home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XII

Монтескью прибежал в дом Сюрко прямо от Жозефа Фуше, пронырливого человека, почти обещавшего прошлой ночью в Фраскати продать себя роялистскому вождю, говоря при прощаньи:

– Господин аббат, на утро того дня, когда я буду назван министром полиции, приходите ко мне. Может быть, к тому времени я приищу вам особу, которая пожелает ради вашей пользы принять четыре миллиона, предлагаемые за ее услуги.

Жозеф Фуше получил министерский портфель 1 августа 1799 года. «Время терпит!» – повторял про себя Монтескью, вместо того чтобы тотчас отправиться на свидание, назначенное когда-то будущим полицейским временщиком. Он ловко пропускал дни и все откладывл торг, используя в этом случае тактику, принятую против нуждающихся купцов, чтобы выгоднее получить товар.

Наконец месяц спустя после вступления Фуше в должность роялист появился в министерстве.

Бывший член Конвента принял его холодно, с непроницаемым выражением на лице, ожидая первого слова аббата.

– Гражданин министр, я пришел закончить наш интересный разговор.

Фуше устремил глаза в пространство, как будто перебирая воспоминания.

– Разве вы забыли ночь в Фраскати? – продолжал Монтескью.

– Ах, да! – произнес Фуше. – Когда мы забавлялись – понятно, шутя – сочинением плана заговора, какой должен бы был составить враг Директории, чтоб свергнуть ее и самому занять ее место.

– Да, это так.

– Как, неужели вы еще думаете об этой шутке, аббат?

– Ну, да; она меня тем более позабавила, что мы зашли… немножко далеко. Мы даже замешали в нее имена людей, которых должен был принять в свою партию желавший сыграть сию шутку.

– В самом деле! Припомните-ка эти имена, пожалуйста, а то у меня такая скверная память, что я и забыл их.

– Мы предположили, что легко можно было бы купить Барраса, Сийэза и Роже Дюко, трех из пяти членов Директории.

– Вот и все? – спросил Фуше бесстрастно.

– Нет, нет, мы решили, что план неосуществим, если мы не найдем четвертой личности…

– Ах, да! Помню… необходимого человека… главную пружину.

– Именно!

Министр оставался по-прежнему равнодушен, как будто игра не касалась его.

– Ну, что ж! – сказал он. – Нашли вы этого человека, которому хотели отсчитать миллион?

– О, миллион! – произнес презрительно аббат. – Миллион – чистый пустяк. Вы, вероятно, не помните, с какой поспешностью я принял к сведению одно ваше очень справедливое замечание.

– Какое замечание? Право, мне так совестно злоупотреблять вашей снисходительностью, но я должен сознаться, что мне необходима посторонняя помощь, чтобы вспомнить. Какое замечание мог я вам сделать? – сказал бывший член Конвента, притворяясь беспамятным.

– Но, гражданин министр, вы мне дали понять, что невозможно угадать заранее условия для приобретения недостающего человека. «Потому что, – сказали вы, я вам приведу ваши собственные выражения, – потому что подобный человек, не имея сегодня места, будет стоить только миллион, но он же ценится гораздо выше, если завтра занимает важный пост, на котором он может быть в десять раз полезнее своим друзьям».

– Я это сказал? Я?

– И вы прибавили, когда я говорил о четырех миллионах, вы прибавили, что это кажется вам даром, который можно принять.

После этих слов оба собеседника с минуту молча смотрели друг на друга.

– В таком случае, – медленно произнес Фуше, – надо предложить ему эти четыре миллиона… если они у вас есть.

– Да, четыре-то миллиона есть, а…

– А что же?

– Человека-то нет. Поэтому я и пришел напомнить вам ваше обещание.

– Какое?

– Указать этого человека на другой день после вашего назначения министром полиции.

– Кажется, вы сильно отсрочили «другой день», потому что вот уж полтора месяца, как я занимаю этот пост, – сказал Фуше, тонкие губы которого сложились в улыбку.

– Я предоставил вам время позаботиться сначала о самом необходимом, гражданин министр.

Фуше откинулся на спинку стула и, вместо того чтоб продолжать торг, спросил с легкой насмешкой:

– Читали вы, аббат, басни Лафонтэна?

– Да, было время.

– Если вам придет фантазия перечитывать их, то рекомендую вам одну: «Заяц и черепаха».

«Куда он метит? – подумал аббат. – Уж не возрос ли его аппетит – и четыре миллиона уже не могут насытить его?»

– Эта басня чрезвычайно правдива, – продолжал Фуше. – Беспрестанно повторяя себе, что у него хватит еще времени опередить врага, заяц кончил тем, что отстал от черепахи.

Слушая слова министра, вождь роялистов почуял неведомую опасность.

– Как вы думаете, аббат, нельзя ли применить эту басню к одному из ваших знакомых? – спросил Фуше тем же ироническим тоном.

В свою очередь, Монтескью притворился, что не понимает.

– Не хотите ли, я помогу вам отгадать его? – спросил министр.

– Я только что собирался просить вас об этом.

– Так слушайте! Эта знакомая вам личность, вполне уверенная в своем успехе, поступила точь-в-точь как заяц в басне. Воображая, что дела ее блестящи, она слишком замешкалась, потому что не видела вокруг себя достойных внимания конкурентов. Она думала, что ненависть и презрение, которые Директория навлекла на себя, со временем будут только расти. Тогда довольно станет одного легкого толчка – и подгнившая власть рушится… а ваш друг явится один на место этого проклятого и оплеванного правительства.

– Да, это довольно верный расчет, по-моему! – прервал аббат, внешне спокойный, но в душе чувствуя смутную тревогу.

– Выслушайте дальше. Ваш знакомый осмотрелся, чтоб сосчитать своих врагов. Он увидал, что партия герцога Орлеанского слишком слаба, чтоб стоило заниматься ею. Что касается республиканской, то она изжила себя, а Франция жаждала новизны. Верно ли все это, аббат?

– Все справедливо.

– Оставалась одна черепаха.

– Как – черепаха?

– Нет… я хотел сказать: третья партия. Эта последняя на минуту заставила задуматься вашего друга, потому что у нее был сильный лидер – генерал Бонапарт, серьезный противник, за которым выстроилась целая свора, жадная и зубастая. Но ваш товарищ скоро успокоился. Наполеон поступил глупо, оставив отечество, чтоб ехать в Египет, где скоро вспыхнул бунт против него. Голод и чума бичевали его, и англичане преградили выход с моря. Верно ли я говорю, господин Монтескью?

– Да, – подтвердил аббат, чувствуя все возраставшее беспокойство.

– Итак, заяц, думая, что нечего бояться черепахи, счел возможным отложить дело в долгий ящик. И он так удачно растратил время на пустяки, этот заяц… нет, ваш друг, я хочу сказать, что даже не побеспокоился вовремя явиться на одно свидание. И так, день за днем, пропустил шесть недель.

Монтескью слегка побледнел, ясно поняв, что он, желая быть поискуснее, возможно, перешел невидимую границы.

– Но, гражданин министр, в чем же изменились обстоятельства? Сегодня, как и шесть недель тому, когда вы получили полицейскую префектуру, положение дел остается тем же.

– О-о! Вы думаете? – спросил Фуше, покачивая головой.

– Без сомнения. Бонапарт не может оставить свой пост без предписания Директории – а она слишком боится его, чтоб вызвать во Францию.

Вместо ответа министр наклонился к своему бюро, отыскал нужную бумагу, подал ее роялисту и сказал:

– Взгляните, аббат, на этот рапорт полиции, адресованный мне одним агентом, который мне очень дорого стоит – из Неаполя, где, как вы знаете, английский адмирал Нельсон развлекается с любезной леди Гамильтон.

Монтескью колебался – взять ли эту бумажку. Язвительный тон Фуше предсказывал ему плохие вести.

– Читайте, любезный аббат, читайте. Клянусь, что вас заинтересует этот секрет, перехваченный моим агентом у англичан, которые употребляют всевозможные усилия, чтоб не разгласить его. Вы да я – мы одни будем знать его до завтрашнего дня.

Аббат схватил листок и быстро пробежал его глазами. Возвращая его Фуше, Монтескью был бледен и мрачен. Успех, в котором он ни минуты не сомневался, таял у него на глазах. Рапорт доносил, что Бонапарт, не спрашивая никакого позволения, внезапно дезертировал из армии и тайком вышел в море, чтоб возвратиться во Францию, куда его призывали партизаны, уверенные, что пришло время свергнуть Директорию. Генерал проскользнул мимо неприятельского флота, крейсировавшего перед Египтом. Как только англичане узнали об этом, в погоню устремились десять кораблей, три недели бороздившие Средиземное море, безуспешно преследуя фрегат-невидимку Muiron, уносивший беглеца.

– Ну, что же, аббат, вы скажете об огромном камне, на который налетела триумфальная колесница вашего друга? – спросил Фуше, принимая обратно рапорт.

На пороге страшной опасности, поставившей на карту его будущее, Монтескью почувствовал, что надо поспешить с развязкой, так легкомысленно оттянутой.

Он встал со стула, торопливо подошел к бывшему члену Конвента и спросил сухо:

– Когда вам нужны четыре миллиона, гражданин министр?

Фуше почесал за ухом и ответил с улыбкой:

– Разве предложить четыре миллиона сейчас… мне кажется что…

– Вам кажется… что?

– Мне кажется, что мы договорились: ценность человека зависит от обстоятельств, в которые он поставлен. Может быть, я ошибаюсь, но, мне сдается, обстоятельства неожиданно обрели такую важность, что значение нужного вам человека возросло еще на одну ступень.

– Но, гражданин министр, заметьте, что говорит рапорт: вот уже три недели, как генерал Бонапарт покинул Египет, но до сих пор о нем нет никаких известий. Бесспорно, обстоятельства сложились бы крайне неблагоприятно для меня, доберись Бонапарт до Франции… но ничто еще не доказывает, что генерал в настоящую минуту не погиб в кораблекрушении или не попал наконец в руки англичан.

– Ваши замечания вполне справедливы. Но не хотите ли сознаться в одной вещи? – спросил Фуше с тем же насмешливым тоном.

– В какой?

– Что, если, по чистой случайности, Бонапарт высадится на твердую землю… в тот день нужный человек, безусловно, будет стоить пяти миллионов.

– Согласен! – отвечал роялист, раскланиваясь на прощанье.

Он удалился, напутствуемый последними словами министра:

– Перечитайте же басню о зайце и черепахе, аббат. Выжидая да выжидая, заяц может кончить тем, что черепаха его обгонит.

Понятна поспешность, с которой Монтескью дошел до дома Сюрко.

– Да, – шептал он, – мне необходим этот продажный министр. Он прав, говоря, что я слишком долго выжидал. Нужно заполучить корыстолюбивого Фуше до приезда проклятого… а чтоб заполучить его, нужно немедленно найти миллионы Дюбарри.

Поэтому, явившись впопыхах в дом Сюрко, он в волнении закричал:

– Сокровище! Подайте сейчас же миллионы… или все погибло для нас!..

Бералек отрицательно покачал головой и сказал:

– Невозможно, аббат! Мы не знаем, где отыскать Точильщика, который провалился куда-то… а нам остается еще два месяца до истечения срока.

Этот ответ раздражил вождя, и он, в порыве бессильного отчаяния, яростно проворчал:

– На кой черт мне семнадцать миллионов!.. Мне нужны только пять!.. Только пять – и мы спасены!.. О! Я бы отдал половину миллионов Дюбарри, только чтоб сейчас же держать в руках пять!

Ивон и Пьер переглянулись. Обоим пришла в голову мысль о Лебике.

– Вы серьезно предлагаете эту половину? – спросил Кожоль.

– Да, да! – лихорадочно повторял аббат.

– В таком случае я бегу за человеком, который может исполнить ваше желание! – воскликнул граф, бросившись наверх к мансарде гиганта.

Устав от постоянного присмотра своих телохранителей, Лебик в последнее время предпочитал спать в мансарде, где по крайней мере его оставляли одного.

– Согласны, Лебик! Согласны! – вскричал Кожоль, врываясь в комнату.

Она была пуста!

На одной из перегородок Пьер прочел следующую фразу, начерченную углем крупными буквами:

«Я предлагал половину в продолжение месяца. Выждав окончания срока, я беру все».

Из окна спускалась веревка, связанная из кусков той, которой он когда-то был связан и которую позаботился сохранить.

Не прошло еще часа как гигант исчез!

Когда Кожоль сошел вниз, Ивон тотчас понял все по одному слову, произнесенному шепотом:

– Убежал!

– Ну, что ж? – живо спросил аббат, видя возвращение одного молодого человека.

– Придется дожидаться 18 брюмера. Один Лебик мог бы помочь нам, но он бежал.

У Монтескью, человека хладнокровного и решительного, припадки отчаяния были столь же коротки, как и редки. Теперь он принял спокойно это известие.

– Хорошо, – отвечал он, – мы подождем.

И в самом деле, какая опасность могла произойти, решись он ждать? В первую минуту неожиданность известия о возвращении Бонапарта могла смутить его, но ведь – как он сказал Фуше – о генерале не было никаких известий уже три месяца и на берег Франции он не высаживался. Даже благополучно ускользув от англичан и достигнув берега, он будет задержан в порту под строгим карантином для пассажиров фрегата, прибывшего из зачумленной страны. «К тому же, – размышлял аббат, – Директория, при всей своей трусости, воспользуется любым случаем, чтоб сломить дерзкого генерала, не спросившего у нее разрешения покинуть армию. Итак, время терпит!»

В эту минуту Монтескью забыл басню о зайце и черепахе, над которой Фуше так советовал ему подумать.

– Мы подождем, господа, – повторил он друзьям, собираясь уходить.

Встревоженные восклицанием, вырвавшимся у вождя в первую минуту, молодые люди сказали вместо прощания:

– Если нашему делу угрожает опасность, чего вы, аббат, за час перед тем так боялись, мы считаем излишним напоминать, что наша жизнь и наше оружие к вашим услугам.

– Благодарю вас, господа, за вашу преданность, в которой я никогда не сомневался… но в настоящую минуту червонцы должны быть моими единственными бойцами. А вы используйте оставшееся время с пользой.

Монтескью, явившийся таким взволнованным, уходил с улыбкой.

– Скажи-ка, Пьер, – весело окликнул друга Ивон, – кажется, начальник дал нам отпуск на несколько недель.

– Ах! – произнес грустно Кожоль, – боюсь, чтоб эти недели не были слишком скоротечны. Сдается мне, что король Людовик XVIII не так-то скоро взберется на славный французский престол. Уж то обстоятельство, что аббат при всей своей выдержке вбежал сюда как угорелый – уж это одно показывает, что в его игру примешалась прескверная карта. Не зевай, Ивон! Неожиданное несчастие нам свалится как снег на голову.

– Где ты видишь опасность?

– Сам не знаю. Во всяком случае, побег Лебика не сулит ничего хорошего. Сокровище в нашем деле – главное, а кто поручится, что гигант не стянет его у нас из-под носа. Плохо, друг, плохо… и для дела, и для нас лично.

– Для нас… в чем?

– Ты разве забыл угрозу Точильщика, брошенную на прощанье?

– Пустое! Злоба мошенника, попавшего в западню!

– Хорошо, а Лебик… тот-то не попадал в западню… месяц тому назад, когда предлагал нам поделить сокровище. Он не грозил нам, нет; он предостерегал нас… и его предостережение очень было похоже на правду, особенно это относилось к тебе, Бералек.

– Разве мне не приходилось встречаться лицом к лицу с самыми серьезными опасностями? Те, которыми грозит мне Точильщик, не сравнятся с ними.

– Э-э, любезный, почем ты знаешь? Надо видеть быка, чтоб судить о длине его рогов. Опасность опасности рознь.

– На какие опасности не насмотрелись мы еще?

Кожоль, по-видимому, что-то раздумывал.

– Ну же, говори, Пьер, ты выводишь меня из терпения… ты уж слишком раззадорил сегодня свое собачье чутье.

– Что ж делать? Я чую в воздухе что-то недоброе, грозу… для тебя.

– Пустяки… я храбро встречу Точильщика… кровожадного болвана, как называл его Лебик.

– Да, но и у болванов случаются проблески ума… особенно когда им подкинули мысль.

– Что ты хочешь сказать?

– А вот что: Точильщик, преследуемый мыслью, что у него отняли Пусету, захочет отплатить нам тем же и начнет соображать, нет ли при нас женщины, которая…

Кожоль остановился, увидев, что кавалер вдруг побледнел.

– Понимаю! – выговорил Бералек.

– Видишь ли, милый друг, что есть еще опасности, с которыми ты не встречался.

– Неужели ты думаешь, что негодяй решит отмстить таким способом?

– Я думаю, что он скорее поступит так, чем станет честным человеком.

– Скоро госпожа Сюрко будет моей женой и я сумею защитить ее.

Кожоль вытаращил глаза.

– Как! Ты хочешь жениться на ней? – вскричал он, чуть не прыгнув от изумления.

Потом, внезапно успокоившись, прибавил:

– В самом деле, ты прав. Все-таки ты воспользуешься приятным случаем. Да, женись, Ивон – тебе недолго придется раскаиваться.

– Мне раскаиваться! Да ты не подозреваешь, как очаровательна и кротка она, уж если она успела растрогать самого Лебика!..

– Ладно! Ладно! Решено: это жемчужина парфюмерной лавочки! Образец женщин! Идеал вдов… Гм! Ты видишь, что я широко отмериваю любезной дамочке Сюрко, которую еще не видел… потому что – это в скобках – надо заметить, что мне как-то не везет с женщинами, которых ты обожаешь. Когда в Ренне ты любил Елену, я не видел и кончика ее носа… и кончик носа госпожи Сюрко точно так же остается незнакомым мне, пока его владетельница воспламеняет твое сердце.

– Пойдем к ней вместе сегодня вечером, – предложил кавалер.

– А что же, по-твоему, мне делать между вами? Вы начнете всякие нежные и глубокие воздыхания, я как раз окажусь на сквозном ветру – и подхвачу насморк! Как это весело – любоваться на вас, выпучив глаза, не смея шевельнуть пальцем, чтоб не смутить ваш экстаз. Ах, нет! Я предпочитаю провести вечер за разговором с Розалией о Венсенском форте.

Несмотря на беспокойство, внушенное ему Кожолем, Ивон не мог удержаться от смеха.

– Итак, ты отказываешься идти?

– О! Придет время… увижу твоего ангела, когда она будет называться госпожой Бералек… так ты решаешься на этот шаг… блаженство будет коротким, но полным.

– Вот уж два раза ты намекаешь мне, что наш союз будет недолог.

– Потому что ты, по-видимому, совершенно забыл другую женщину, о которой должен бы вспомнить перед женитьбой.

– Елену, не правда ли? Как ты можешь напоминать мне об этом презренном создании!

– Нет, любезный мой, дело не в Елене. Я говорю о другой женщине, менее привлекательной, но слова которой были крайне любопытны… скажу даже: заключали в себе громадный интерес.

– Кто же эта женщина? – спросил удивленный Ивон, перебирая воспоминания.

Кожоль с минуту подождал, чтоб Бералек собрался с мыслями, потом спокойно сказал:

– Ее звали Триго.

– Бретонская колдунья?..

– Именно! – ответил граф. – А! Дорогая Триго говорила мало, но зато верно. Я как теперь слышу ее слова, сказанные тебе шесть лет тому назад: «Вы не доживете до тридцати пяти лет. До этого возраста вы умрете на эшафоте». А тебе скоро стукнет тридцать, кавалер!..

При воспоминании об этом мрачном предсказании Ивон сначала вздрогнул, но, думая о Лоретте, он воскликнул голосом, полным глубокой страсти:

– Мне остается еще пять лет… пять верных лет блаженства и любви. Кто не согласится отдать свою жизнь за подобную уверенность!

– Так ты ее очень любишь?

– Как видишь – больше своей жизни.

– Больше жизни – это подходящее слово, – продолжал граф. – Потому что, если помнишь, Триго прибавила: «Вы еще сможете спастись, но погибнете, если на пути к спасению будете откладывать то необъятное блаженство, которое будет даровано вам». Это блаженство, – сильно сдается мне – явилось в лице госпожи Сюрко. Что ты на это скажешь? Не откладывай же, любезный, поверь Триго: не откладывай.

– Я и не собираюсь откладывать, мой славный Пьер: я сейчас же убегаю к Лоретте – подходит время нашего сегодняшнего свидания, – сказал весело Бералек.

– Ступай же, упрямец!

– Пойдем со мной!

– Нет, мне надо еще справиться о некоторых подробностях касательно Венсенского форта.

– О-го! Вижу, что ты возненавидел госпожу Сюрко.

– Нисколько! Но так как из слов Триго выходит, что вдова принесет тебе несчастие, то предупреждаю тебя… потому что предсказание оставляет тебе шанс обмануть горькую судьбу.

– Но и тебя ворожея не лучшим наделила.

– О! Я… «я отрежу себе голову другого…» предсказала мне добрая женщина. Провались я, если отгадаю эту шараду! Но раз мне, в отличие от тебя, не указали на средство избежать своей участи, то я ищу его один. Размышляя о том, что венсенские заключенные были обезглавлены, я принялся за изучение форта – для побега.

Бералек расхохотался.

– Не думаешь ли изучать постепенно всякую тюрьму… с женщиной, которая может дать о ней сведения? – спросил он.

– Желательно было бы, милый мой! Желательно!

– В последний раз – ты отказываешься идти со мной к госпоже Сюрко?

– Да. Я терпеть не могу видеть влюбленных, пыхтящих, как кузнечные меха. Успею еще увидеть твою возлюбленную, когда супружеский союз несколько замедлит скорость вашего дыхания.

Ивон направился к двери.

– Да, кстати, – сказал Кожоль, – когда же свадьба?

– Как только аббат получит свои миллионы, тогда будет удобнее. Назначим для этого 19 брюмера.

– Хорошо. Теперь ступай к своей красотке и не разорви себе когда-нибудь грудного сосуда, вздыхая слишком сильно и часто.

Прошел месяц после этого разговора. Бералек проводил все свое время в убежище вдовы. Кожоль, в свою очередь, изучал во всех его подробностях Венсенский форт со снисходительной Розалией.

Однажды утром, 24 вендемьера (16 октября), Париж, казалось, стряхнул с себя тяжелое оцепенение. Народ сновал по улицам в лихорадочном и радостном возбуждении.

– Что это значит? – спрашивали себя удивленные друзья, вышедшие вместе из дома.

Крик, раздавшийся из толпы пешеходов, служил им ответом.

– Да здравствует генерал Бонапарт! – кричали из толпы.

Высадившись 9 октября в Фрежюсе, Бонапарт, после кратковременного пребывания в Лионе, быстро двинулся в Париж, куда и прибыл накануне 19 октября, ночью.

Он избежал карантина в порту и не дал противникам отсрочки, на которую так рассчитывал Монтескью.

– Дьявольщина! – вскричал Кожоль. – А ведь наши дела запутываются. Только бы Точильщик выдал сокровище аббату… Еще двадцать пять дней ждать до 18 брюмера!..

И он прибавил с сильным сожалением:

– Черт побери! Лебик был прав: синица в руках лучше, чем журавль в небе. Кажется, мы плохо сделали, что не приняли его предложения.


* * * | Тайны французской революции | cледующая глава