home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Позднее лето, 20 год Новой Империи (4132, Год Бивня), Уроккас

Чудовищный дымный шлейф, постепенно растворяясь в воздухе, стелился над морем.

Казалось, что сама Преисподняя объяла собой Даглиаш.

Саккарис, с пустыми и полными неверия глазами, встретил Пройаса на вершине Мантигола. Открывавшийся сверху вид напоминал сцену, вышитую на посвященном какому-нибудь героическому деянию гобелене: выжившие, измолотые последствиями свершившейся катастрофы, сокрушенные души, что могли бы ощутить себя увенчанными бессмертной славой, если бы не та цена, что им пришлось заплатить. Так всегда ведут себя люди после постигшего их бедствия, будь то проигранная битва, смерть близкого человека или что угодно другое, выбивающее течение их жизней из привычной, будничной колеи — пытаются общаться, если не словами, то взглядами или просто дыханием.

Отвернувшись от экзальт-магоса, Пройас взглянул на то, что представлялось кругами совершеннейшего изничтожения, чудовищными кольцами, выжженными на самих костях Уроккаса, и раскинувшимися по всей речной пойме. Там, где стояла ранее Даглиаш, пылала даже земля. Струи густого, вязкого дыма тянулись вверх, выглядя так, словно само Мироздание, перевернутое и выпотрошенное, оказалось подвешено в пепельном небе на собственных кишках. Земля вокруг клокочущей сердцевины бедствия была выжжена до такой степени, что превратилась в иссохшую известь и голый обсидиан. Первые, из хотя бы частично сохранившихся тел, виднелись на некотором расстоянии от этого жуткого места, будучи, казалось, лишь обугленными участками поверхности — чуть более, нежели просто отпечатками, оставшимися от сгоревших трупов, в которых можно было узнать чьи-то останки лишь потому, что они оказались в укрытиях — оврагах или низинках, забитых мертвецами, словно водосточные желоба гниющими листьями. Далее, в относительной близости от искрошенного подножия Олорега, он заметил и первых выживших — ползущих или скатывающихся по склонам, на которых в остальном не было заметно каких-либо признаков жизни…

Нагих людей, простирающих руки к небесам.

Пустоши Агонгореи тлели на противоположном берегу, дымясь как оставленные возле огня мокрые тряпки. Река Сурса несла свои темные воды, вливаясь в море чернильным пятном. Огромные кучи шранков, сбившись в нечто вроде плотов, образованных сцепившимися тушами, скользили по её поверхности, перекатываясь и сталкиваясь друг с другом, подобно грудам отбросов, плывущих по сточной канаве. Это зрелище, по крайней мере, способствовало тому, что мертвящая хватка одного из кулаков, сжимавших пройасову грудь, немного ослабла. Ордалия, конечно, сильно пострадала от чудовищной катастрофы, но полчищ шранков — всей их несметной Орды — более попросту не существовало.

Катаклизм.

Выжигающие глаза лучи света. Грохот, рвущий в клочья барабанные перепонки. Удары, превращающие тела могучих мужей в измятую плоть и кровавые брызги…

Катаклизм, указывающий людям на их подлинную — жалкую долю, свидетельствующий о том, что само биение их жизней есть следствие молчаливого попустительства сущностей намного более могущественных.

Если у Голготтерата есть столь грозное оружие или союзники, то какое значение могут иметь усилия и рвение обычных людей?

Пройас повернулся к побелевшим лицам, что окружали его. Его собственные тревога и уныние были столь же очевидны.

Казалось, никто не способен задать вопрос, который следовало задать.

— Кто-нибудь видел Его? — воззвал он, оглядывая всех присутствующих по очереди.

Никто не отвечал.

— Кто-нибудь! — вскричал он надломившимся голосом.

— Я-я видела… — запинаясь произнес женский голос, — Незадолго до того, — дрожащий, измученный взгляд, — как-как эт-то… это случилось.

Одна из свайальских ведьм, шатаясь, смотрела на него, одежды её сгорели, оставив вместо себя лишь хрупкие, высушенные обрывки, а роскошные некогда волосы превратились в опаленные космы.

Откуда-то ему было известно, что она не доживет до утра.

— Он-он… предупредил нас! Сказал нам…

Кашель скрутил её, алые, как маковый цвет, брызги оросили подбородок.

— А с тех пор? — рявкнул Пройас, переводя взгляд с одного лица на другое, — Видел ли Его кто-нибудь с тех… с тех пор… — Он поднял вялую руку, указывая на вздымающийся выше гор столб дыма за своей спиной.

Ни у кого из них не было слов, чтобы суметь описать то, свидетелями чему они стали.

Дышащая ужасом тишина. Кто-то, с краю собравшейся вокруг него небольшой толпы, вдруг разрыдался. Налетевший на вершину порыв ветра принес с собой вонь пепла и запах медной стружки.

Нет, прошептал внутри него тихий голос.

Пройас, покачнувшись, сделал неуверенный шаг в сторону, пытаясь восстановить равновесие, а затем и вовсе едва не упал в обморок от внезапно нахлынувшего головокружения. Приходить в себя ему не слишком хотелось. Желание отмахнуться от удерживающих его рук и отправится в недолгий полет было много сильнее. Упования. Народы. Кто-то — Саккарис? — схватил его за локоть и он почувствовал, как его собственная тяжесть настойчиво сопротивляется этой хватке, словно стремясь стать чем-то вроде мертвого груза. Но рука слишком крепко держала его — с невозможной и даже какой-то бездумной силой, как удерживает отец своего сына, уберегая его от опасности.

— Я здесь, — прошелестел чудный голос.

И Пройас поднял взгляд, воззрившись в возлюбленные очи своего Святого Аспект-Имератора.

Разрозненный хор голосов пронзил разверзшиеся вокруг него пропасти и расстояния — благодарность и облегчение хлынули наружу из утроб и легких. Краем глаза, Пройас видел как остальные падают ниц и одно, казалось длящееся вечно, сердцебиение он страстно жаждал лишь того же — присоединится к ним, упасть и возрыдать, выпустив наружу со слезами и плачем весь тот ужас, что безжалостными когтями сжимал его сердце.

Но Анасуримбор Келлхус повел речи лишь о пожравшем, казалось, весь мир колдовстве, не сколько обнимая, сколько поглощая истерзанную душу своего ученика…



Пройас, пришедший в себя в каком-то ином месте, где вокруг виднелись иные камни и иная земля, обнаружил, что сгорбившись, стоит на коленях над собственной блевотиной — сероватыми лужицами полупереваренного Мяса. Дрожа, он уселся на корточки. Когда тошнота улеглась, он взглянул вверх, смахнув с глаз слезы. Его Святой Аспект-Император стоял в нескольких шагах поодаль, спиной к нему, обозревая изничтоженные, искрошенные и почерневшие от огня уступы.

Он сплюнул, пытаясь избавиться от вкуса желчи во рту, и понял, что они находятся на одном из неустойчивых, осыпающихся отрогов Олорега.

— Великую и скорбную победу одержали мы в день сей, — провозгласил Келлхус, повернувшись к нему.

Пройас взирал на него без тени осмысленности.

— Но земля теперь загрязнена и заражена… — продолжил его Господин и Пророк, — проклята. Вири ответил, наконец, за вероломство своего короля, свершившееся в те, незапамятные дни.

Опершись ладонями о свои колени, он заставил себя встать прямо, в равной мере пытаясь удержать равновесие и борясь с остаточными позывами своего желудка.

— Пусть никто не посещает то место, — приказал Келлхус, — пусть никто не дышит воздухом, что приносит оттуда ветер. Держись севера, старый друг.

Келлхус стоял перед ним, его белые одеяния каким-то невозможным образом оставались безупречно чистыми, его шевелюра шелковистыми прядями развевалась по ветру. Позади него, омертвелой бездной разверзались просторы, курящиеся столбами смолистого дыма, покрытые пеплом, золой и бесчисленными трупами.

— Больных и ослепших необходимо отделить от прочих… как и тех, чья кожа изъязвлена. Тех, кого тошнит кровью. Тех, у кого выпали волосы… Все они тоже замараны.

Золотящийся пророческий ореол окутывал его руки.

— Ты понимаешь, Пройас?

Это казалось подлинным чудом.

— Минули месяцы… с тех пор как начались наши беседы… Ты меня понимаешь?

Они разделили общий, один на двоих безжизненный взгляд. В нём явственно слышалось грохочущее предчувствие новых ужасов, которым ещё лишь предстоит последовать.

— Ты нас оставляешь, — прохрипел Пройас.

Оставляешь меня.

Его Господин и Пророк кивнул, сминая свою бороду о грудь.

— Саубон мертв. — Мягко сказал Келлхус. — Теперь только ты один знаешь правду о том, что здесь в действительности происходит. Ты. Один.

Лицо Пройаса исказилось, на какое-то мгновение предательски, хоть и не в полной мере, отразив все бушующие в его душе чувства. Это было так странно — рыдать без слез и гримас.

— Но…

Больных и ослепших необходимо отделить от прочих…

— Я знаю — ты слаб. Знаю, что ты нуждаешься в божественном ручательстве и что твои муки будут длиться до тех пор, пока ты отрицаешь всё это. Но, вне зависимости от твоих стенаний, Пройас Больший остаётся сильным.

Ему хотелось разрыдаться, скинуть с себя тяжкий груз, терзающий душу, рухнуть к Его ногам и залить Его колени слезами, но вместо этого он стоял, распрямившийся и безучастный, каким-то образом и всё понимающий, и не способный постичь ничего…

Экзальт-генерал Великой Ордалии.

— Овладей ими, Пройас. Покори Воинство кнутом и мечом. Оседлай их страсти и вожделения, лепи и ваяй, как гончар ваяет из глины. Мясо шранков, что было съедено ими, превратило их рвение в ожившее пламя, унять и задобрить которое способны лишь жестокости и расправы…

Что это? О чем он говорит?

— Что-то необходимо есть… Ты меня понимаешь?

— Я-я думаю, что…

— Ты, Пройас! Ты остаешься один! Тебе придётся принимать решения, которые ни один из Уверовавших не смог бы принять.

В глазах короля Конрии сверкнули слезы, и он повернулся к своему Господину и Пророку, лишь для того, чтобы обнаружить, что место, где тот стоял, уже опустело. Святого Аспект-Императора Трех Морей больше не было здесь.

Пройасу пришлось спускаться с горы в одиночестве… Ещё одна нагая душа, бредущая куда-то, волоча ноги и спотыкаясь.



Известие распространялось. Но того простого факта, что Пройас сумел захватить инициативу, и, как всем казалось, действительно знал, что именно нужно делать, хватило, чтобы обеспечить всеобщее повиновение. Он запретил даже приближаться к Антарегу. Он поручил организовать огромный лазарет со стороны южных склонов Уроккаса и издал приказ, запрещающий любому ослепшему, обгоревшему или пострадавшему любым иным образом, покидать его пределы. Оставшаяся часть Ордалии той же ночью походным порядком отправилась прочь, иногда обходя, а иногда перебираясь прямо через спаленные дочерна тела, запекшиеся на выбитых зубах Олорега. Он отправил вперед множество адептов Завета и свайальских ведьм, приказав им сотворить по ходу движения войска Стержни Небес, дабы осветить дорогу Ордалии. У тех болящих, что оставались в раскинувшемся вдоль побережья лагере, вид уходящего войска не вызвал поначалу ни малейшего страха: это были их братья, двигающиеся колоннами у оснований разбросанных то тут, то там сверкающих столбов, их соратники, заполнившие своими рядами склоны горы, толпящиеся и спешащие присоединиться к всадникам Ордалии на равнинах Эренго.

Они бросают нас! Оказалось, однако, что достаточно единственному человеку поднять голос, чтобы озвученный страх немедленно стал страхом всеобщим. Они видели, что те, кто пострадал от настигшей их хвори более остальных, по прошествии нескольких часов были поглощены ею без остатка — их волосы выпали, а кожа сгнила, обнажив внутренности, превратившиеся в малинового цвета мясной бульон. Они были прокляты. Им пришлось пережить многое, но теперь они отчаялись. Им довелось взглянуть в дьявольский лик самой Преисподней… и посему не дано жить далее.

Жижа, называли они сей недуг, ибо и в самом деле казалось, что плоть их гнила и внутри и снаружи. Агония их была жалкой и мучительной, хотя над огромным лазаретом по большей части царила странная тишина. У них не было иной еды, кроме шранчьего мяса, которое они поглощали сырым. Не было укрытий или даже одеял, не было лекарей — у них оставалась только их вера, да ничтожные клочки выжженной земли, до предела забитые болящими душами.

Люди, чувствовавшие себя получше, озаботились тем, чтобы очистить место вокруг себя от бесчисленных дохлых шранков, в то время как многие из наиболее пострадавших просто заползали на сплетенные тела, создавая себе ложа из трупов. Болящие из кастовой знати старались держаться вместе, в то время как пораженные той же хворью адепты Школ подвешивали над собою колдовские огни. Ослепшие, но в остальном здоровые, образовывали пары с больными, но зрячими, и вскоре мертвые шранки, сминаясь и кувыркаясь, настоящим дождем посыпались с уступов и склонов.

Так трудились они, в то время как их братья устремлялись прочь.

Хога Хогрим, Уверовавший король Сё-Тидонна счел деянием своевременным и добродетельным принять на себя командование этим импровизированным воинством. Это был такой же захват власти как и любой другой с приведением к присяге потенциальных соперников под угрозой меча. Более дюжины воспротивившихся было убито и сброшено со скал вместе со шранками. Большинство, тем не менее, приняло этот внезапный переворот, полагая, что всё само собой разрешится с неизбежным возвращением их Господина и Пророка. Все оставшиеся в живых, и болящие и прочие, к этому времени уже именовали случившееся Великим Ожогом. Зная, как может сплотить людей общая принадлежность, Хогрим предложил своим вассалам именовать единым тождеством также и все эти жмущиеся друг к другу и простершиеся на земле толпы, и тогда десятки долгобородых тидонцев поплелись по стонущим склонам и безмолвным берегам, возглашая, что они суть Обожженные.

И той ночью родилась вторая Ордалия, воинство, состоявшее из тех, кто едва мог надеяться пережить следующий день, не говоря уж о том, чтобы спастись. Чёрные тучи, уступами громоздившиеся друг на друга, заполнили северо-западный горизонт, и наиболее хворые, те, кто харкал и блевал кровью, лежали, взирая в оцепенелом изумлении на то, как темнеющие в небе гиганты одно за другим глотают созвездия. Облачный фронт вскоре навис над утёсами Уроккаса низким, колышущимся пологом. Ливень не заставил себя долго ждать.

Люди исходили испариной и тряслись. Некоторые возопили и возрадовались, в то время как прочие лишь склонили головы, слишком изнемогшие под грузом своих многочисленных и тяжких скорбей. Некоторые из болящих, расположившихся вдоль берега моря, разрыдались от облегчения, думая что дождь сможет очистить их, а потерявшие кожу визжали и выли, корчась в агонии. Дождевые капли жгли их как кислота. Могучие потоки мчались по склонам, заливая ущелья и теснины, смывая вниз кувыркающиеся трупы, окрашивая неспокойное море в цвет чёрного пепла. На берегу царили грязь и страдания. Рты мертвецов полнились водой, будто чашки.

Следующим утром как на возвышенностях, так и в низинах, воцарилось жуткое безмолвие. Даже плеск и шелест морских волн были едва слышны. Стылые утренние туманы опускались на вершины гор, стекали по склонам ущелий, повсеместно открывая взору чудовищное сочетание, безумный союз разрушения и смерти. Мертвецы торчали на гребнях скал, устилали склоны, скрючив свои оцепеневшие конечности и, будто живые, скалились застывшими на лицах ухмылками. Вороны и чайки устроили грандиозный пир, белые перья смешались с черными, давняя вражда оказалась отброшена и забыта, ибо на сей раз им достался по-настоящему щедрый дар. Пустые перевалы Олорега чернели, укрытые глубокими утренними тенями. Безлюдные высоты и бесплодные вершины простерлись под пустыми небесами.

Лишь немногие из Обожженных удивились, ибо, подобно всем цивилизованным людям, они прожили всю свою жизнь бок о бок с многочисленными поветриями. Заболевших всегда бросали, предоставляя их собственной судьбе. Это было обычным решением.

Посему они просто сидели в исполненном достоинства смирении, слишком страдая от своих хворей, чтобы позволить себе ещё и мучиться мыслями о бедственном положении, в котором очутились. Они старались делать лишь неглубокие вдохи, постоянно готовые к вспышке боли. Они выблёвывали собственные потроха. Они задыхались от мук. Некоторые препирались друг с другом, некоторые изрыгали изощренные злословия или проклятия, но большинство лишь молча взирало на море, дивясь тому сколь необъятные дали простерлись ныне между ними и их близкими. Ослепленные Великим Ожогом принюхивались и вслушивались, поражаясь, что могут ощутить то, как напоён влагой воздух и на вкус разобрать чиста ли или грязна вода, которую они пьют, что простёршиеся перед ними уступы и скалы можно услышать, уловив сквозь мерный рокот плещущегося ниже прибоя звук чьего-то падения. Они поднимали лица, обращая их к приходящему с востока теплу, и дивились тому, что могут видеть собственной кожей, ибо невозможно по-настоящему ослепнуть, если речь идет о солнце — до тех пор, пока ты вообще способен хоть что-то чувствовать.

Некоторые рыдали.

И все, до единого понимали, что их тяжкий труд подошел к концу.

Сибавул Вака просидел недвижимо всю ночь и всё утро, его кожа сочилась кровью, свои льняные волосы он выдергивал из головы прядь за прядью, а ветер носил их над морем как паутину. Когда Пройас со свитой появились вдруг на перевалах Олорега, он повернул голову, наблюдая за тем, как экзальт-генерал спускается с горы, чтобы встретится с королем Хогримом, самопровозглашенным владыкой Обожженных. Не говоря ни слова, Сибавул встал и прошествовал вдоль скал, взгляд его был прикован к неопределенной точке где-то на западе. Его выжившие родичи последовали за ним, следом потянулись другие — души, вдруг освободившиеся от оцепенения обреченности. Вскоре на ногах уже стояли огромные зачумленные людские массы, поднявшиеся не из любопытства или тревоги или даже чувства долга, но лишь потому, что их братья тоже стояли, тоже куда-то шли, спотыкаясь…

Ибо они тоже были Обожженными.

Сибавул держал свой путь вниз, на заваленное телами побережье, по всей видимости даже не осознавая, что за ним следуют тысячи. Если бы море сейчас хоть в малой степени, по своему обыкновению, бушевало, путь его оказался бы перекрытым, но оно оставалось необычайно безмятежным, достаточно спокойным для того, чтобы стала видимой поблескивающая фиолетовыми и желтыми разводами, расползающаяся по поверхности пленка жира, источаемого неисчислимыми трупами. Он брел на восток прямо сквозь неглубокую воду, создавая на ней своим движением маслянистые узоры, образы, напоминающие карты каких-то ещё не познанных миров, изменчивые береговые линии, что изгибаясь исчезали в хаосе и небытии.

И все, кто был способен ходить — около двадцати тысяч терзающихся муками душ, с трудом передвигая ноги, шли за ним следом.

Ряды плавающих в воде мертвецов поднимались и опускались в ритме дыхания безмятежно спящего ребенка. Накатывающие волны, плескаясь и чавкая, лизали вздымающиеся скалы. Великий ожог расколол выходящие к морю склоны Антарега, воздвигнув простершиеся поперек прибоя насыпи из обломков и щебня. Сибавул пробирался меж их чудовищными, раздробленными телами, кажущийся каким-то карликом, крадущимся мимо каменных клыков, возвышающихся над ним как момемнские башни. По-прежнему глядя на запад, он не отрывал взора от каменных бедер Уроккаса, крутыми обрывами упирающихся в устье реки Сурса.

И все, способные двигаться, следовали за ним гигантской, барахтающейся в волнах колонной.

Какое-то время он неподвижно стоял у речного устья, взирая на медленно вращающиеся плоты из шранчьих трупов, простёршиеся до противоположного берега, где раскинулась Агонгорея… Поля Ужаса. Всё больше и больше Обожженых выбирались позади него на усыпанный галькой берег, становясь сборищем призрачным и ужасающим, почерневшим от ожогов, насквозь промокшим от морской воды, что стекая с их тел, собиралась в алые лужицы. Никогда ещё не видел мир воинства более жалкого: люди с висящей пластами кожей, с сочащимися гноем язвами и ожогами, с голыми задами, измазанными засохшим дерьмом и кровью. Их выпадающие волосы уносил прочь ветерок, создавая над морем пелену, сотканную из черных и золотистых нитей.

Не менее сотни человек пало и умерло в ходе последовавшего далее бдения. Никто из них не имел ни малейшего понятия о том, что они тут делают, они знали лишь, что поступают правильно — делают именно то, что требуется. Солнце уже опустилось со своей высшей точки, приблизившись к линии горизонта в достаточной мере, чтобы светить прямо в опустошенные очи кепалорского князя-вождя. И тут Обожженные удивленно воззрились на мертвецов, заметив, как только что вынесенные в море трупы, тащит назад к устью реки, в то время как новые тела, плывущие по течению, всё продолжают прибывать, проталкиваясь и устремляясь на юг. Начался прилив, пронеслось средь них невнятное бормотание. Приливы, благодаря которым Нелеост сделался в свое время солёным, с незапамятных времен застопоривали течение Сурсы. Так произошло и сейчас. Речные воды сделались мутными и вязкими от разлагающейся плоти.

Всё больше и больше шранчьих тел, скомканных и перепутанных, выкатывалось из морских глубин, образовав в итоге чудовищную тарелку, перекрывшую всё устье реки. Кое-где, в этом изгибающемся, покачивающемся на волнах сплетении, виднелись блестящие волосы. Сибавул Вака ступил на полузатопленные тела. Он шатался и спотыкался, словно только что начавший ходить карапуз, но, тем не менее, пересекал огромное, мертвенно-бледное поле, разгоняя своими шагами тучи мух, разлетавшихся словно ил и песок под ногами человека, ступающего по речному дну.

Люди рыдали, наблюдая сё мрачное чудо.

И следовали за ним.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ Река Сурса | Великая Ордалия | ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ Момемн