвращаться в Венсен, разве только решусь на это замужество.

– А почему бы тебе не стать женой Матюрина, который внушает мне невольный интерес, хотя я не знаком с ним.

– О! Он слишком стар.

– Так уж и стар?

– Еще бы! Когда я собиралась уехать, его назначили смотрителем форта… по старшинству. Папа и братья говорили, что это даст мне завидное положение.

– Твой отец и братья правы, Розалия. Посуди сама: госпожа смотрительница Венсена! Это щекочет самолюбие… уж не считая того, что с этаким мужем тебе нечего будет без устали обороняться против дерзких нападок мужчин на твою честь… да, сознаюсь с грустью, они очень дерзки… О! Нравы, нравы! Закрываю свой лик от стыда.

Кажется, Кожоль употреблял свои руки для совсем иного, а не для сокрытие своего лица, потому что камеристка, высвобождая стан из его объятий, крикнула:

– А, скажите пожалуйста! Шутник какой! Долой руки! Мне смешно, что вы корчите из себя моралиста.

– Как! Я не моралист!.. Я, который советует тебе брак с Матюрином?

– Да, вы что-то слишком интересуетесь им… Да в конце концов, ваш совет бесполезен: я не хочу выходить за Матюрина, чтоб потом умирать с тоски в Венсенском форте, когда я совершенно счастлива здесь с своей маленькой госпожой.

– Ты ее очень любишь?

– Она так мила, кротка и весела… и добра просто до глупости! Потому что если бы она не была так добра, разве бы она согласилась жить одна в этом углу, сохраняя верность этому мрачному красавцу, который приходит сюда когда ему вздумается, уходит потом, тратя свое время Бог знает на что и беспрестанно твердит: «Скоро, скоро мы разбогатеем, уедем из Парижа и заживем счастливыми супругами далеко отсюда».

– Мне кажется, это очень приятно.

– Да, но в ожидании проходит грустно золотая молодость, а между тем у нас не было бы недостатка в развлечениях, если б госпожа выслушала хоть четвертую долю всех предложений к ней.

– Скажи пожалуйста, Розалия! Да я преклоняюсь перед твоей глубокой добродетелью: ты столь строга к себе и снисходительна к другим. Твое негодование, что Пусета не допускает двух или трех привязанностей разом, доказывает в себе опытную мудрость добродетели.

– Да что ж! В конце концов, это глупо! Ведь она только своим Шарлем и дышит.

– Да, как выражаются, готова за него в огонь и в воду, – прибавил Кожоль, смеясь.

– Вы посмеиваетесь? Однако это чистая правда, до последнего слова, все, что я сказала вам. Да вот пример: пять месяцев тому назад, когда горел Одеон – что напротив, – мы рисковали все обратиться в жаркое, соседи благополучно выбрались… а она – нет. Ее господин Шарль был там и не хотел выходить, так и она осталась как дура, возле своего возлюбленного.

Розалия говорила правду. Пять месяцев тому назад, 18 марта 1799 года, огонь истребил Одеон. Скажем несколько слов об этом театре.

Купив за три миллиона отель Конде, Людовик XVI порешил извлечь пользу из его обширных земель, обратив их в квартал, который должен был украситься новым театром. Место, когда-то занимаемое отелем Конде, до сих пор обозначено треугольником, сотавленным улицами Месье-ле-Пренс, Вожирар, Конде и, наконец, перекрестком Одеона, на котором возвышались службы отеля.

На месте этих построек воздвигли первое здание театра. Работы шли очень медленно и потом, года через три, совсем прекратилась. С места, занятого ныне перекрестком Одеона, монумент перенесли в старинные сады, где он находится и поныне.

Открытие театра, принявшего имя Французского театра, последовало в 1782 году. При освещении зала в первый раз вместо свечей попытались использовать новые лампы, названные кенкетами, в честь своего мнимого изобретателя, аптекаря, превратившегося в ламповщика. Поспешим заметить, что это изобретение постигла участь многих других находок. Кенкет, стяжавший славу и богатство, был не что иное, как книжный вор, нажившийся на идее настоящего изобретателя, женевского медика – Аргана.

Революция похитила у Одеона имя «Французского Театра» и заменила его названием «Национального Театра», или, вернее, Театра секции Марата.

Во время Террора артисты были арестованы и зала закрылась. В начале эпохи Директории какое-то общество взяло внаем здание, для балов. В то время как мы уже говорили, все переделывалось на греческий манер. Балы стали называться Плясками Вакханок, а само здание – Одеоном. Несмотря на греческое наименование балы пришли в упадок, и зал служил только для политических сходок.

В конце 1798 года директор театра Сожорет вновь открыл его для представления репертуара Пикара, но после нескольких месяцев работы, 18 марта 1799 года, театр был охвачен пожаром, оставившим от здания один остов. Эти четыре закопченные стены стояли до 1807 года, когда ими воспользовались для восстановления театра, сохранившего прежний вид, но украшенного рядом арок вдоль улицы Вожирар. Эти стены были чрезвычайно крепки, потому что они сохранились и поныне, даже после второго пожара в 1819 году.

Наконец скажем, что в 1799 году, в эпоху, о которой мы ведем рассказ, театр, выстроенный для оживленья нового квартала и привлечения застройщиков, еще не исполнил своей роли: дороги, проложенные через древние сады отеля Конде, окаймлялись одними палисадниками, в которых терялись редкие домики – по улице Одеон считалось только два угловых дома, выходивших на площадь. В левом жили Фабр д’Эглантин и Камиль Демулен, когда Террор вырвал их оттуда, чтоб бросить в одну тележку палача.

Кожоль разместил свой на половину уменьшившийся маленький отряд в развалинах обгорелого театра, находившегося прямо перед жилищем Пусеты. Два оставшиеся наблюдателя не спускали глаз с двери дома, подстерегая бледнолицего мужчину, описанного Кожолем.

А Кожоль между тем продолжал разговор с добродетельной Розалией.

– Как! Неужели твоя госпожа Пусета так влюблена в своего Шарля?

– Просто без ума.

– А он любит ее?

– Да, он ее обожает. Два настоящих голубка. Да чего! Для них целый год – одна весна.

– Но в таком случае этот бедняжка Шарль, который надеется встретить здесь свою возлюбленную, будет в отчаянии, не найдя ее. Я боюсь, что это расстроит нашу встречу. Пари держу, что он забудет прыгнуть мне на шею.

– Так он не ждет вас?

– Нет, я ему готовлю сюрприз… и, чтоб моя затея удалась вполне, я потребую от тебя услуги.

– Какой?

– Не докладывай ему, когда он придет, что я здесь, а Пусета уехала. Пусть он войдет… Не говори ни слова… а то испортишь радость, которую я думаю доставить ему своим милым обществом. Впоследствии он отблагодарит тебя, будь покойна.

– Ну так, когда я увижу, что он идет, я давай бог ноги… в кухню за первым блюдом.

– Да, это хорошая мысль… Таким образом мы выиграем время. А потом сядем за стол… мне это доставит блаженное удовольствие, потому что я голоден! О, как голоден!.. До того, что готов послать к черту своего друга Шарля, если он запоздает хоть на минуту.

– О! Вам нечего бояться. Солдат перед своим начальником не так точен, как Шарль, приходя к своей Пусете.

Указывая на стрелку циферблата, смуглая Розалия прибавила:

– Смотрите… судите сами. Часы начали свой бой – десять.

На пятом ударе, субретка вскричала:

– А что? Не говорила ли я?

И она указывала пальцем на арку подъезда, где сквозь спущенную сквозную занавесь Пьер увидел тень человека.

– Бегу в кухню за своим блюдом и предоставляю вам от сердца обнять друга, – сказала красивая девушка, убегая.

Минуту спустя входил Точильщик, веселый, оживленный, с нежным, полным любви, взглядом, надеясь видеть свою Пусету.

Вместо дорогого лица, ему представилась насмешливая физиономия Кожоля, сидящего за столом с повязанной на шее салфеткой. Граф крикнул ему самым радостным голосом:

– Э, поторапливайтесь же, любезный друг! Право, я умираю с голода, ожидая вас.

От этого неожиданного зрелища ошеломленный Точильщик отступил на шаг, собираясь бежать. Но за ним, сторожа дверь, стояли друзья графа, повинуясь приказу следовать за бледнолицым мужчиной, который войдет в дом. Глаза Точильщика метали молнии, а руки, внезапно опустившиеся в широкие карманы плаща, вновь появились с двумя пистолетами, нацеленными на Кожоля.

– Прикажи своим людям пропустить меня, или ты будешь убит, – сказал Шарль голосом, дрожавшим от бешенства.

Граф откинулся на спинку стула и засмеялся этой угрозе, говоря:

– А Пусета? Дурак!

Все произошло так быстро, что Точильщик сначала подумал лишь о грозившей ему опасности и средстве спастись. Но услышав имя любимой, он понял, что с ней что-то произошло, и оружие задрожало в его руке.

– Да, – продолжал Кожоль, – ты забываешь свою добрую малютку Пусету. Ведь она поплатится за твои необдуманные действия. Ну, бродяга! Отдай свое оружие этим господам и садись за стол. Мы потолкуем за бутылочкой вина о прелестной девушке.

В этом человеке – убийце и грабителе, ужасавшем села и деревни своими зверскими расправами, жило одно хорошее чувство. Глубокая любовь к комедиантке была единственной чувствительной струной его души, все остальное было ему – трын-трава. Он боготворил прекрасную блондинку со всею силою своего страстного, романтического сердца. Он чувствовал, что не стоит ее любви, но это и манило его: искренняя, беззаветно любящая и преданная женщина сумела покорить его неукротимую натуру нежным чувством. С нею он забывал, что он отверженный преступник; он чувствовал: счастье возможно для него, и всякая нечистая мысль покидала его в присутствии дорогого существа. Жажда крови, страх наказания, угрызения совести – все утихало мгновенно под сенью ее чистого, возвышенного чувства, и бесчеловечный разбойник обращался в покорного раба.

Мрачный, безмолвный, судорожно сжимая кулаки, Точильщик впился взглядом в Пьера, но словно не видел его. Мучительное беспокойство поглотило все его существо, и только одна мысль билась в голове.

– Что вы сделали с Пусетой?.. – повторял он, разбитый страхом за нее.

– Голубчик мой, мы – товарищи и я – умираем с голоду, так позвольте же нам поскорее проглотить что-нибудь. Что за глупости! У нас, слава богу, довольно времени поговорить о голубке… все приходит в свое время к тому, кто умеет выжидать… Вот я, например, не ждал ли одиннадцать месяцев, чтоб потребовать уплаты долга? Видишь, счастливая минута настала. Итак, пей и ешь… даже не ешь, если хочешь… Так как порции маловаты, то мы с друзьями с удовльствием воспользуемся твоим воздержанием.

Говоря так, молодой человек играл стаканом и вилкой, изображая чертовски голодного человека.

– Славное вино! – говорил он, щелкая языком. – Славное вино! Гозье! Рекомендую. Старое, цветистое, нежное, настоящее вино для знатока! Э-э! Точильщик, это ты подогревал ноги какому-нибудь гастроному, чтоб вытащить у него ключ от винного погреба?

Бандит в припадке ярости конвульсивно сжимал под столом ручку столового ножа. Кожоль увидал его движение.

– Знаешь, Шарль, не стесняйся. Если хочешь, я позову Розалию, и она приготовит тебе чашку флер-д’оранжевой воды… говорят, это отличное средство для успокоения нервов.

Точильщик схватился за голову дрожащими руками.

– Говорите же о Пусете, ради самого Неба! – бормотал он.

– А! Как хорошо звучит твое: «Ради самого Неба!» Безукоризненное подражание! Ты повторяешь даже интонацию… Вот, видишь ли – я при этом, конечно, не был – но так и слышится голос гонесского фермера, которому ты изжарил ноги в прошлую ночь… как говорил Ангелочек. Да, кстати, знаешь что с ним случилось! Мы оплакиваем его, нашего кроткого друга… Он стянул себе шею слишком туго галстуком и задохся.

Точильщик не отвечал, он сидел, мрачно насупившись, положив локти на стол, кусая кулаки, с глазами, налитыми кровью, и задыхаясь от сдерживаемой ярости. Он чувствовал, что враг использовал его единственную слабость и этим парализовал его волю и энергию.

– Теперь, – сказал Кожоль, отодвигая пустую тарелку, – побеседуем немножко и о наших делишках. Точильщик, не бойся говорить перед этими господами… Что до скромности, они немы, как две рыбы. Так что ты говорил?

– Отдайте мне Пусету, – повторял Шарль.

– Да ты дал мне ее на сохранение, что ли?

– Вы ее похитили!

– О! Уж и похитили – какое гадкое слово! Чем ты докажешь, что милая девушка не ушла добровольно, узнав, что ее возлюбленный – подлый негодяй?

Точильщик судорожно выпрямился.

– Вы лжете! – крикнул он.

– Ах ты! Мерзкий негодяй!

– Да, лжете! Послушайте, граф! Я смертельно ненавижу вас и, если я выпутаюсь из этой западни, я призову на помощь все силы души, чтоб изобрести средство отомстить вам – отправить на тот свет в адских мучениях.

– Ага! По крайней мере, вы откровенны сейчас.

– Если бы пришла эта минута мщения, – продолжал Точильщик, а вы просили бы у меня одного часа свободы, давши слово вернуться… я бы отпустил вас, уверенный в вашей чести. Вы лжете, да, лжете, говоря, что Пусета узнала, кто я таков. Один только человек мог открыть ей эту тайну, и этот человек – вы… но вы дали мне слово скрыть от нее истину… Поэтому вы лжете, утверждая, что Пусета узнала все.

Кожоль был тронут словами разбойника, воздававшего дань его честности.

– Да, Точильщик, ты прав. Твоя возлюбленная ровно ничего не знает.

С этим ответом вздох счастья вырвался из груди Шарля.

– Выслушай и ты меня, – продолжал граф. – Твои зверские злодейства меня не касаются. Рано или поздно ты дашь в них отчет правосудию. Если б я пригрозил выдать тебя полиции, то напрасно ждал бы твоей откровенности. Я знаю, что ты непреклонен, и даже страх смерти не развяжет твой язык. Только беспокойство за Пусету способно лишить тебя сил и осторожности. Я сделал верный ход, завладев твоей любовницей. Что готовит тебе будущее – не знаю и не хочу торопить твое падение. В этом – раз ты веришь моему слову – клянусь, что предоставлю правосудию действовать самому.

– Чего же вы хотите в таком случае? На каких условиях вернете мне мою женщину?

Кожоль взглянул Точильщику прямо в глаза и медленно произнес:

– Я тебе продаю ее.

Шарль, по-видимому, размышлял некоторое время, как будто старался прежде отгадать скрытые причины предложения своего противника.

– Сколько? – спросил он наконец.

– Миллионы!

– Надо по крайней мере определить сумму.

– Столько миллионов, сколько их в сокровище покойного Сюрко.

Загадочная улыбка мелькнула на губах поджигателя.

– Покойного Сюрко? – переспросил он.

– Да, первого супруга прелестной женщины, которую ты счел почему-то за нужное уложить однажды ночью рядышком с моим другом.

– Но у меня нет этого сокровища.

– О! – оказал граф. – Желание увидеть Пусету заставит тебя найти его.

Шарль размышлял с минуту.

– Хорошо, – отвечал он, – я выдам это сокровище… но с двумя условиями.

– Какими?

– Первое – вы мне дадите время отыскать его.

– О-о! Отыскать… ты ведь знаешь, где оно… ну, да ладно, продолжай, если считаешь нужным строить из себя скромника… Сколько времени ты требуешь?

– Три месяца.

– Это долго.

– Может быть, вы получите его и завтра… или через месяц… или три. Я называю крайний срок.

Пьер видел, что надо было согласиться.

– Принимаю этот срок, – сказал он. – Посмотрим – другое условие.

– Пока я буду искать, вы не предпримете ничего против меня… в чем бы то ни было.

В эту минуту графа поразило одно воспоминание.

– Да, – сказал он, – но сначала отдай мне моего слугу Лабранша.

Точильщик отрицательно покачал головой и повторил:

– Ни за что на свете!

– Но я обещал позаботиться об его освобождении, когда сам буду на свободе!

Та же странная улыбка появилась на лице бандита, и он снова повторил:

– Ни за что на свете!

– Ну пускай, согласен, – проговорил Кожоль, вынужденный изменить слову, данному Лабраншу.

Шарль, в свою очередь, взглянул в глаза Кожолю и сказал с волнением, которое тщетно силился подавить:

– И, пока сокровище не найдено, вы беретесь защищать Пусету от всяких невзгод и молчать о моей тайне?

– Клянусь тебе. Не хочешь ли еще чего потребовать?

– Понятно, что вы ручаетесь также за своего друга: он не должен стеснять меня ни в чем, пока не истечет назначенный срок?

– Да… но впредь – без твоих комедий… пожалуйста. Я надеюсь, что для обладания сокровищем тебе не понадобится снова поить его снотворным и укладывать в постель, пусть и с хорошенькой девушкой.

– О! – протянул Шарль, улыбаясь. – Получив свои миллионы, вы найдете, конечно, что никакого трюка здесь не было.

«Что он хочет сказать?» – подумал граф.

– Итак, я свободен? – спросил Точильщик.

– Как воздух.

Шарль направился к двери, но на полдороге он вернулся и, приблизившись к графу, сказал:

– Господин Кожоль, вы дали мне срок отыскать сокровище. Обещаете ли, что к исходу сего времени согласитесь возобновить торг Пусеты за миллионы Сюрко.

В этом вопросе Пьер почувствовал какую-то таинственную опасность, но не обратил на это внимания.

– Сударь мой, – сухо сказал он, – я смотрю на наш торг с так серьезно, что по истечении срока, не получив миллионов… я убиваю Пусету без зазрения совести!

От этой угрозы дрожь с головы до ног потрясла Точильщика, а в глазах его молнией сверкнула ненависть. Но он смолчал и, резко отвернувшись, пошел прочь.

Когда он взялся за ручку двери, Кожоль прибавил:

– Итак, Шарль, срок – три месяца… потом, когда обменяешь Пусету на миллионы, можешь найти хорошенький способ мщения нам – Ивону и мне.

При этих словах Точильщик обернулся и, пожимая плечами, возразил с мрачным смехом:

– Искать мщения… к чему? Я буду отмщен в тот день, когда выдам вам сокровище… потому что вы сделали прегадкий торг, граф, потом вы это поймете.

Он удалился, но хохот его еще звенел угрозой в ушах молодого человека.


предыдущая глава | Тайны французской революции | cледующая глава