home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Ранняя осень, 20 год Новой Империи (4132 Год Бивня), горы Демуа

Ишуаль уничтожена. Получены известия об отце. Учение полностью опровергнуто.

Всё это было опытом Познания, стоящим дороже любого другого.

Горный ветер и пронизывал Выжившего насквозь и скользил по его коже. Испещренной порезами. Рассеченной. Покрытой серповидными рубцами и сморщенной. Даже поверх шрамов на ней виднелись новые шрамы. Он мог бы использовать своё тело как карту или шифр, не будь его память столь абсолютной. Каждое безвыходное положение. Каждая жестокая схватка. Испытания были врезаны в саму его плоть наследием тысячи кратчайших путей. Принятых им бесчисленных решений.

Он стал иероглифом, живым указанием на вещи одновременно незримые и глубинные. Не имело значения насколько ярко светит солнце — тьма всё равно клубилась вокруг. Не имели значения дали и расстояния — исходящие слюной твари всё равно обступали его. Не имело значения умиротворенное щебетание птиц, и спокойное безмолвие высоких, поросших сосняком утёсов — кромсающие лезвия по-прежнему свистели в темноте, а где-то неподалёку острия клинков вспарывали воздух.

Разрезы и разрезы и разрезы и снова разрезы, разрезы и разрезы…

Он стал живым текстом. Единственным, что имело значение теперь, когда сгинула Ишуаль…

Выжившим.

Вместе с мальчиком они следовали за стариком и женщиной, вслушиваясь в краткие реплики, которыми обменивались эти двое. Лексические системы ширились. Грамматические конструкции изучались и пересматривались. Они сопоставляли тональности с выражениями лиц и теперь могли извлекать всё больше и больше значений из прежде почти что бессмысленных звуков.

Они поднимались по склонам, следуя петляющим тропам и с трудом продвигаясь в тени вздымающихся до неба скал.

По какой-то случайности, солнце во время их приближения выглянуло из-за горы над линией ледника так, что весь мир, казалось, засиял ослепительным светом. Они взбирались к огромным сверкающим равнинам, словно подвешенным прямо в воздухе и обращенным к ним своими искрящимися гранями.

Визжащие пузырящимся потоком изливались сквозь темноту. Выживший, вздрогнув, моргнул.

Мальчик заметил это.

Разрезы и разрезы и разрезы…

Не смотря на свою очевидную немощь, пара рожденных в миру едва останавливалась, чтобы передохнуть. Они карабкались вверх полные живости, рысцой бежали вместе с неослабевающим ветром — и так споро, что мальчику иногда приходилось напрягать все свои силы. Это было возможно благодаря тому веществу, понял Выживший, наркотику, что они слизывали с кончиков пальцев. Он придавал им дыхания в той же мере в каком обострял их ум и придавал ногам прыти.

Ещё одна загадка…

Обещающая даже больше открытий, чем прочие.



Чернила знания пятнали чистый лист. Пара понимала кем были их спутники, но понимала только в грубом приближении. Их представления и понятия давали им возможность лишь поверхностно описать дунианские принципы, но ни в коем случае не постичь их суть. Их суждениям недоставало чёткости.

Но каким бы неполным и частичным ни было их понимание, они, тем не менее, полагали, что знают всё, что им нужно знать — и посему почитали что находятся в безопасности или, по крайней мере, в достаточной степени защищены от беженцев из Ишуаль. Они не в большей мере способны были осознать всю сложность обстоятельств, в которых очутились, чем ворона способна научиться читать.

Они поддадутся. Выжившему стоит только сосредоточить своё сознание и они поддадутся — рано или поздно. Безумие женщины лишь доставит некоторые дополнительные сложности. Ненависть и знания старика значат и того меньше.

Он быстро понял, что они поддадутся и уступят, как уступил и поддался его отцу весь этот мир. Они обретались в собственных вселенных — покрытых уродливыми оспинами, залитых грязью и разделенных, раздробленных тьмой и тенями, которых им не дано было даже увидеть. Единство всех вещей и событий, по их мнению, было чем-то укрытым, упрятанным где-то очень глубоко — неким, простершимся на весь мир, подобием ложного единства их собственных душ. То, что они считали собой, по меньшей мере, стояло где-то в сторонке, полагая, что оно лишь принадлежит их душам, свешиваясь с них, словно волосы. Они не понимали как Причина гнездится в Причине, как всё то, что реально — и обыденно — просачивается сквозь особую грань, что бывшее прежде всегда предшествует тому, что последует.

Посему они считали, что именно слова являются единственным способом завоёвывать души. Что они, оградив эти ворота за счет бдительности и намеренного отказа верить речам, смогут свои души обезопасить. Они не могли увидеть вещей, которых увидеть способны не были в принципе, и оставались слепы к тому, что становились в присутствии дунианина лишь шестерёнками громадного механизма. Как осколки льда в теплой воде растают их тайны, исчезнут правила и принципы, что они установили себе и тогда они станут почти неразличимым, непрерывным продолжением целостного.

Они поддадутся.

— Откуда тебе это знать? — спросил мальчик в первую ночь после их исхода. Они встали лагерем на перевале в тени гигантской горы, достаточно высоко, чтобы бросить вызов холоду. Старик и его женщина лежали, свернувшись друг около друга выше по склону, находя, как понимал Выживший, что-то вроде самоуспокоения в том, что расположились над своими спутниками.

— Я знаю, что они суть меньшее, — ответило что-то изнутри него, — А мы большее.

— Но как насчет колдовства? — снова спросил мальчик. — Ты сам говорил, что Поющие меняют всё.

— Это так, — молвила Причина, пребывающая внутри. Будучи мотивом, она была также и следствием, выбранным из дребезжащей какофонии прочих мотивов. Когда этот мотив минул, был выбран другой, чтобы оказаться произнесённым. Одинокий выживший в отгремевшей внутри яростной схватке. Душа была ничем иным как скопищем свирепейших выживших….

— Учение несовершенно.

— Так и откуда тебе тогда знать? — настаивала Причина, пребывающая рядом.

— Оттуда, что Учение достаточно полно, чтобы повелевать плотью этого Мира, — изрек ещё один выживший, — И оттуда, — добавил следующий, — что они поддались моему отцу…

Ещё одна Причина контролировала весь процесс отбора, отделяя живых и произнесенных, от мёртвых и оставшихся безголосыми, будучи бдительной к любому проявлению безумия…

Ничто.

— И как ты поступишь?

Когда они поддадутся… добавил выживший.

— Это зависит от того, какой именно будет их капитуляция, — ответила Причина, пребывающая внутри.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Причина, пребывающая рядом.

И надсмотрщик воздвигся над быстро умаляющимся стремлением утешить, безумным выжившим, укоренившемся где-то во мраке. Они — это странное место внутри него и сам мальчик — всегда оставались единственной побуждающей силой, с тех самых пор, как эти двое укрылись в Тысяче Тысяч Залов.

— Сумеют ли они возлюбить.



Разрезы и разрезы и разрезы…

Женщина, Мимара, двигалась впереди старика, Ахкеймиона, ведя за собой их небольшую группу с поспешностью, продиктованной терзающей её яростью. Выживший какое-то время шел рядом с волшебником, рассчитывая, что тот рано или поздно что-нибудь скажет, что-то с чего можно будет начать…

Молчание, заметил выживший, тяжело давалось ему.

И всё же, он оставался безмолвным, хотя все его движения и поведение просто кричали о том, что Ахкеймион осознаёт близость Выжившего, и она всё сильнее давит на него, заставляя с каждой стражей нервничать всё больше и больше. Тени гор лежали на окружающих склонах, укутывая серым покровом рудожелтые поверхности скал.

— Она всё ещё хочет, чтобы ты уничтожил нас… — рискнул, наконец, поднять голос Выживший — Спалил нас своим светом.

— Да… хочет.

Они были столь крохотными — лишь частичками самих себя. Он понимал, что множество побуждений таилось где-то во тьме, предшествуя их душам. «Они» начинались лишь в тот момент, когда что-либо говорили — и не раньше. И посему именно разговор казался им тем, в чем они нуждались просто для того, чтобы быть.

— Последуешь ли ты её желаниям? — спросил он, провоцируя старика, ибо уже знал ответ.

Волшебник искоса взглянул на него. Он знал, что обманывал сам себя, что столкнулся с тем, чего был не в состоянии постичь в достаточной мере. Он осознавал даже свою неспособность предвидеть, но ему всё равно не удавалось убедить себя в том, что он находится в опасности. Да и как бы он мог, если подобная слепота составляла для него саму основу, сущность того, что значило «быть»? О каком предвидении, о каком начале могла идти речь, если ещё даже не начался ты сам?

— Возможно…

Нерешительный взгляд. Лицо, изо всех сил старающееся в своём выражении сохранить видимость решимости. Знание делало старика слабым — понимание того, сколь велика пролегающая меж ними пропасть.

— Мой отец что-то забрал у тебя.

Увидеть это было не слишком сложно.

Мимолётное дрожание собравшихся вокруг его глаз морщин. Набухание слёзных протоков. А глубже — запутанный, извивающийся, ищущий выхода клубок из страстей и мыслей.

— Да, — молвил волшебник, глядя в сторону вздымающихся крутыми откосами далей.

Первое признание истины. И чем больше подобных признаний он сможет извлечь из смутной мешанины, которой являлась душа этого человека, тем в большей степени он сможет им овладеть.

Маленькие истины. Он должен собрать их одну за одной… подобно сотне камней.

Старик кашлянул, чтобы дать себе время поразмыслить, а вовсе не для того, чтобы прочистить горло.

— Да — именно так он и сделал.

Мать беременной женщины, Мимары. Келлхус забрал её.

Размышления Выжившего порождали ветвящиеся схемы из объяснений, каждое из которых тщательно оценивалось согласно имевшимся доказательствам.

С каждой выделенной и отобранной Причиной, её конкуренты растворялись во тьме, инициировались новые циклы предположений, шестерёнки крутились внутри крутящихся шестерёнок, крутившихся в других шестерёнках…

Зачем Келлхус забрал её? Чтобы принудить этого человека к чему-то? Чтобы произвести потомство? Основываясь на чём-то ещё?

Была лишь одна возможность. Всегда лишь одна. Ибо так была устроена сама суть постижения: оценка, отбор…

И бойня.



Той — второй ночью они встали лагерем на скале, торчавшей на склоне растянувшегося на многие мили гребня, вдоль которого они шли большую часть дня. Было особенно трудно удерживать равновесие. Воздух, и так сильно разреженный, к сумеркам, казалось, ещё более истончился и тела их то наливались тяжестью, то будто бы пытались воспарить. Пустота с вожделением вглядывалась в них, заставляя пошатываться от головокружения. Пронзавшие морозный ветер солнечные лучи с геометрической точностью упирались в сгрудившиеся вокруг вершины, вспыхивая на заснеженных пиках золотом и багрянцем. Скрип сапогов о камни и щебень терзал слух.

Поскольку до темноты ещё оставалось более стражи, Мимара через Ахкеймиона потребовала, чтобы Выживший спустился чуть ниже, где на раскрошенных солнцем и ветром склонах они заметили небольшое стадо горных козлов. Для неё уже сделалось привычным требовать чего-либо от двух дуниан.

Он убил козла единственным камнем.

Вернувшись, он обнаружил, что мальчик засыпает старика вопросами, а женщина изумленно взирает на это. Выживший заметил, что её обеспокоила та легкость, с которой мальчишка мог надевать и отбрасывать прочь маску ужаса, который якобы настиг его предыдущим днем. Оставшись с ним наедине, он напомнил, что не стоит столь явно раскрывать доступные ему инструменты.

Они сидели на выгнувшемся горбом хребте мира, наблюдая за пламенем, что шипя и источая капли жира, облизывало тушу. Старик и женщина чувствовали себя весьма неуютно, ибо видели некое безумие в том, что делили огонь и пищу с теми, кого недавно собирались убить. Их поиски были долгими, чреватыми многими лишениями и грозящими смертью, но им ещё лишь предстояло осознать как дорого они им обошлись, не говоря уж о том, чтобы суметь оценить значение своего нынешнего положения. Возможности и вероятности осаждали их. Выживший замечал как они вздрагивали от посещавших их мыслей — опасений, предчувствий, кошмаров. Им не хватало проницательности, чтобы уметь четко различать расходящиеся направления, в которых могут развиваться события, не говоря уж о том, чтобы составить схему, позволяющую предвидеть то, что должно случиться. Им не хватало дисциплины, чтобы противиться желанию хвататься за любые обрывки морока, что подсовывали им их вящие души. Выживший понял, что если у него будет достаточно времени, то он сможет принять за них все необходимые решения.

Какими же слабыми они были.

Но его изучение пока тоже было далеко от завершения. Он оставался в неведении относительно всех подробностей, касающихся их жизней, за исключением самых основных, не говоря уж о мире, из которого они явились. Более того, Логос, что связывал воедино и сплетал их мысли, по-прежнему ускользал от него. Он пришел к выводу, что движения их душ определялись ассоциациями. Взаимосвязью подобий, а не отношением причин и следствий. До тех пор, пока он не постиг их внутреннюю семантику, ту, что правила внешней — грамматику и лексику их душ — он мог рассчитывать только на то, что сумеет направлять течение их мыслей лишь приблизительно.

Впрочем, возможно, пока и этого было достаточно.

Он повернулся к старику:

— Ты обнаруж…

— Тивизо коу'фери, — прервала его беременная женщина. Она часто наблюдала за ним с хищным недоверием и видимо поэтому он упустил из виду как сильно вдруг преобразилось её лицо.

Старик повернулся к ней, хмурое неодобрение, сквозившее в его чертах, сменилось тревожным узнаванием — выражением, которое он уже хорошо различал. Ахкеймион не столько опасался самой женщины, понял Выживший, сколько её знания

Или его источника?

Старый волшебник повернулся обратно, яростное биение его сердца не сочеталось с внезапной бледностью, нахлынувшей на лицо.

— Она говорит, что зрит Истину о тебе, — сказал он, нервно облизнув свои губы.

Он слышал как по-воробьиному быстро колотится сердце старика, чуял запах внезапно сдавившего его постижения.

— И что она видит?

Онемели, понял Выживший. Его губы попросту онемели.

— Зло.

— Она просто обманывается моей кожей, — ответил Выживший, полагая, что столь примитивные души не отделяют уродство внешнее от внутреннего. Однако, он увидел, что ошибся ещё до того, как старик покачал головой.

Колдун повернулся к ней, чтобы перевести сказанное.

Веселье, мелькнувшее в её глазах, было подлинным, хоть и мимолетным. Она не доверяла даже его невежеству, ибо её подозрения в отношении обоих дуниан укоренились чересчур глубоко. Но было что-то ещё, что-то кравшее её смех, душившее её мысли… какая-то нутряная, глубинная реакция на то, что она действительно видела, и что он ошибочно принял за обычное отвращение к его внешнему уродству.

— Спира, — произнесла она, — спира фагри'на.

Ему не нужен был перевод.

Взгляни. Взгляни мне в лицо.

— Она хочет, чтобы ты посмотрел ей в лицо. — Сказал старый волшебник, в его голосе слышалась внезапная увлеченность. Выживший глядел на него одно сердцебиение… два и понял, что для Друза Ахкеймиона грядёт великое испытание, столкновение принципов с принципами, ужаса с ужасом, доверия с надеждой.

Беременная женщина не столько посмотрела, сколько воззрилась на него, выражение её лица стало совершенно необъяснимым. Сумерки укрыли пропасти и вершины за её спиной, превратив все дали в завесу из пустоты и небытия, на фоне которой она казалась сидящей практически рядом — в какой-то угрожающей близости.

— Спира фагри'на.

И Выживший видел всю множественность, всю ту суматоху и путаницу, что являлись Причиной, пребывавшей внутри. Ту часть, что произносила слова, не будучи способной к их осмыслению. Ту часть, что слышала произнесенное и присваивала его. Части, что порождали и части, что впитывали…

— Взгляни мне в лицо.

Но среди всего этого многообразия он нигде не мог разглядеть его… источник её убеждённости… Причину.

Безумие, как он и предполагал.

— Пилубра ка — Видишь ли ты его? Оно отражается в моих глазах — видишь?

Вопрос прошел насквозь, минуя Выжившего. Он лишь уловил его сетями своего лица.

Её улыбка могла бы принадлежать дунианину, ибо лишена была любых наслоений, будучи лишь непосредственным проявлением наблюдаемого ею факта.

— Тау икрусет.

Твоё проклятие.

Она была неполноценной — но в каком-то глубинном, неочевидном смысле. Нечто погребённое весьма основательно, часть, пораженная страхом, завладевшая частью, способной видеть и порождать галлюцинации, что овладевали частями делающими выводы и произносящими речи — всё это, в конечном итоге, производило видения, не вызывавшие никаких сомнений. Выживший понял, что решить проблему, которую она собой представляла, будет намного сложнее, чем ему виделось изначально. Трудно настолько, что он, пожалуй, вообще отложил бы эту задачу… не обладай она таким влиянием на Друза Ахкеймиона.

Ветер трепал языки пламени, разбрасывая искры. Её лицо пульсировало багряными отсветами.

— Дихуку, — молвила она, улыбаясь, — варо сирму'тамна ал'абату со каман.

Старый волшебник насупился.

— Она говорит, что ты собрал сто камней…

Выживший невольно моргнул. Катастрофический провал.

Невозможность… и на сей раз без малейшего намека на странную искаженность, что уродовала все вещи, связанные с колдовством.

Невозможность абсолютная

— Йис'арапитри фар.

Разрезы и разрезы и разрезы…

— Она говорит, что тебе лишь кажется, что ты выжил в Тысяче Тысяч Залов.

Выживший снова моргнул… опрокидываясь назад и за пределы себя, растворяясь в тех, разделённых на части множествах, которыми, собственно, всегда и был, в тех кусочках мелькающих кусочков, осколках того, что может случится… каждый из которых претендовал на жизнь, стремился быть вознесённым — восторжествовать во плоти, овеществится в реальности.

Он пристально всмотрелся в её лицо, заново сочетавшись из своих частей у вновь обретенного вывода, собравшись воедино подобно роящимся зимним пчёлам. И весь мир осыпался тряпьём и тенями вокруг точки, на которой сосредоточился взгляд беременной женщины.

Его усмешка была лёгкой и печальной, улыбкой человека слишком хорошо знающего то, как может ошибаться сердце, чтобы не суметь понять и простить чью-то ненависть.

— Ресирит ману коуса.

— Она говорит, — мрачно сказал старый волшебник, — что ты только что решил убить её.



Разрезы и разрезы и разрезы.

Он наблюдал за своими спутниками сквозь танцующую, раздуваемую ветром, пульсирующую завесу пламени. Они сидели рядом друг с другом, глядя куда-то в ночь. Мимара, не смотря на то, что была сильнее, втиснулась прямо в доспехах в объятия старого волшебника, который одной рукой обхватывал её живот, золотящийся звеньями брони. Ахкеймион озадаченно взирал на грядущее трепетное чудо, что сотворялось под его ладонью, а по его бородатому лицу скользили оранжевые отсветы.

Волки скулили, препирались и завывали, издавая какофонии визгов, прерываемых долгими одиночными воплями. Лишь хищники осмеливались взывать в ночной пустоте — звери, не рискующие быть сожранными. До сегодняшнего вечера он и не думал, что пустота может воззвать им в ответ…

Что в ней таятся алчущие, хищные сущности, плотоядные до последней своей мельчайшей частички… и даже более того.

— Откуда она узнала? — прошептал мальчишка из темноты.

Лишь Причина могла быть источником знания.

— У этого Мира, — ответила часть, — есть указания, которые не дано постичь дунианам.

Он был сочтен и измерен — он, что когда-то сумел поразить даже Старших своими дарами. Она просто взглянула на него и пронзила до самого дна.

— Но как?

Тени блуждали во тьме.

Выживший отвернулся, прервав созерцание колеблющихся в жаре костра образов Мимары и Ахкеймиона, поместив мальчишку в пределы своей беспредельной машины постижения. Он потянулся вперед, коснувшись сложенной лодочкой ладошкой изгиба детской щеки. Часть вгляделась в испещренную шрамами кожу, накрывшую кожу гладкую.

— Душа это Множество, — молвила ещё одна часть.

— Но Мир — одно, — недоуменно ответил мальчик, ибо этот катехизис стал ему известен одним из первых.

Выживший, позволив своей руке соскользнуть с его щеки, повернулся, чтобы возобновить изучение пары спутников.

— Но я не понимаю, — настаивал тонкий голос где-то с краю.

Всегда столь открытый — столь доверчивый.

— Причина есть мера расстояния между вещами, — произнесла одна из частей, пока другая продолжала пристально наблюдать за парой, — вот почему сила дуниан зиждется на способности выбирать Кратчайший Путь.

— Но как она узнала о камнях, — спросил мальчик, — каким из возможных путей к ней пришло это знание?

Часть, что слышала звуки, кивнула.

— Никаким, — прошептала часть, произносящая речи.

Часть, что надзирала за всеми прочими, контролируя их усилия, сопоставляя сценарии и возможные последствия, вовлекала в каждый из вариантов предстоящих событий условие гибели женщины. Но, просто объявив о его намерениях, та катастрофически усложнила их исполнение…

— И что это значит? — вновь спросил мальчик.

Разрезы и разрезы и разрезы…

— Что Мир, — начал голос, — один во всех отношениях.

Части мяукали и вопили во тьме.

— О чем ты?

Что-то, возможно какое-то отчаяние, таящееся в модуляциях детского голоса, заставило неисчислимые метания, раздирающие его душу, приостановиться. Зачем? спросила часть, Зачем замышлять её смерть, не сумев постичь основание, в котором коренится произошедшее?

Выживший перевёл взгляд на мальчишку.

— О том, что всё это в каком-то смысле уже случилось.



Старик стонал и кричал во сне.

Женщина, лежавшая бок о бок с ним, зашевелилась, а потом вдруг вскочила, взбудораженная какой-то смутной тревогой. Она не предпринимала попыток разбудить его, но лишь села рядом, склонив голову. На лице её читалось изнеможение. Она явно уже давно привыкла к этим кратким ночным бдениям, когда мысли путаются, оставаясь навьюченными грузом медлительности и забытья. Она положила ладонь на грудь волшебника — рефлекс, порожденный неосторожной близостью. Ладошка её словно ухо прижалась к его сердцу.

Старик успокоился и утих.

Огонь зашипел и канул в небытие. Объявшая их ночь взвыла ветром, оскалилась поднебесьем и разверзлась пустотой беспределья. А над ночью простерлись сверкающие россыпью звезд небеса…

В том внезапном взгляде, что она бросила в сторону дуниан не читалось ничего осмысленного. Она снова была слепа, и роящиеся в её гримасах и позах признаки нерешительности и страха делали этот факт совершенно очевидным. Обычный человек — целиком и полностью.

Она закрыла глаза, вместе с той частью, что наблюдает.

Мир — одно, — вспомнила часть другую часть, ту, что произносила речи.

Мальчик?

Она отвернулась от его изучающего взгляда и снова угнездилась рядом с волшебником. Часть наблюдала за тем, как её взгляд вонзился в распахнувшуюся над ними бесконечность. Затем, по прошествии семнадцати сердцебиений, она с какой-то мрачной яростью натянула до подбородка одеяло и перекатилась на бок.

И это тоже, прошептала одна часть остальным, уже случилось.

Ветер бушевал и гремел, незримыми потоками обрушиваясь на вздымающиеся пики.

Выживший перекатился на спину. Она сказала, прошептала часть голосом старика, что ты собрал сто камней. Как можно было узнать об этом? Колдовство, поняла ещё одна часть. Колдовство было наименьшим среди множества просчетов дуниан. Он долго размышлял о Поющих и их разрушительной песне: ни один из прочих Братьев не был готов рисковать столь же сильно как он в бесплодной попытке захватить одного из них для допроса. Заблудшая часть озарила молнией и прогремела громом в лабиринтах черноты. Почему? Почему рожденные в миру дуниане-основатели отказали своим детям в знаниях о чем-то настолько важном, как колдовство? Чем руководствовались они, обрекая своё потомство на тысячелетия невежества?

Быть может, некоторые пути показались им слишком короткими. Быть может, они опасались, что их потомки откажутся от тяжких трудов по сбору урожая Причин, предпочтя ему сладкие фрукты колдовства, свисающие так низко.

Несмотря на всю свою глубину, колдовство ничего не решало и не меняло, но усложняло при этом метафизику Причинности. Но это… знание, что постигло его без остатка через глаза беременной женщины.

Это меняло всё.

Даже сейчас, когда он молча вглядывался в бездонность ночи, часть воспроизводила её образ и он вновь проживал невозможность, поселившуюся в её взгляде, постижение, совершенно не связанное с кровосмесительными причудами, свойственными здесь и сейчас. Взгляд, не привязанный ко времени и месту. Взгляд отовсюду

И из ниоткуда.

И он знал: там находилось место вообще без путей, и без различий…

Абсолютное место.



Разрезы и разрезы и разрезы.

Они восходили всё выше, держа путь, пролегавший по самому лику небес. Обрывы, частью будучи просто усеянными камнями склонами, а частью — бездонными пропастями, таились на периферии каждого взгляда. Ошеломляющие вершины терзали небо, вздымаясь вокруг, огромные, расколотые скалы воздвигались башнями, упираясь в лазурную высь. Разреженный воздух подвергал испытанию их легкие и ноги.

— Она охотится на нас, — сказала часть старому волшебнику.

Боязливый взгляд, брошенный искоса.

— Тьма, что была прежде мыслей и душ, — объяснила ещё одна часть.

Лицо старика казалось участком окружающих гор, их темнеющим на фоне неба, миниатюрным подобием.

— Я и в самом деле замышлял убить её, — вновь изрекла часть.

Слова эти поразили старика — как и задумывалось. Начав с загадочного высказывания, он привлёк его внимание и любопытство, а также нагнал тумана, противопоставив всё это очевидной ясности следующей фразы.

— А сейчас. Ты всё ещё хочешь её смерти?

Ему было необходимо, чтобы Друз Ахкеймион слушал его.

— Не имеет значения, что я отвечу, поскольку ты мне не веришь.

Доверие было для этих людей чем-то вроде привычки. Если бы уста его изрекли достаточно правды, то его голос стал бы для них голосом истины.

— Звучит как дилемма, — сказал старый волшебник.

Сияющий взгляд. Улыбка, призванная лишь привлечь внимание к его гротескному виду.

— Не обязательно.

Ахкеймион окинул обеспокоенным взглядом беременную женщину, бредущую чуть выше по склону. Они тащились вверх по круче, следуя ложбине, пролегшей между огромных камней и валунов, обозначивших нечто вроде тропы на месте, что в противном случае было бы лишь усыпанным каменной крошкой косогором. Потревоженные их шагами камни осыпались вниз, вдоль пройденного ими пути, набирали скорость и, вылетев на отроги окружающих гор, вызывали небольшие оползни, расходясь по их склонам юбками, казалось сотканными из бесчисленных нитей.

Выживший знал, что старик вновь решил его игнорировать.

— В той же мере, в которой ты не доверяешь мне, ты готов довериться её взгляду.

Тень какой-то птицы прянула вниз по склону.

— И?

Истина.

— Попроси её, — произнес изуродованный сын Анасуримбора Келлхуса, — взглянуть на меня, когда я буду объясняться.

Честность была способом достучаться до них.

— И зачем бы мне это делать?

Кратчайшим Путём.

— Затем, что мой отец украл твою жену.



Причина…

Причина была лишь оболочкой.

Клубком перепутанных нитей.

Корочка болячки, уже три для как заживающей на костяшке указательного пальца левой руки мальчишки.

Маленькая родинка на левой стороне подбородка беременной женщины, пропадающая из виду в те редкие моменты, когда та улыбается.

Распухшие суставы рук старого волшебника и боль, что он, не сознавая этого, испытывает. Боль, заставляющая его постоянно сгибать и разгибать пальцы.

Сгибать и разгибать.

Каждая из этих вещей и особенностей имела своё происхождение и направление. Каждая проистекала из какой-то причины и сама была причиной чего-либо. Каждая была узелком, в котором сходились переплетенные нити прошлого, расходясь затем во все стороны и исчезая в пустоте будущего. Но он имел о них представление лишь в той мере, в которой они коренились в его истоках, в его собственном прошлом. Он не знал обо что мальчик поранил палец, что за изъян вызвал потемнение кожи у женщины и болезнь, поразившую руки старика.

Он был лишь связан с оболочкой этих вещей и событий — с клубком из нитей.

Всё прочее было Тьмой.

После всех, длившихся поколениями, тренировок, после разведения детей, соприсущих Логосу, дуниане могли лишь пронзить сию оболочку, разрезать её, разрезать и ещё раз разрезать. Они лишь слизывали кровь знания и не могли даже надеяться испить её полной чашей, так, как это сделала женщина прошлым вечером. Да что там испить — они не сумели бы даже поднять эту чашу.

Дуниане видели лишь оболочку Причинности — пульсирующую паутину простершихся во всех направлениях нитей и считали, что Причина является вообще всем, что она заполняет собою всю тьму без остатка. Но они были глупцами, считая, что Тьму, даже в столь незначительном отношении, можно прозреть. При всей своей проницательности, они, погрузившись в неведение, были столь же жалкими как звери, не говоря уж о мирских людях.

Совсем иная кровь, пульсируя, пробивалась сквозь извечную черноту, струясь сразу же изо всех точек.

Ему достаточно было только взглянуть на беременную женщину, чтобы даже сейчас узреть эту кровь, пусть ощутимую лишь едва-едва, подобно еле уловимому оттенку рассвета, окрасившему горизонт во время длиннейшего из ночных бдений или подобно первому трепыханию подступающей болезни.

Они спустились к обширному пастбищу, головы их болтались вверх-вниз, когда они опрометью неслись, спускаясь по склону. Она двигалась ниже остальных. Наброшенные на её плечи шкуры придавали ей облик несколько диковатый, и к тому же мальчишеский — из-за коротко обрезанных волос. В отличие от старого волшебника или даже мальчика, петлявших на своем пути, точно шмели, она шла с убежденностью человека, следующего стезёю давней и привычной.

Каждым шагом своим держась Причинности.

Разумеется, она не владела этим знанием, что делало происходящее ещё более удивительным и даже… чудесным. Она обладала убежденностью, что ей самой не принадлежала — но как же это могло быть? Как можно вместить в себя нечто столь бездонное, не говоря уж о том, чтобы постичь сие душою настолько слабой и ограниченной?

Она говорит, прошептала часть из темноты, что ты намеревался убить её.

Попроси её, ответствовала другая, взглянуть на меня, когда я буду объясняться.

Мальчик протянул свою крабью руку, коснувшись поросли золотарника… и Выживший ощутил вдруг, как раскрывшиеся лепестки щекочут его собственную ладонь

А ещё он ощутил нечто большее. Непостижимо большее.

Абсолют.



Выберем любую точку — не имеет значения какую именно.

Дунианин понимал, что единственный способ, которым эту точку можно сделать мерой окружающего пространства, заключался в том, чтобы обозначить её как нулевую точку, назвать её нолем, отсутствием какой-либо величины, что, тем самым, привязывает к себе бесчисленное множество всех величин. Ноль… Ноль, что был источником и центром каждой бесконечности.

И пребывал повсюду.

И, поскольку ноль пребывал всюду, мера также пребывала всюду — как подсчет, арифметика. Стоит подчиниться чьему-то правилу и ты сможешь мерить, той мерой, которой меряет он сам. Ноль был не просто ничем; Он был тождеством, ничем, что являлось также и отсутствием различий, а отсутствие различий есть единообразие.

Поэтому Выживший стал называть этот новый принцип Нолём, ибо питал недоверие к названию, которым для его обозначения пользовался старый волшебник…

Бог.

Величайшей ошибкой дуниан, понимал он теперь, было воспринимать Абсолют, как нечто пассивное, думать о нем, как о пустоте, немой и безучастной, поколениями ожидающей их прибытия. Величайшей ошибкой мирских людей, понимал он, было воспринимать Абсолют, как нечто активное, думать о нем, как о лестном подобии их собственных душ. Таким было назначение Ноля — быть чем-то, чего нет, чем-то, что стягивает, сжимает всё Сущее, все источники и направления в единственную точку, в Одно. Чем-то, что повелевает всеми мерами не через своевольное распределение силы, но в силу устроения… системы…

Логос.

Бог, что был Бытием. Бог, которым могла стать любая душа, хотя бы лишь для единственного прозрения..

Нулевой Бог. Отсутствие, являвшееся мерой всего Творения. Принцип, смотрящий глазами Мимары…

И собирающийся измерить его самого.



Разрезы и разрезы и разрезы…

Гора воздвиглась меж ними и заходящим солнцем, грубая основа, устремленная в небеса. Ниже, потоки пенящейся воды прорывались сквозь теснину, змеясь расселинами и трещинами, избороздившими сами корни гор. Мальчик, сидя, жался к огню, в его глазах плясали крохотные отражения языков пламени, лицо полыхало багрянцем, как и запятнанные закатными цветами вечерние дали за его спиной. Старый волшебник и беременная женщина, ссорясь, стояли выше, забравшись на нависший над их лагерем гранитный выступ, выгнувшийся подобно огромному, дремлющему коту.

— Пит-пит арама с'арумнат! — доносился с каменного навеса её резкий, пронзительный голос.

— И о чём они теперь спорят? — спросил мальчик, отрывая взгляд от огня.

Выживший не проявил ни скрытности, ни отсутствия интереса. Он стоял напротив, повернувшись спиной к сумрачным теням поросшей еловым лесом долины, и взирал вверх с холодной недвижимостью.

— Я предложил покориться её взгляду, — ответила часть мальчику, — и его суждению.

Ещё одна часть отслеживала прихотливое сочетание гнева и недоверия, искажающее её лицо, сквозящее в голосе, прорывающееся в позах и жестах. Её Око, объясняла она старому волшебнику, уже вынесло суждение, уже выявило их желания…

— А она упирается? — спросил мальчик.

— Они слишком страдали, чтобы довериться чему угодно, из того, что мы им предлагаем. Даже нашей капитуляции.

— Мрама капи! — закричала женщина, размашисто рубя воздух ладонью правой руки. Вновь озадаченный неистовой изобретательностью её аргументов, старый волшебник, запинаясь, что-то бормотал в ответ.

Он проигрывал это состязание…

— Я слышу их! — крикнул Выживший, тон его голоса был подобран таким образом, чтобы вызвать у всех тревогу.

Миряне, окутанные лиловым мраком зарождающейся ночи, уставились вниз на него. Горящий валежник, где-то справа, издал хлопок, плюнув поплывшими по ветру яркими искрами.

— Я слышу их у тебя в утробе, — повторил Выживший — в этот раз на их языке. Хотя ему ещё далеко было до полного овладения им, он уже знал достаточно, чтобы суметь сказать хотя бы это.

Она воззрилась на него, слишком пораженная, чтобы встревожиться… и чтобы не оказаться обезоруженной.

— Тау миркуи пал.

Что значит …их?

Одна из частей констатировала успешность уловки. Другие части жадно впитывали знаки, источаемые её лицом и фигурой. Третьи разыгрывали оставшиеся детали задуманного сюжета…

Выживший улыбнулся старому волшебнику самой доброй из доступных ему улыбок.

— Ты носишь близнецов… Сестра.



Ты боишься и боишься оправданно.

Дуниане переступают границы любых, тобой установленных, правил… Мы превосходим любую, тебе доступную, меру.

Ты лишь горлышко бутылки — мир по капельке просачивается в твою душу, мы же обитаем под бурным потоком.

И, приближаясь к нам, ты сталкиваешься с водопадом.

Ты почитаешь себя единой и одинокой, в то время как на самом деле являешься толпою незрячих, извергающих слова, что ты не способна постичь, и кричащих голосом, что ты не способна услышать. Истина в том, что ты есть множество — и в этом секрет всех твоих неисчислимых противоречий.

Вот… вот где подвизаются дуниане — во тьме, воздвигшейся раньше самих ваших душ. Разговаривать с нами значит подчинятся нам — для вас просто нет другого пути, коли мы пребываем рядом. И, учитывая соответствие этому нашей собственной природы, мы порабощаем вас и владеем вами. Ты права раз хочешь убить нас…

Особенно меня — того, кто был сломан и разбит на части в глубочайшей из Бездн.

Даже эта исповедь, простое изложение истины, соткана из знания, проникающего в такие глубины, что оно ужасает тебя. Даже мой голос служит ключом, его тональности и модуляции подобраны словно бороздки отмычки к переключателям механизмов твоей души. Ты заворожена им, ибо так тебе было предписано.

Не смотря на краткость нашего знакомства, не смотря на всю твою скрытность, я знаю о тебе уже многое. Я могу назвать Предназначение, которое ты считаешь своим, и могу назвать Предназначение, о котором ты не имеешь ни малейшего представления. Мне ведомы хитросплетения обстоятельств, что и творят и ограничивают тебя; мне известно, что над большей частью твоей жизни властвовало принуждение, бывшее единственным настоящим законом; я знаю, что под маской ожесточения ты прячешь нежность; и что ты носишь в утробе детей своей матери

Но мне не стоило бы перечислять всё это, ибо я также вижу и твои помыслы.

Я вижу, что ты терзаешься необходимостью действовать, ибо, изрекая все эти истины, я взращиваю семена своего уничтожения. И, тем самым, мои собственные пределы делаются очевидными. Хотя над нами и раскинулась беспредельность ночи, часть меня всё ещё блуждает лабиринтами Тысячи Тысяч Залов, кусочек мрака, смутный, ускользающий, и заявляющий при этом, что именно смерть… смерть и есть Кратчайший Путь к Абсолюту.

Хотел бы я знать: не это ли ты называешь печалью?

И, тем самым, пределы дуниан сделались зримыми… также, как ваши. Ибо желание, что в вас пылает так ярко, оказалось запечатленным и в наших собственных душах, пусть и в виде крохотных, тлеющих угольков, низведенное по прошествии поколений до чего-то незаметного, ставшее единственным голодом, единственным языком пламени, единственной движущей силой, способной обуздать Легион, что внутри…

Единственным Предназначением.

Вот почему, Сестра… вот почему я готов подставить горло под клинок твоего суждения. Вот почему готов сделаться твоим рабом. Ибо, не считая смерти, ты, Анасурибор Мимара, приёмная дочь Анасуримбора Келлхуса, моего отца… ты, Сестра, и есть Кратчайший Путь.

Абсолют обретается в глубинах твоего Взора. Ты, рождённое в миру недоразумение — слабая, беременна, преследуемая королями и народами, ты и есть подлинный Гвоздь Бытия, крюк, на котором подвешено всё Сущее.

И поэтому я преклоняю колени, ожидающий и готовый принять смерть или озарение — не имеет значения, что именно…

Ибо я, наконец, узнаю.



Разрезы и разрезы и разрезы.

Часть, один из сотни камней, преклоняет колени перед нею, Анасуримбор Мимарой, и видит как оно восстает, поднимается… словно жидкий свинец, вливающийся в тряпичный сосуд смертной плоти, покой, столь же абсолютный как само небытие.

Ноль.

Шранчий визг где-то во тьме, воздух, смердящий потом и гнилым дыханием, свист тесаков, повергающий братьев в безумный страх. Шлепанье босых ног по камням.

Ноль… разверзающийся Оком.

Чернота — вязкая и первобытная. Точка, скользящая внутри этой тьмы, рисующая линии и описывающая кривые. Крики, распространяющиеся как огонь по склону высушенного солнцем холма.

Красота… состоящая не из животных или растительных форм, но из самой безмятежности, будто бы треск, грохот и скрип громадных механизмов утихли, вдруг умалившись до перестука столь же легкого, как поступь мышиных лапок.

Точка бурлит осознанием. Ведет речи, витиевато повествуя о выкорчеванных кривыми тесаками ребрах, о выпущенных кишках и выбитых напрочь зубах, о конечностях, выброшенных за ненадобностью и, крутясь, улетающих в пустоту.

Выживший смотрит на Взор и видит ложь, ставшую зримой.

Разрезы и разрезы и разрезы.

Суди нас, шепчет часть.

Вознеси нас.

Или низвергни.

Анасуримбор Мимара стоит, возвышаясь над ним, образом лишь чуточку большим, нежели туманный ореол, лужицей из волос и плоти, объятых Оком Судии. Предлогом. Поводом…

Держа в руках, как замечает часть, колдовской клинок.

Терзающая, скулящая чернота. Выбор пути и следование ему. Сплетение линий, слишком смертоносных, чтобы быть реальными. Угрозы, отделенные, вырванные из общего потока, сжатые пальцами и погашенные, словно свечные фитили.

Так много разрезов.

Ноль, трепещущий и вибрирующий в объятиях смертной плоти. Плоти женщины.

Слишком много.

— Ты сломлен, — всхлипывает она, — также как я.

Часть вытягивается, охватывая тонкую руку, держащую нож.

Суди нас, шепчет она, заверши войну, увековечившуюся меж нами.

Разрезы и разрезы и разрезы.

Нож звенит о камень. А она вдруг оказывается стоящей рядом с ним на коленях и обнимающей его так крепко, что он чувствует, как её раздутый живот вжимается в его ввалившееся чрево. Часть насчитывает четыре бьющихся сердца: одно, мужское, стучит редко и тяжко, другое, женское, быстро и поверхностно, ещё два, нерождённых, трепещут в её утробе. Она дышит ему прямо в шею, и часть отслеживает расползающееся по его коже теплое, влажное пятно. Она дрожит.

Я потерян, шепчет часть.

И хотя лицо её уткнулось в его плечо прямо у шеи — Взор недвижим. Он всё также изучает, разглядывая его с беспредельностью постижения, исходящей из памяти о том месте, где прежде были её глаза.

— Да, — молвит она. — Как и мы.

Ноль, взирающий из ниоткуда, показывает ему его собственную меру… и то, как сильно, гибельно заблуждались дуниане.

Всю меру безумия Кратчайшего Пути.

Я проклят.

Её маленькие кулачки узлами крутят его рубаху, едва не свивая верёвки из ткани. Мальчик смотрит на них, оставаясь непроницаемым и безупречным.

— Я прощаю тебя, — выкрикивает она ему в плечо.

Я прощаю.



У осознания нет кожи.

Нет кулаков или пальцев.

Нет рук.

Сколь многим приходится пренебречь.

Мальчик наблюдает за ним, разглядывающим беспредельную чашу ночи — наблюдает как он… течет.

— Итак, — шепчет он, — удалось ли тебе преуспеть?

Часть слышит. Часть отвечает.

— Всё, чему я научил тебя — ложь.

И всё, что ты знаешь, безмолвно шепчет ещё одна, и всё, что ты есть.

И ещё одна…

И ещё.



Они уступили старому волшебнику выбор пути, проследовав на север вдоль огромной долины, избегая пока что покидать горы.

— Далее раскинулась Куниюрия, — объяснил он, — и полчища шранков.

Смысл был ясен…

И неразличим.



Злодеяние, — приняла часть, как аксиому, — злодеяние отделяет невинность от невежества.

Они — все четверо — сидели на скальном выступе, скрестив ноги и касаясь друг друга коленями, и взирали на черные бархатные складки очередной раскинувшейся перед ними долины. Небольшая сосенка жалась к голому камню утёса, подпирая его обломанными рогами своих ветвей. Холод превращал их дыхание в перемешивающиеся друг с другом облачка пара. Старый волшебник, ещё не сумевший даже осознать, не говоря уж о том чтобы принять, произошедшее, левой рукой достал ревностно оберегаемый им небольшой мешочек. Жалкий всплеск алчности мелькнул в его взгляде, жадности почти что детской, но растущей и простирающейся так далеко, что, казалось, вспышка эта готова озарить собою весь горизонт…

А ещё на лице его читалось… преклонение, его пробирала дрожь напряженных воспоминаний и нежданных уроков.

Величайший дунианский проект был задуман людьми, мирскими душами, жаждущими постичь и раздвинуть свои пределы. Их порыв был величественным и грандиозным. Они узрели всеобъемлющую тьму, небытие, из которого вырастали все их мысли и побуждения и сочли эту зависимость рабскими оковами, которые следует разбить, если это возможно.

Тем самым, они превратили Абсолют в награду.

— Кирри, — произнесла беременная женщина, голос её вознесся отрезом шелка, колышущимся знаменем её дворняжьей стойкости. — Па меро, кирри…

Она коснулась языком кончиков своих пальцев, а затем сунула их внутрь мешочка.

Мальчик наблюдал за ней бездумно — и доверчиво.

Невежество, заключила часть. В основе лежало невежество. Первый Принцип.

Свидетельство этого запечатлено в самой плоти дуниан, ибо их рождали и взращивали в стремлении к обману. Даже среди подкидышей нет места для осиротевшего разума. Все сыновья рождаются нанизанными на нить, уходящую в прошлое, ибо все отцы суть сыновья. Каждому дитя сообщают кто он есть, даже тем, кого вскармливают волки. Даже детям дуниан. Быть рожденным, означает родиться на каком-то пути. Родиться на пути, означает следовать ему — ибо какой человек смог бы переступить через горы? А следовать пути означает следовать правилу…

И считать все прочие пути ущербными.

Она достала кончик пальца из горловины мешочка, удерживая в сиянии Гвоздя Небес крупинки порошка — пепла столь легчайшего, что даже малейший ветерок немедля унес бы их прочь…

Но небо, казалось, забыло как дышать.

Даже вообразив целый мир, переполненный безумцами, невозможно описать бесконечную причудливость существующих убеждений и совершаемых поступков. Помыслы, подобно ногам, сходятся и соединяются в бедрах. Неважно, насколько длинными и извилистыми были пути и тропы, неважно, насколько безумным или, напротив, изобретательным являлся человек — только понятое и осознанное могло быть замечено им… Логос, назвали они этот принцип, шаг за шагом связывающий воедино прежде бывшее бесцельным, и крупица за крупицей подчиняющий всё некому конкретному предназначению. И это явилось величайшим из дунианских сумасбродств — рабское преклонение перед разумом, ибо именно оно стало тем, что навсегда заточило их в темнице жалкого невежества их предков…

Логос.

— Что это? — поинтересовался мальчик.

— Это не для тебя, — отрезал старый волшебник с большей горячностью, отметила часть, чем он собирался.

Разум был лишь нищим притворщиком, слишком робким для странствий или прыжка и посему обреченным рыться в отбросах посреди кучи пришедшего раньше. Логос… Они назвали его светом лишь для того, чтобы оказаться слепыми. Они взвалили его на себя тяжким, длящимся поколениями трудом, перепутав его немощи со своими собственными… Человеческое мышление, застланное пеленой.

Она, ладонью вниз, вытянула в его направлении руку с выставленным вперед указательным пальцем — так, чтобы он смог взять его кончик меж своих губ. Но часть поразила её, сжав запястье и вдохнув порошок ноздрёй…

Понюшка была столь быстрой и резкой, что старый волшебник вздрогнул. Анасуримбор Мимара отдернула палец, удивленно нахмурившись.

— Если проглотить, то эффект наступает позже, — объяснила часть. — Этим путём…

Меньшая из частей моргнула.

Легион, что внутри, восстонал, части заходили ходуном, ощупывая Мир, который они, словно бремя, таскали у себя за спиной.

— Этим… Этим путём…

Этим путём, мальчик… Следуй за мной!

Разрезы и разрезы и разрезы. Зубы щёлкающие, скрежещущие, жующие где-то во тьме, вопящий демонический хор, устремляющийся вниз по проходам и коридорам, просачивающийся сквозь нисходящие уровни, вязкий, напоённый яростью и похотью — свирепыми и отчаянными. Всё, сокрытое во тьме, сливается воедино. Тем самым, они, Визжащие, словно бы стали одним существом, более подобным насекомому, нежели человеку.

Не оставляй меня.

Дитя было неполноценным, как Оценщик и предполагал. Но часть, тем не менее, злорадно торжествовала, ибо хотя Ишуаль и была уничтожена, ребёнок уцелел для… для…

Для чего?

Нечеловеческие твари, фыркающие, вприпрыжку рысящие сквозь черноту, потерявшиеся и голодающие, нескончаемые тысячи их, принюхивающихся и, стоит уловить запах уязвимости, тут же поднимающих яростный визг. В первые дни выжившие из Братии выставляли в качестве приманки горшки с собственной кровью и экскрементами, и эти существа устремлялись на вонь, слетаясь к собственной погибели и не обращая внимания на то, сколь высока плата, ибо каждый дунианин разменивал свою жизнь на жизни тысячи Визжащих. Стоило одному-двоим унюхать что-либо, как они поднимали скулящий вой, тут же охватывавший все неисчислимые легионы, заполнившие собой изрытые коридорами и кельями глубины…

Так что, поначалу отражать их натиск было довольно легко и дуниане возводили из туш Визжащих целые баррикады. Но то, что казалось легким поначалу, позже сделалось невозможным. И Братия, отказавшись от этой стратегии, выбрала иной путь — углубляться, бежать всё дальше и дальше, следуя то ветвящимся, то снова сливающимся коридорам Тысячи Тысяч Залов. Погружаясь в кромешную тьму, используя вместо зрения собственный разум, вновь и вновь разделяя преследователей — до тех пор, пока твари не оказывались разобщенными на небольшие группы. Мальчик был взращен, слыша эти звуки — протяжные крики бесконечной охоты, ведущейся у самых корней земли — до полного истребления.

Они вскрыли бы ему череп, если б не пала Ишуаль. Мальчишку распластали бы и утыкали иглами, как происходило это с прочими неполноценными индивидуумами, и использовали бы его для исследования нюансов и подробностей какого-либо из запретных чувств. Он оказался бы живым экспонатом, пригвожденным к доске словно чучело, демонстрирующее и позволяющее изучить прочим дунианам внешние проявления одной из внутренних слабостей.

Поначалу всегда было легко.

Я не могу дышать.

Он вёл свой убийственный танец, скользя через вязкую, ослепляющую черноту, пробираясь сквозь рубящие тесаки, пробираясь и пробираясь до тех пор, пока не кончатся силы…

Это страх?

Иногда он мог остановиться и удерживать занятое место, возводя перед собой подергивающиеся валы из плоти. А иногда мог бежать… но не прочь от этих созданий, а вместе с ними, ибо научился подражать им, имитируя ритм их подпрыгивающей походки, фырканье, что они издавали губами, их пронзительные вопли, подобные крикам существ, с которых заживо сдирают кожу — всё, кроме исходящего от них смрада. И сие приводило их к самым вершинам неистовства — чувствуя меж себя нечто почти человеческое, они начинали кромсать саму темноту, пронзая когтями и лезвиями пустое пространство, убивая друг друга…

Да. Скажи мне что ты чувствуешь?

Уже тогда он понимал.

Меня трясёт. Я задыхаюсь.

Уже тогда он знал, что Причина не была дунианским Первым Принципом.

И что ещё?

А Логос и того меньше.

Мои глаза плачут… плачут от того, что недостаточно света!

Они сосредоточились на этих вещах лишь потому, что смогли их увидеть. Уже тогда он понимал это.

Да… Это страх.

Тьма была их землёй, их врагом и их же основой.

Что это?

Визжащая тьма.

Простейшее правило.



Разрезы…

И разрезы…

И разрезы…

Высоко на горной круче мальчик, старик и беременная женщина, опустившись на колени, наблюдали за тем как ещё один человек, с лицом и телом испещренными шрамами, бьётся в судорогах, опорожняя кишечник.

Быть может, это происходило в реальности — где-то в реальном месте, но, метавшийся и бушевавший во тьме Легион, это не заботило, да и не могло заботить.

Слишком много разрезов. Слишком много кусков кожи.

Бежать было правилом.

Искать укрытие было правилом.

Знать было правилом.

Желать что-либо было лишь следующим в списке.

Жизнь же была нагромождением.

Сотня камней, слишком гладких, чтобы цепляться друг за друга. Округлых, словно костяшки. Те, что повыше — нагретые солнечным светом, как выпуклости или треугольники живой плоти меж пальцев. Те, что внизу — холодные, словно губы мертвеца. Взгляд шарит в сумраке сосновых веток, отмечая чернильные пятна птичьих теней. Сотня бросков, цепкая ладонь, хлопающий рукав, резкий взмах… Жужжащий росчерк, скорее осмысливаемый впоследствии, нежели видимый глазом, и вонзающийся копьём во швы меж ветвями.

Девяносто девять птиц, пораженных насмерть. Множество воробьёв, голубей и больше всего ворон. Два сокола, аист и три грифа.

— Убийства, — объяснила часть удивленному мальчишке, — убийства сочетали меня в то, что я теперь есть.

И что же ты?

— Выживший, — откликнулась ещё одна часть, а другая отметила сеть шрамов на его лице — схватку и напряжение противоестественных компромиссов.

— Громоздящий Мертвецов.



Когда глаза его распахнулись, на их лицах читался скорее страх, чем участие. Особенно на лице мальчишки.

Выживший, прикрыв рукавом своё уродство, взглянул на него, своего сына. Легион, что внутри, выл и бормотал, топал и плевался. Только сейчас он понял…

Невежество. Одно лишь невежество заполняло промежуток, пролегавший меж ними. Лишь слепота, лишь добровольный идиотизм, что миряне называют любовью. Часть переживает заново отступление Братии перед громыхающим натиском Поющих. Дуниане отпрыгивают, спасаясь от вздымающихся геометрических росчерков света, удирают внутрь спутанной кишки Мира, преследуемые крошащими даже камни словами, высказываниями, разрушающими всё, что они прежде считали истиной. Но дуниане не паникуют. Даже сломленные и озадаченные, они не колеблются. И вот он уже без раздумий оказывается в Детской, без раздумий вытаскивает из колыбели младенца — того, что пахнет им, Анасуримбором. Забирает самый многообещающий из Двенадцати Ростков. Без раздумий, прижимает к своей груди это препятствие, эту плачущую ношу. Прижимает так крепко, словно она является не менее, чем заплутавшим кусочком его собственной души

Ноль. Различие, не являющееся различием. Ноль создавший Одно.

И он выжил. Он — отягощенный, отказавшийся впустить свет Логоса в промежуток меж собой и своим сыном. Дунианские части оказались отброшенными и он, наименее умелый, самый обремененный, оказался Избранным… Выжившим.

Он, отказавшийся постигать… и принявший в объятия тьму, бывшую прежде.

Мальчик обеими ручками, здоровой и расщепленной, цепляется за его рубаху. Он не может о себе позаботиться. Он неполноценен.

Но дунианин ведет себя с ним словно с Абсолютом. Уступает. Жертвует. Теряет… Наконец он понял, что делало эти вещи святыми. Потеря была преимуществом. Слепота была прозрением и откровением. Наконец, он узрел это — шаг в сторону, обманывающий Логос.

Ноль. Ноль создавший Одно.



Око наблюдает. И одобряет.

Он жестом подзывает к себе мальчика и тот послушно подходит к нему.

Какое-то время он ничего не говорит, вместо этого рассматривая холмы и равнины, темнеющие под серебрящейся аркой небес. Они, наконец, достигли пределов гор, оставив позади их пропасти и властно вздымающиеся склоны. Нехоженые леса, простёршиеся внизу, были именно такими — нехожеными никем из них, требовавшими суждений и принятых решений, ибо позволяли свободу движения в любом направлении. Оставался один лишь уступ, единственный опасный спуск.

Дул теплый ветер, напоённый духом влажной гнили, свидетельством жизни, вкусом колышущихся трав и листвы.

Там будет лучше.

— Что это?

— Вещи, — пробормотал он простору, раскинувшемуся перед ним, — просты.

— Безумие возрастает?

Обернувшись, он взглянул на мальчика.

— Да.

Он достал сотый камень из под пояса, которым была подвязана его туника.

— Это теперь твоё.

Мальчик, благословеннейшая из частей, с тревогой взирал на него. Он бы совсем отказался от промежутка меж ними, если бы мог.

Он не мог.

Выжившие стоят, а затем начинают бег. Он поражается тому волшебству, с помощью которого суставы сгибают конечности.

Крик, значение которого понятно даже животным.

Выжившему некуда бежать, ибо поверхность земли под его ногами кончается. Но он может прыгнуть… Да, это ему подходит.

Это по нему…

Как брошенный в зияющую пропасть свинцовый груз, падающий…

В самые пустые на свете руки.



Так быстро…

Проносятся мимо события, преображающие нас…

Так быстро.

Лицо, разрезанное, рассеченное на все выражения, на все лица.

Измученный взор, увлажнившиеся глаза.

Взгляд, обращенный на кого-то бегущего, как бежит сейчас он. Место, куда он может бесконечно стремиться, никогда его не достигнув…

Если не прыгнет.

Око постигло это, даже если женщине не удалось.



Ахкеймион видел тело дунианина примерно тридцатью локтями ниже, недвижимый клочок пропитавшейся алым кожи и ткани, распростершийся на битых камнях. Он задыхался. Это казалось невозможным… что существо столь пугающее… столь беспокоящее… может разбиться вот так вот запросто.

— Сейен милостивый! — вскричал он, отступая подальше от вызывающего дурноту края обрыва, — Я же говорил тебе. Я сказал тебе ничего ему не давать!

Мимара присела на колени рядом с краборуким мальчиком и, положив ладонь на его темя, прижала его ничего не выражавшее лицо к своей груди.

— Сказал кому? — огрызнулась она, яростно зыркнув на него. Эта способность — сначала охаять и тут же продолжить утешать кого-либо, стала ныне проявлением её раздражающего дарования.

Старый волшебник в гневе и бешенстве сгреб в кулак свою бороду. Что же случилось? Когда эта испорченная девчонка, эта бродяжка, успела стать Пророчицей Бивня?

Она начала раскачивать мальчика, продолжавшего безучастно взирать из ниоткуда в никуда.

Ахкеймион, тихо ругнувшись, отвернулся от её свирепого взора, понимая, с каким-то ужасом и внутренней дрожью, что тщетные попытки спорить с нею странным образом стали теперь столь же тщетными попытками спорить с Богом. Ему сейчас ничего не хотелось сильнее, чем воззвать к явственному противоречию между её нынешней скорбью по погибшему и тем, что она требовала от него всего несколько дней назад. Но всё, что он в действительности мог делать сейчас — так только закипать от злости…

И трястись.

Здравый смысл, как всегда, появился позднее. И с ним пришло удивление.

Око всегда было для него источником беспокойства — с тех самых пор, как он узнал о нём. Но теперь…

Теперь оно ужасало.

Речь шла о присущем ей знании. Он едва мог взглянуть на неё, чтобы не узреть в её взгляде факт своего проклятия, вялую опустошенность некой сущности, сокрушенной чувством вины и жалости к другому. Сравнивая её пренебрежение и смотрящую из её глаз истину, он понимал, что именно последнее в наибольшей степени лишало его мужества.

И ещё её суждению присуща была каменная недвижимость, бездонная убеждённость, которую он некогда приписал предстоящему материнству. Размышляя над этим, он пришел к выводу, что вместе с новообретенным страхом он обрёл также и некоторое преимущество. До того, как они добрались до Ишуаль, у него не было возможности оценить её поведение со стороны, и он, будучи вынужденным опираться лишь на собственное раздражение, позволял себе роскошь относить её непреклонность к обычному упрямству, или иному изъяну характера. Но то, с чем ему довелось столкнуться в последние несколько дней… Свершившееся безумие — ещё одно — дунианин, оказавшийся у них в попутчиках… лишь для того, чтобы расколоться, словно глиняный горшок, столкнувшийся со сталью Ока Судии… Дунианин! Сын самого Анасуримбора Келлхуса!

Око, сказал он ей, в холодной обречённости Кил-Ауджаса, взирающее с точки зрения Бога. Но он говорил всё это, не понимая подлинного значения слов.

Теперь же у него не было выбора. Он более не мог притворяться, считая себя не понимающим того, что каким-то непостижимым, безумным образом он — в буквальном смысле — путешествует рядом с Богом… с тем самым Суждением, что зрит его проклятие. Отныне, знал он, его на каждом шагу будет преследовать тень определённой ему кары.

— Знаешь ли ты почему? — спросил он Мимару после того, как они вновь начали спускаться, ведя за собой спотыкающегося, безмолвного мальчика.

— Почему он убил себя? — переспросила она, то ли притворяясь, что подыскивает место, куда ступить, то ли на самом деле испытывая подобные затруднения. Дитя, что она носила, ныне действительно сделало её огромной и неуклюжей, так что, невзирая даже на кирри, каждый шаг, особенно на спуске, давался ей нелегко.

Старый волшебник пробурчал что-то, долженствующее обозначать «да».

— Потому что этого потребовал Бог, — предположила она, спустя несколько мгновений, наполненных не столько размышлениями, сколько пыхтящими попытками спустится ещё на один шаг.

— Нет, — произнес он, — какие у него самого были на то причины?

Мимара, мельком взглянув на него, пожала плечами?

— А это имеет значение?

— Куда мы идём? — прервал их мальчик откуда-то сверху и сзади. Его шейский был слегка искажен картавым айнонским выговором, вечно сквозившим в речах Мимары.

— Туда, — кивнув в сторону севера, ответил пораженный колдун, задаваясь вопросом — что же на самом деле чувствовал сейчас этот дунианский ребенок, всего несколько страж назад ставший свидетелем гибели своего отца?

— Мир идёт прахом в той стороне, мальчик…

Последнее произнесённое слово повисло в воздухе, в то время как он пораженно уставился на что-то.

Мимара проследила за его хмурым взглядом до самой лазурной дымки, застилавшей горизонт.

Все трое застыли, осматриваясь в оцепенелом замешательстве. Леса Куниюрии вдруг отмело прочь от смятой, словно линия лишенных зубов дёсен, гряды Демуа — всю их зелень, намазанную поверх древней, нехоженой черноты. Минуло несколько сердцебиений, прежде чем Ахкеймион, чертыхаясь и проклиная подводящее его зрение, наворожил чародейскую Линзу. И тогда они увидели это — невозможность проступающую сквозь невозможность. Огромный шлейф, извергающий свои косматые внутренности наружу и вверх — выше, чем доставали вершины гор или дерзали проплывать облака…

Столб дыма, подобный тени смертельно ядовитой поганки, вознесшийся до свода небес и заслонивший собою саму чашу Мира.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Горы Демуа | Великая Ордалия | ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ Река Сурса