home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XIII

Все историки того времени единодушно повествуют о грандиозном впечатлении, которое произвело возвращение Бонапарта. Начиная с больших городов и кончая последней лачужкой бедняка-земледельца – всюду раздавались громкие ликования и царило оживление. Говорят даже, что арденнский депутат Боден умер от радости при этом известии.

Франция, измученная нищетой, разорением и страданием, увидела избранника Неба в этом молодом авантюристе, худом, желтом и… шелудивом, так как климат Африки усугубил ту болезни, от которой доктор Корвизар никогда вполне не мог вылечить генерала. Весьма вероятно, что Бонапарт позже осыпал щедротами тех, кто помогал его возвышению; но мы должны сознаться, что его первый дар им была – чесотка!

Все, что могло бы служить препятствием другому, для Бонапарта обращалось, напротив, в благоприятное обстоятельство. Встречный ветер задержал его на двадцать шесть дней у берегов Африки, скрывавших его, пока англичане тщетно гонялись за его кораблем в открытом море. Когда неприятелю указали его судно, находившееся уже на расстоянии одного дня от Фрежюса, то дурной ход и плохой вид «Muiron» спасли Бонапарта от плена: неприятель не мог и предположить, что генерал спасается на таком жалкой посудине, и потому не заботился о погоне за ним. Наполеон не подвергся и сорокадневному карантину: жители порта, в порыве горячего энтузиазма, силой высадили его на берег, оглушая криками: «Лучше чума, чем австрийцы!..» И действительно: австрийское вторжение, когда-то отброшенное, опять грозило Франции. Наконец Директория, бездарная и трусливая, испуганная этим непредвиденным возвращением и не смея выступить против общественного мнения, заменила строгое наказание, ожидавшее генерала-дезертира, патриотической пирушкой, данной в трапезне церкви Сен-Сюльпис… пирушкой, на которую Бонапарт явился с такими предосторожностями, что даже принес свой хлеб и полубутылки вина.

Короче говоря, для Наполеона все складывалось до такой степени удачно, что его сестра, Леклерк, будущая принцесса Боргезе, не переставала повторять с новым рвением свою фразу:

– Решительно, ему везет в…

И в самом деле, генерал, настроенный своим семейством против госпожи Бонапарт, мог с некоторым основанием подумать, что его неожиданное возвращение поразило и его жену… но не так радостно, как Францию. Потому что, войдя ночью в свой дом на улице Победы, он нашел супружеское ложе пустым и отправился ночевать в отель.

Мы не хотим быть отголоском ни злоязычных речей Паулины Леклерк, ни скандальной хроники той эпохи, распространявшей молву, что Жозефина наставила генералу преизрядные рога. Мы спешим засвидетельствовать, что вины госпожи Бонапарт в истории с пустой постелью нет. Узнав о прибытии Наполеона, она поспешила выехать ему навстречу по лионской дороге, между тем как тот возвращался через Бурбонн. Когда два дня спустя она прибыла обратно в Париж, супруг, опутанный сплетнями своего семейства, которое науськивало его против супруги, отказался видеть жену, и уже тогда впервые было произнесено слово о разводе.

Отвергнутая мужем, Жозефина, единственными достоинствами которой были необыкновенная доброта и благотворительность, в этот день, однако, показала еще исключительный ум. Она поручила вести дело двум своим детям, Евгению и Гортензии, двум единственным адвокатам, которым разъяренный супруг не мог поведать о малых грешках обвиненной. Итак, генерал смягчился, и дети ввели, держа в объятиях, бедную женщину, которая ожидала своей участи, сидя на лестнице и обливаясь слезами.

Вот впечатление, произведенное в народе и в семействе неожиданным прибытием генерала Бонапарта, готового теперь схватить добычу, которую Монтескью считал почти своей.

В продолжение восьми дней после возвращения генерала из Египта улицы Парижа были запружены народом. Ночью они освещались иллюминацией и бенгальскими огнями. Наполеон торжествовал при виде всеобщей ненависти и презрения к Директории, теперь явившихся открыто. Казалось, весь город сплотился, чтоб в единодушном заговоре свергнуть проклятую власть. Бонапарт, в сопровождении главного штаба, объезжал улицы Парижа, чтоб поддержать всеобщее воодушевление. Когда он ехал мимо базара, одна торговка остановила его лошадь и – от имени всей толпы, издавна известной свободным выражением своих мыслей, – сказала ему:

– Миленький мой человечек, тебе бы следовало прогнать этих пятерых мошенников, которые высасывают из нас кровь. Ты же если и будешь объедать нас, то, по крайней мере, украсишь лавровым венком наши головы!..

Затем тысячи рук протянулись к генералу. Все желали пожать его руку, и – когда это удавалось… о! Какое счастье!.. Только на другой день приходилось сильно почесываться! Злые языки утверждают, что молодой герой в три недели наделил чесоткой пятую часть жителей Парижа!..

Между тем Монтескью, с унылым видом и бурей в душе, протискивался сквозь эти радостные толпы, торжествовавшие возвращение его противника. Он переходил от одной группы к другой, подслушивая новости и разные предположения. Время его тянулось в томительном нетерпении среди слухов, домыслов и общего ликования. Из всех мест, где выковывались сплетни, самым знаменитым в ту эпоху был проход Фейдо от улицы Фейдо до улицы де Фий-Сен-Тома – темный туннель, ныне уничтоженный, как и театр, под которым он находился. В этом-то проходе, в самой мрачной его стороне, открыт был кафе-ресторан, освещаемый даже днем лампами. Содержательницей его явилась матушка Камюза, прославленная в одной песне за свои ноги, обутые в рукава куртки.

Настоящий ковчег новостей и мыслей, так как сюда приходили обмениваться ими литераторы и артисты, – кафе матушки Камюза два раза в день посещал переодетый аббат Монтескью.

Перешагнув порог, аббат почувствовал легкое прикосновение чьей-то руки к своему плечу, в то же время чей-то голос тихо спросил его на ухо:

– Ну, что же, аббат? Как вы думаете, стоит ли пяти миллионов тот человек, которого вы от меня требовали?

Обернувшись, Монтескью очутился лицом к лицу с префектом полиции, переодетым, подобно ему, и пришедшим к матушке Камюза с той же целью – собрать слухи, которые ходили в городе.

Фуше подвел роялиста к столу, поставленному в самом темном углу кафе.

– Э-э! – произнес он насмешливым голосом. – Не находите ли вы, что черепаха все подвигается, пока заяц, имевший когда-то столь выгодное положение, продолжает терять время?..

Недостаток денег стеснял аббата. После того как он торговался с этим человеком, он не мог признаться, что еще только ждал назначенной суммы. Он силился казаться вполне спокойным.

– Так вы думаете, что заяц побежден? – сказал он, пробуя улыбнуться.

– Побежден? Нет еще… но почти. Я спрашиваю себя, чего он ждет?

– Он ждет той минуты, когда генерал подвергнется осуждению и попадет в ловушку.

Фуше знал ум и пронырливость аббата. Слыша, как тот говорит совершенно нелепые вещи, префект с удивлением взглянул на него.

– Какую же ловушку, по вашему мнению, могут расставить генералу? – спросил он.

– Я надеюсь, что Директория выдвинет против него какого-нибудь искусного полководца, равного ему по значению, который поставит его на место.

– Кого же из всех генералов, которые теперь в Париже, можно выдвинуть против Египтянина?

– Бернадота, глубокого патриота, который не восстанет против законного правительства.

– Бернадот не в ладах с Директорией. Вот уже три дня, с тех пор как его отставили от военного министерства. Он будет держаться нейтралитета между директорами и Бонапартом.

– Ожеро!

– А! Этого хвастунишку, с которым Люксембург не хочет связываться!

– Журдана!

– Сегодня утром он навлек на себя подозрение.

– В таком случае Моро, его соперника по славе.

– Именно потому, что он его соперник по славе, Моро не станет пачкать рук уличной войной против вашего неприятеля. Он побоится, чтоб его не обвинили в зависти. Да, он мог бы быть опасен, но Бонапарт, который его хорошо знает, связал его по рукам и ногам, и если Моро еще не на его стороне, то не замедлит перейти.

Аббат с тайным трепетом слушал Фуше, понимая, что все, что тот говорил, было вполне справедливо.

– Теперь, – продолжал министр, – из всех генералов в Париже остаются Бертье, Дюрок, Мармон, Ланн и Мюрат, прибывшие вместе с Бонапартом из Египта. Для них – он Бог. Надеюсь, что вы не от них же ждете решительного толчка, который опрокинет вашего врага?

– Директория сумеет показать свою силу, – заметил аббат, сам не веря тому, что говорил.

– Да, тут была бы какая-нибудь вероятность, если б она имела достаточно здравого смысла, чтоб действовать сплоченно. Гойе и Мулен цепляются за Республику. Сийэз, увлекая за собой Роже Дюко, – за Бонапарта.

– Кто вам это сказал?

– Третьего дня за обедом в Люксембурге генерал не сказал ни слова с Сийэзом. Два человека, так мало обращающиеся друг к другу в обществе, должны были переговорить о чем-нибудь наедине. Это всегда так водится.

– А Баррас?

– О! – произнес Фуше презрительно. – Сластолюбивый Баррас – это болван, который все погубит. Вместо того чтоб присоединиться к одной из двух групп, определив таким образом большинство Директории, которое смогло бы тогда принять какое-нибудь решение, он стоит меж двух лагерей, подняв нос кверху и нюхая воздух в ожидании авансов Бонапарта, а этот себе на уме и не расположен делать ему какие бы то ни было предложения.

– Итак, гражданин министр, вы больше никого не видите, кого бы можно было включить в мою игру?

– А как же… у нас на примете человек, стоящий пяти миллионов.

Аббат взглянул Фуше в лицо.

– Да, – отвечал он, – необходимый человек… и вы думаете, что он способен собрать все мои разбросанные карты?

– Он сумеет привлечь Барраса к Гойе и Мулену. От сложившегося большинства Директории он получит предписание действовать, и со всеми имеющимися при нем средствами он сумеет ловко посеять раздор между триумфаторами.

– Арестовав Бонапарта? – живо спросил Монтескью.

– О, ни-ни! Очень неосмотрителен будет тот, кто захочет в настоящую минуту наложить руку на героя. Но если нельзя напасть на пастуха, то можно разогнать его собак.

– А когда? – спросил аббат с трепетом надежды.

– Когда? Да это от вас зависит, сударь мой, – захихикал министр, глаза которого, казалось, спрашивали Монтескью.

Вождь роялистов понял этот взгляд, говоривший: «Сначала заплатите». Но он не мог ответить на это немое воззвание до тех пор, пока у него не было в руках миллионов Дюбарри.

Опять надо было тянуть время.

– Которое сегодня число? – сказал он.

– 10 брюмера, – отвечал Фуше.

– Через восемь дней будут готовы пять миллионов.

– А! Так заяц и дальше позволит черепахе обгонять его? Это большая неосторожность… уже не говоря о том, что в восемь дней много воды утечет, и наш человек, чувствуя себя в более выгодном для него положении, чувствуя, что он будет в состоянии принести несравненно большую пользу, может потребовать и шести миллионов, – сказал Фуше со своей вечной улыбкой.

Подавив отвращение к продажности бывшего члена Конвента, аббат отвечал:

– В тот день, когда я обращусь к этому человеку, я буду готов уплатить ему сумму, которую он потребует.

– Хорошо! – отвечал Фуше. – Но заяц напрасно выжидает. Пари могу держать за черепаху. Передайте же это всем заинтересованным, мой любезный!

Сказав так, министр вышел из кафе матушки Камюза.


предыдущая глава | Тайны французской революции | cледующая глава