home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Середина осени, 20 год Новой Империи (4132 Год Бивня), Момемн

Честь пробудить ото сна Благословенную императрицу Трех Морей досталась дряхлому Нгарау, великому сенешалю. Однако, мамочка прогнала мешколицего евнуха, вместо этого решив понежится в кроватке со своим маленьким мальчиком. И теперь он лежал в её объятиях, притворяясь спящим, прижимаясь спинкой к нежному теплу её груди, и исподтишка рассматривал пастельные пятна, разбегающиеся по украшенным фресками стенам, — отсветы утреннего солнца. Он не уставал удивляться тому, как его душа могла плыть и парить в её объятиях — соединенная с ней, но невесомая и безмятежная.

Кельмомас знал, что она не считает себя хорошей матерью. Она вообще не считала себя хорошей хоть в каком-то смысле — столь длинными и стылыми были тени её прошлого. Но страх потерять своего, претерпевшего столько страданий сына (ибо как мог он не пострадать, после всего, что выпало на его долю), терзал её как ничто другое. Он безошибочно определял все эти материнские страхи и опасения, всякий раз смягчал их и всегда обращал себе на пользу. Он частенько жаловался на голод, одиночество или грусть, рассчитывая вызвать у неё чувство вины и желание всячески потворствовать ему.

Она была слишком слаба, чтобы быть хорошей матерью, слишком отвлечена другими заботами. Они оба знали это.

Она могла лишь приласкать его после… после всего.

Он столь часто играл в брошенного ребенка, что теперь ему иногда приходилось прилагать усилия, чтобы не делать этого. Уже не раз он ловил себя на том, что желая на самом деле удрать и заняться своими делами, он всё равно продолжал играть на её чувстве вины, рассчитывая, что обязанности в любом случае вынудят маму покинуть его. Но иногда страх за её драгоценного сыночка был столь силен, что отодвигал прочь все прочие тревоги. Гори они все огнём, — однажды сказала она ему, как-то особенно свирепо сверкнув очами. Сегодня случилось как раз такое утро.

Ему нужно было вновь следить за нариндаром, не потому что он по прежнему верил, что Четырехрогий Брат заботится о его безопасности, но просто потому, что ему необходимо было видеть… то, чего он не понимал.

Что случилось, то случилось, — полагал он.

Раньше он легко добивался для себя раздолья, сделав вид, что из него случайно вырвались злобные или язвительные слова, прекрасно зная при этом что её крики или шлепки, стоит грозе миновать, вознаградят его возможностью творить всё что ему вздумается, — удрать куда ему будет угодно, терзать её снова или насладиться комичной пропастью её раскаяния. Считалось, что маленькие мальчики должны быть капризными и обидчивыми и он, играя в идеального сыночка, никогда не упускал это из виду. Это был главный урок, полученный им от Мимары, до того как он, наконец, оттолкнул её: самые испорченные дети бывают и самыми любимыми.

Но после того, как Телли заявилась к нему со своими угрозами, налет учтивости отравлял все его речи. Теперь он опасался противоречить маме как раньше, страшась что его проклятая сестра раскроет его тайны. Ибо знание, что её возлюбленный сыночек, как и её муж, владеет Силой, которую она считала проклятой и бесчеловечной, вне всяких сомнений сокрушило бы её.

Так что теперь ему приходилось играть, мирясь с её порывами и делая с ними лишь то, что ему удавалось. Он лежал, погрузившись в её тепло и суетное обожание, дремал в безмятежности, присущей скорее нерожденному дитя, нежился в жаре двух тел, делящих одну и ту же постель. И всё же, ему всё больше казалось, что он может ощущать присутствие Четырехрогого Брата где-то внизу. Почуять его подобно копошащейся на задворках сознания крысе. Она поцеловала его в ушко, прошептав, что уже утро. Подняла обнявшую его руку, убрав её в сторону, чтобы тщательнее рассмотреть его. Матери склонны оглядывать детей с тем же, лишенным и тени сомнений, собственническим чувством, с каким осматривают своё тело. Он, наконец, повернулся к ней, мельком удивившись бледности её кожи, за исключением загорелых рук.

— Так вот как ты проводишь время, — прошептала он с притворным осуждением, — имперский принц, ковыряющийся в саду…

Тут и он заметил под своими ногтями темные полумесяцы, следы въевшейся грязи. Он не знал почему, но его беспокоила её наблюдательность, и он регулярно натирался землёй, дабы убедить её в том, что играет в саду.

— Это же весело, мама.

— И ты, смотрю, вовсю веселишься… — возвысился её голос, лишь для того, чтобы тут же угаснуть. Отзвуки унеслись папирусными листами, сметенными прочь всё еще теплым менеанорским бризом. Она резко распрямилась, позвав своих личных рабынь.

Вскоре Кельмомас, надувшись, уже лежал в бронзовой ванне, выслушивая увещевания матери о бесчисленных достоинствах чистоты. Вода почти сразу посерела от покрывавшей его грязи и всё же он погрузился в неё поглубже, поскольку воздух был довольно прохладным. Что за болваны додумались поставить ванну на площадке прямо перед открытой всем ветрам галереей, — проворчал он. Осень же. Мать, шутя и обхаживая его, опустилась рядом с ним на колени, подложив под них небольшую подушку. Она прогнала рабов, надеясь, как он знал, отыскать в ритуале купания некую видимость нормальных отношений между матерью и ребенком.

Телиопа заявилась сразу после того, как мать намочила его волосы. Её невообразимый, кружевной наряд противно мельтешил и противно шуршал. Она остановилась на пороге раздутым шаром серой и фиолетовой ткани, её прическа, представлявшая собой запутанный ореол льняных волос, была хаотично заколота безвкусными брошами. Её башка, подумал мальчик, сегодня выглядит как-то особенно буйно.

Если она и придала какое-то значение его присутствию, то ничем не выдала этого.

— Генерал Иксаул, — произнесла болезненная тень, — Он-он, прибыл, мать.

Мама уже поднималась, вытирая руки.

— Хорошо, — отозвалась она, её голос и манеры преобразились, — Я пока приготовлюсь, а Телли поможет тебе домыться, — сказала она в ответ на его вопрошающий взгляд.

— Нееет! — запротестовал он, но мама уже стремительно шагала мимо его сестры, призывая рабов и спеша переодеться.

Весь мокрый, он неподвижно сидел, взирая на приближающуюся сестру сквозь облака пара.

— Иксаул привел из Галеота Двадцать Девятую, — объяснила она, опускаясь коленями на мамину подушку. Ей пришлось смять обширный кринолин своего платья о поблескивающий край ванны, и, хотя на то, чтобы сшить его, ей явно потребовалось немало усилий, казалось, что её это ничуть не обеспокоило.

Он мог лишь молча смотреть на неё.

Не здесь, — предупреждающе молвил его тайный голос, — Где угодно, только не здесь.

Но однажды она должна сдохнуть!

— Судя по всему, ты раздумываешь, как бы ловчее прикончить меня, — молвила его бледная сестра, тщательно осматривая баночки с мылом и ароматическими маслами, расставленные на полу, рядом с ванной, — едва ли ты думаешь сейчас о чём-то ещё.

— С чего ты взя…? — запротестовал было он, но поперхнулся водой, безжалостно вылитой ему на голову.

— Мне нет-нет дела — продолжала она, опрокидывая ему на темя плошку мыла с ароматом апельсина, — до того, о чём ты думаешь или что делаешь.

Она начала намыливать ему голову. Её пальцы не были ни жестокими, ни ласковыми — они просто делали своё дело.

— А я и забыл, — ответил он, выражая негодование каждым кивком свой, натираемой ароматной пеной, головы, — что тебе ни до чего нет дела.

Её пальцы прошлись от его лба, через темя до затылка, пощипывая ногтями кожу.

— У меня много-много дел и забот. Но, как и у нашего отца, мои заботы скользят сквозь меня и не оставляют следов на снегу.

Она собрала его волосы на затылке, отжала их, а затем прошлась пальцами вперед, на этот раз двигаясь по бокам, вдоль висков.

— Инрилатас мог заставить тебя плакать, — напомнил Кельмомас.

Её пальцы остановились. Какая-то судорога прошла по её вялому, апатичному лицу.

— Удивлена, что ты помнишь это.

Перестав заниматься его волосами, она повернулась к приготовленным мамой моющим принадлежностям.

— Я помню.

Она взяла и смочила водой небольшую розовую губку и, воспользовавшись пеной с его головы, начала намыливать его лицо нежными, даже ласковыми мазками.

— Инрилатас был-был сильнейшим из нас, — произнесла она, судорожно моргнув — и самым-самым жестоким.

— Сильнее меня?

— Намного.

Лживая сучка!

— Как это?

— Он видел чересчур глубоко.

— Чересчур глубоко, — повторил мальчик, — это как?

Телиопа пожала плечами.

— Чем больше ты узнаёшь чью-то душу-душу, тем меньше она для тебя становится. Для Инрилатаса мы-мы все были чуть более, чем ползающими вокруг-вокруг него слепыми-слепыми букашками. До тех пор, пока мы слепы — в этой слепоте и наша душа и наш мир-мир остаются целостными. Невредимыми. Но, как только мы прозреваем, мы видим и то, что и мы сами — не более чем букашки.

Кельмомас непонимающе посмотрел на неё.

— Чем больше узнаешь о чем-то, — сказал он, нахмурив брови, — тем реальнее оно становится.

— Лишь если оно с самого начала было реальным.

— Пфф, — насмешливо фыркнул он.

— И, тем не менее, ты занимаешься ровно тем же, чем занимался он.

— Это чем?

— Делаешь себе игрушки из человеческих душ.

От силы пришедшего вдруг прозрения у мальчика перехватило дыхание.

— Так вот, что сделал Инрилатас? Сделал из тебя свою игрушку?

— Даже сейчас-сейчас, — молвила она со своим треклятым заиканием, — ты-ты пытаешься заниматься всё тем же.

— Так ведь и я тоже букашка!

Она помолчала, водя губкой по его подбородку. Вода начала остывать.

— Букашка, поедающая других букашек.

Он обдумывал эти слова, пока она намыливала ему шею и горло, особенно усердно работая губкой между ключицами.

Ему показалось прекрасным и даже в чем-то эпическим, что брат и сестра могли вот так обсудить основания, по которым один собирался убить другую… всё это было похоже на какую-то притчу из Хроник Бивня.

— Почему он называл тебя шранка? — внезапно спросил он.

Её лицо опять исказилось, будто сведенное судорогой.

Кельмомас довольно ухмыльнулся, когда она промолчала. Тут была лишь одна букашка. Нету следов на снегу — ага?

— Потому что я всегда была-была слишком тощей.

Она лжет… — сказал голос.

Да, братец, я знаю…

Имперский принц отодвинул от себя её запястье, чтобы всмотреться в её глаза. Казалось удивительным находиться настолько близко от её ненавистного лица, чтобы иметь возможность разглядеть брызги веснушек, розовую кромку её век, прикус зубов. Он всегда полагал, что в те времена лишь открылось нечто, что с ней сделали. Что его брат как-то сломал её… Но, теперь ему казалось, что он может вспомнить всё произошедшее гораздо яснее…

Её рыдания.

— И сколько раз? — спросил он её.

Вялое, отстраненное моргание.

— До тех пор, пока отец не запер его.

Мертвящий холод проник в её голос.

— А мама?

— Что мама?

— Она когда-нибудь узнала?

Щебетание капающей с его волос воды.

— Однажды она подслушала его. Она была-была в ярости…

Сестра подняла губку, но он раздраженно отстранился.

— Она… она была единственной, кто никогда-никогда не боялся Инрилатаса, — произнесла Телиопа.

Но теперь он мог видеть всё с абсолютной ясностью.

— Она так и не узнала, — заключил Кельмомас.

Её голова качнулась, так, словно она тихонько икнула. Три раза подряд.

— Инрилатас… — продолжал он, наблюдая за тем как всё больше белеет её лицо.

— Что-что?

— Он соблазнил тебя? — усмехнулся он. Он видел что делают взрослые, когда бурлит их кровь. — Или взял силой?

Теперь она казалась полностью опустошенной.

— Мы дуниане, — пробормотала она.

Юный имперский принц хихикнул, задрожав от восторга. Наклонившись вперед, он прижался своею влажной щекой к её щеке и, с тем же подхрюкиванием, что он слышал не так уж давно от своего старшего брата, прошептал ей на ушко:

— Шранка…

От неё пахло скисшим молоком.

— Шранка…

Внезапно, вода и мыло потекли ему в глотку. Отплевываясь и протирая яростно пылающие глаза, он едва успел увидеть бегство Телиопы — лишь тени и мелькающий кринолин. Он не пытался окликнуть её…

Она оставила на снегу целую уйму следов.

Кельмомас с головой погрузился в обволакивающее тепло, смывая мыло с лица и волос. Он знал, что почти наверняка приговорил себя, но всё равно ликовал, безмолвно торжествуя.

Страх всегда медлил, проникая в его душу, туда, где его воля была слабее, а сердце сильнее всего.

А ведь нужно немалое искусство, чтобы заставить разрыдаться Анасуримбора.



Иссирала не было в его покоях.

Его ликование оказалось кратким. Охваченный чудовищной паникой, он выскочил из ванны и, не вытираясь одевшись, мокрым прокрался в ветвящиеся глубины укутанного тенями дворца, оставляя на своем пути влажные следы. Никогда раньше, казалось ему, он не испытывал подобного ужаса и не вёл внутри себя столь злобных споров, наполненных взаимными обвинениями.

Болван! Ты же убил нас! Убил нас!

Но ты ведь играл вместе со мной. Разделил всё веселье!

Однако, обнаружив покои нариндара опустевшими, он почувствовал, что его маленькое сердце буквально остановилось. Довольно долго он так и лежал ничком на железной вентиляционной решетке, опустошенный и изнуренный, не способный даже думать, и лишь молча взирал на затененный угол, где нариндару положено было… дышать. В эти первые мгновения, мысль о том, что Ухмыляющийся Бог незримо движется где-то во тьме, просто переполнила чашу его сознания, парализовав все иные помыслы.

Какова вероятность что всё это было лишь случайностью? Совпадение ли, что нариндар исчез сразу после того, как он вывел из себя и спровоцировал Телли — женщину, державшую в своих костлявых руках его погибель? Неужели этот невероятный человек просто слонялся по залам дворца по каким-то другим своим непостижимым делам? Или… или всё это уже свершилось?… И его вновь переиграли. Да и как бы мог он быть ещё свободнее, будучи уже свободным, да ещё и обреченным вторить воспоминаниям проклятого Бога! Решать что-либо само по себе было деянием — тянешь ли ты за ниточки, чтобы распутать клубок, или втыкаешь вертела в чьи-то слезные протоки! Но каждая его мысль, мельчайшее движение его души уже становились свершившимся фактом, а это означало, что на самом деле он сам никогда, ничего не решал! Всякий раз! Что означало…

Он задохнулся от невыносимой безнадежности этой загадки, превратившейся в безнадежность его нынешнего положения, в невозможность найти выход из тупика, в котором оказался.

Какое-то время он тихонько проплакал. Даже окажись кто-нибудь в покоях Иссирала, он услышал бы лишь неразборчивые причитания, прерываемые недалекими, слабыми всхлипами.

Он лежал неподвижно как куль.

Как? — хныкал его брат-близнец. — Как ты мог быть таким идиотом?

Это всё она виновата!

Должно быть что-то…

Ничего! Почему до тебя не доходит?

Князь Ненависти! Айокли на нас охотится!

Его скрутил ужас.

Тогда пусть он найдет нас! — с разгорающейся свирепостью решил Кельмомас.

И он снова помчался сквозь наполненный тенями дворец, лицо его пылало, его туника прилипла к телу как вторая кожа. Беспримерная, ни с чем несравнимая ярость оживляла его, заставляла нестись сквозь тени и тьму, искажала его лицо маской дикой свирепости.

Это был его дом!

Его дом!

Он скорее сдохнет, чем будет дрожать от страха в его стенах.

Он промчался сквозь узкие щели, высокие колодцы и изогнутые тоннели, как мартышка вскарабкался по стене Аппараториума обратно на устремленную к небу твердыню Верхнего дворца. Он уже почти что был в своей спальне, когда всеохватывающие подозрения заставили его посмотреть на вещи более трезво. Ему потребовалось лишь спросить себя самого — а где юного имперского принца должны будут обнаружить мёртвым — чтобы начать догадываться и о том, где, скорее всего, должно свершиться его убийство. Ведь так много баллад и историй, сложено о том, как отпрысков королей и императоров находили задушенными в их собственных кроватках. Или ему лишь казалось что много…

И, словно удар топором, эта мысль рассекла его надвое. Разъяренный бык внутри него продолжал рваться вперед, но маленький мальчик уже хныкал и сжимался от вернувшегося страха. Горловина тоннеля сузилась, заставив его встать на колени. Продвижение вперед, вновь овладевшее его непостоянными помыслами, стало настоящим кошмаром, испытанием для его ладоней. Он уже видел отблеск бронзовой решетки на кирпичной кладке там впереди, и ему казалось одновременно и странным и само собой разумеющимся, что его комната окажется пустой и наполненной солнечным светом. Его горло и легкие горели огнем. Страх заставил его осторожно ползти вперед, бормоча безмолвные, не обращенные к какому-либо конкретному Богу, молитвы…

Ну пожалуйста, — прошептал его брат-близнец.

Пожалуйста…

Жизнь редко дарит нам роскошь шпионить за нашими ужасами. Обычно они застают нас врасплох, сбивают нас с толку, ошеломляют, а затем либо сокрушают нас в пыль, либо оставляют невредимыми, следуя велениям нашего рока. Дыхание теснилось в его груди, ищущий выхода воздух острым ножом вонзался в горло. Анасуримбор Кельмомас подкрался к поблескивающей решетке… осторожно заглянул за её край — наподобие того, как менее божественные, но тоже испуганные детишки обычно выглядывают из-под одеяла. Он был настолько убежден в том, что увидит нариндара в своей комнате, что тут же сумел в равной мере внушить себе, что никого там быть не может, что всё это лишь дурацкое совпадение, а он лишь маленький, глупенький мальчик, навоображавший себе невесть что. Все привычные особенности и атрибуты его комнаты подверглись тщательному беззвучному осмотру, мраморные стены — белые с темными прожилками, розовый порфир отделки и украшений, роскошная кровать, скачущие тигры, вышитые на алом ковре, расставленная по углам мебель, незапертый балкон…

Нет.

Имперский принц взирал, затаив дыхание и совершенно оцепенев от ужаса…

Его глаза вылезли из орбит. Иссирал стоял посреди его комнаты, как всегда недвижимый, какой-то дикий и примитивный в своей почти абсолютной наготе, смотрящий, не мигая, через просторный вестибюль в сторону закрытой двери. Мочки его ушей казались каплями крови — столь красными они были. Само Творение содрогнулось, громыхая как близящаяся гроза.

Нет-нет-нет-нет! — невнятно бормотал его брат-близнец.

Четырехрогий Брат. Ухмыляющийся Бог. Князь Ненависти.

Айокли стоял в кельмомасовой комнате, ожидая его возвращения…

Не считая того, что он как раз сейчас сам наблюдал за Ним.

Эта несуразность ограничила его ужас.

Всё, что ему нужно… просто уйти… и никогда не возвращаться в свою комнату…

А ещё лучше поднять тревогу и послать сюда Столпов и инкаусти, сказав им, что нариндар оказался без разрешения в его покоях. пробрался… проник…

Но как всё может быть настолько просто? Как быть с Безупречной Благодатью?

Как может ребенок противопоставить что-либо вторжению Бога?

Нет. Тут есть какая-то хитрость, какая-то уловка…

Должна быть!

Но… Но…

Он услышал щелчок дверного замка и скрип нижнего шарнира, говорящий о том, что створка распахнулась. Этот звук вырвал из его груди сердце.

Нариндар продолжал смотреть вперед как и прежде, взгляд его, казалось, лишь случайно наткнулся на вошедшего — так же, как рука случайно натыкается на катящееся по столу яблоко. Мальчику достаточно было услышать шуршание кружев, чтобы понять кого принесло.

Телиопа.

Она появилась внизу сиянием шелка, сверкающим, особенно в сравнении с безмолвно наблюдающим за ней убийцей, видением. Его сестра смотрела на Иссирала без малейших признаков страха и вполне могла бы владеть ситуацией, не будь рядом с ней человека, источающего столь чудовищный ужас. Несмотря на мокрые пятна, по-прежнему видневшиеся на её талии, не было заметно никаких признаков того, что не более стражи назад она бежала от него в слезах. Она просто разглядывала нариндара с явным любопытством…

И производила впечатление человека, достаточно опасного, чтобы позволить себе это.

Юный имперский принц, замерев без движения, наблюдал за ними.

— Я должна знать-знать о том, что ты меня ждешь? — поинтересовалась она своим обычным тоном.

— Да, — ответил нариндар.

Его голос был одновременно и обыденным и сверхъестественным… как у отца.

— И что же, ты решил, что сумеешь, положившись на свои способности, одолеть Анасуримбора?

Почти обнаженный человек покачал головой.

— В том, что я делаю нет никаких способностей.

Пауза, краткая, но более чем достаточная. Мальчик видел как потускнел, а потом вновь обрел ясность взор Телиопы, когда она скользнула в вероятностный Транс, а затем вышла из него.

— Потому что способностей вообще ни у кого не бывает, — молвила она.

Голубоватый свет, лившийся из-за двери, заострил его черты, сделав его каменную недвижимость ещё более непроницаемой.

— Я умру? — спросила Телли.

— Даже сейчас я вижу это.

Странный жест, которым он будто поместил что-то в точку, на которую указывал, напомнил Кельмомасу древние шайгекские гравюры.

Его сестра подобрала юбки и взглянула себе под ноги — туда, куда указал убийца. Сердце мальчика заколотилось. Телли!

— И что, я уже мертвец?

Отодвинься!

— Кем же ещё тебе быть?

Отодвинься, Телли! Сойди с этого места!

— А ты-ты? Кто же ты?

— Просто тот, кто был здесь, когда это случилось.

Впоследствии он решил, что это началось мгновением раньше, когда они ещё разговаривали. Нечто вроде надувшегося пузыря… поддавшегося острию ножа и лопнувшего.

Предвечный молот ударил из под земли, казалось, сразу по всему лику Творения. Мальчика тряхнуло, он свернулся как подброшенная в воздух змея. Всё вокруг ревело и шаталось. Иссирал опустился, припав к лону подземной бури. Рядом с ним, как упавшие занавески, рушились вниз пласты кирпичной кладки. Телиопа, беспокойно оглядываясь, запнулась, а затем исчезла в каменном крошеве и облаках пыли.

Обхвативший руками голову Кельмомас услышал громкий треск огромных балок.

А затем земля успокоилась.

Он держался за голову до тех пор пока рев не утих, сменившись гулом и легким свистом.

Когда он, наконец, осмелился оглядеться — всё вокруг было заполнено сероватым, пыльным сумраком — он видел только, что и сама решетка и та часть стены, где она была установлена, обрушились. Он закашлялся и взмахнул руками, осознав что лежит на краю провала, в который упала его кровать, теперь оказавшаяся этажом ниже. Нариндара нигде не было видно, хотя та часть пола, где он стоял, осталась целой. Он слышал, как кто-то громко возглашал раз за разом то ли славословия, то ли молитвы. Слышал в отдалении крики тех, кто пытался восстановить подобие порядка.

Отрывистый женский вопль пробился откуда-то снизу, пронзив Священный Предел.

Анасуримбор Кельмомас спустился вниз на усыпанный обломками пол своей комнаты. Повернувшись, он уставился на искалеченные останки старшей сестры. Она лежала лицом вперед — так, как при падении вывернуло её голову, опершись безжизненной рукой на пол, словно пытающийся подняться пропойца. Её волосы, зачесанные назад спутанными льняными прядями, были сплошь покрыты известью. Кельмомас приблизился к ней, с каждым шагом смаргивая с глаз всё новые слёзы. Он задумчиво рассматривал её тело, не замечая никаких признаков того, перед чем бы стоило преклоняться, как это часто делали все прочие. Мертвой, она казалась всего лишь сломанной куклой. На последнем шаге из его горла вырвался легкий всхлип. Он наклонился, подобрал с пола кирпич, и высоко подняв его своей детской рукой, изо всех сил бросил ей в голову. Брызнувшая кровь стала ему наградой.

На взгляд Телиопа была ещё теплой.

— Она мертва, — со всей мочи запричитал он, — Телли мертва. Мама! Мааамоочка!

Он положил себе на колени её искалеченную голову, воззрившись в лицо, вдавившееся внутрь смявшимся бурдюком, и слегка наклонив подбородок, позволил себе злорадную ухмылку.

— Ты веришь в это? — прошептал его брат-близнец.

— О да, я верю.

Четырехрогий Брат был ему другом.

— Маамооочкаа!



Едва проснувшись, чародей Мбимаю подумал, что день, похоже, не задался. Кошмары, казалось, преследовали его всю ночь — напоенные неистовым буйством сны, столь беспокойные, что пинками сбрасываешь с себя одеяла. Сны, пытаясь вспомнить которые, вспоминаешь лишь неопределенный и необъяснимый ужас. Он даже достал свои кости киззи, рассчитывая погадать на эти видения, столь навязчивой и давящей была тень, которой они омрачили его пробуждение. Но Шлюха, само собой, решила по-своему и Сама бросила кости: стоило ему отыскать свои амулеты, как прибыл мрачный кианский гранд Саранджехой с приглашением от Фанайяла как можно быстрее явиться к нему и его наложнице.

Дальнейшая (и весьма постыдная) поспешность Маловеби явилась лишь следствием того, насколько отвратительным было настроение падираджи-разбойника в течении недель, прошедших с тех пор, как Меппа едва не погиб. Время работало против Фанайяла аб-Карасканди и он об этом знал. Бесконечный поток кораблей, входящих в гавань имперской столицы и выходящих из неё, не заметил бы только слепой. Провоцируя и подстрекая его, имперцы даже начали пировать прямо на стенах! Окружающие области Нансурии, тем временем, всё более наполнялись враждебными тенями — едва минул день с тех пор как очередной отряд фуражиров был подчистую вырезан, попав в засаду. Там, где в начале осады фаним могли в одиночку проскакать мили и мили вокруг Момемна, не прихватив даже доспехов, теперь они вынуждены были перемещаться лишь во множестве и по острой необходимости. И, что более всего уязвляло легендарного падираджу (едва не доводя до безумия, благодаря ятверской ведьме), так это тот факт, что идолопоклонники отказывались признавать поражение, что нечестивые заудуньяни неизменно проявляли такой героизм, что воины пустыни могли лишь дивиться и страшиться. Фаним рассуждали об этом у своих костров, твердя о безумной решимости врагов, о невозможности покорить людей, которые приветствовали унижения и смерть.

— Что это за земля, — сокрушался старый каратайский вождь, которого Маловеби как-то подслушал, — где женщины готовы служить щитами для мужчин? Где десять жизней, обменянных на одну, считаются выгодной сделкой!

Мера морали и духа, как прекрасно сие сумел описать Мемгова, заключена в сочетании и гармонии человеческих устремлений. Чем больше эти стремления умножаются и расходятся между собой, тем в меньшей степени войско способно оставаться войском. Всадники пустыни явились сюда, удерживая в своих душах одно-единственное стремление — срубить голову имперскому Дракону. Но дни шли за днями, их численность всё уменьшалась, и, постепенно, их устремления стали множиться. Тень размышлений о возможностях, о вариантах легла на их лица, также как и на лицо Маловеби. Предчувствие надвигающегося гибельного рока укоренялось в их сердцах — ровно также как и в сердце самого падираджи. И как у озлобленных мужей возникает зачастую побуждение терзать своих жен и детей, так и Фанайял начал демонстрировать всем своё могущество через проявления капризного своенравия. Теперь вдоль всех основных дорог, проложенных внутри лагеря, были развешены трупы фаним, казненных по поводам, которые всего несколько недель назад были бы сочтены пустяковыми.

Отчаяние сверкало во всех глазах, но, тлея в зеницах владыки, это отчаяние становилось пылающим сигнальным костром.

Призывом к ужасающей Матери Рождения.

Будь ты проклят Ликаро! Будь проклят!

Воины пустыни теперь называли гарем шатром Падираджи, и для Маловеби, и его чуткого носа алхимика, шатер сей смердел вонью бесчисленных совокуплений, настолько спертым — даже пропитанным — жарким дыханием, потом и семенем был воздух внутри него. Псатма Наннафери, само собой, была там: королевские наложницы в своем пребывании были ограничены законами фаним и кианскими обычаями. Она, как всегда, сидела сразу и слишком близко, и чересчур далеко, будучи, как всегда, и чересчур, и совершенно недостаточно одетой. Расположение её духа, обычно колеблющееся между каменной холодностью и нервозностью, сегодня было столь же исполнено ликования, насколько он сам был встревожен. Впервые она откинула за плечи свои густые волосы, выставив напоказ собственную непомерную чувственность.

Чародей Мбимаю изо всех сил старался не утонуть в её огромных чёрных очах.

Он оценил изобилие пищи — дичь, сыр, хлеб и перец, великий дар Нильнамеша — но опасался, что честь разделить с падираджой завтрак рискует быстро превратиться в честь быть снова выбраненным и подвергнутым издевательствам. Фанайял не так давно отказался от каких-либо попыток изображать из себя дипломата, вместо этого прибегнув к «более непосредственной тактике», как великодушно он называл свои несколько истеричные вспышки раздражения. Посланник Зеума старательно изучал разломленную краюху хлеба на тарелке перед собой, пока Фанайял, нависая над ним и тыкая куда-то в небо указательным пальцем, требовал, чтобы Священный Зеум по меньшей мере прислал ему корабли!

Псатма Наннафери рассматривала их обоих, как она делала это всегда, развалясь с ленивой небрежностью, свойственной шлюхам и девам — тем, которым известно либо слишком много, либо слишком мало, чтобы о чем-либо беспокоиться. Разнообразие оттенков ликования оживляло её лицо, но не было и тени насмешки в её глазах.

Казалось, весь Мир в этот день был для нее подлинным даром.

— И кого? Кого страшится Великий Сатахан? — вопил Фанайял.

Маловеби продолжал изучать хлеб у себя на тарелке. Чем глубже ужас проникал в фанайялову душу, тем чаще он отвечал на свои собственные вопросы — вплоть до того, что собеседники стали ему не нужны совершенно.

— Аспект-Императора!

Он говорил как человек, чей разум своими острыми гранями постоянно терзает его самого.

Посланнику Зеума уже пришлось испытать на себе подобные «переговоры» и он знал, что сейчас ему нужно просто ждать, когда падираджа готов будет услышать ответ.

— А мы стоим здесь, прямо здесь! Перед вратами его столицы! Всё, что нам нужно это корабли, слышишь меня, человек, корабли! И Сатахану, нет, всему могучему Зеуму, никогда больше не нужно будет боятся!

— Даже если бы я мог это сделать, — наконец резко возразил Маловеби, — понадобились бы месяцы для…

Земля начала вдруг разъезжаться, как брошенные на воду доски.

Фанайял упал к нему на колени, а потом посланник Зеума, на пару с падираджой, опрокинулись назад, рухнув на землю одной брыкающейся кучей.

Мир превратился в колышущееся безумие и всё же Псатма Наннафери каким-то образом умудрилась встать.

— Дааа! — завопила она, перекрикивая поднявшийся грохот. — Твои дети слышат твой голос, о Матерь!

Шатер шатался, повиснув на стонущей арке. Кричащая коллекция награбленных трофеев и роскошной мебели кренилась и раскачивалась подобно пляшущим Трясунам. Хрупкие вещи ломались со скрипом и треском.

Ятверская ведьма выла от хохота, издавая сладострастные вопли. — Да! Даааа!

А затем всё кончилось, сменившись сверхъестественной неподвижностью земли у них под ногами.

Падираджа позволил себе любезность подняться с зеумского колдуна. Хор голосящих криков поднимался снаружи — сотни мужских глоток ревели и орали всё громче…

Фанайял успел вскочить и выбраться сквозь полы шатра наружу ещё до того как Маловеби разобрался где его руки, а где ноги. Посланник потратил ещё несколько мгновений, чтобы окончательно придти в себя и привести в порядок свои затейливые одеяния Эрзу. Наннафери, крутясь и выгибаясь, плясала на валяющейся грудами роскошной обстановке гарема…

— Узри же! — взывала она из сумрака разгромленного шатра. — Узри, что должно!

Он устремился прочь от её восторженного экстаза, оказавшись, мигая и щурясь, прямо под лучами слепящего солнца. Сборище сбитых с толку фанимских воинов заполняло лагерь.

— Тихо! — орал Фанайял, расталкивая людей и пытаясь вслушаться в происходящее за гребнями северных холмов. Он вновь простер руку — Тихо!

Падираджа повернулся к стоявшему рядом кианскому гранду Омирджи.

— Что ты слышишь?

Он воззрился на Маловеби, а затем перевел бешеный взгляд на всех остальных.

— Что они кричат? Что…?

Само Творение, казалось, затаило дыхание, вслушиваясь. Маловеби слышал отдаленный хор голосов, но в ушах его всё ещё стоял звон от грохота землетрясения — не говоря уж о безумных воплях ведьмы ятверианского культа.

— Стены… — ахнул безымянный юный воин, его хмурая сосредоточенность на глазах превращалась в радостное изумление, — они кричат, что обрушились стены!

Маловеби наблюдал за тем как до многострадального сына Караскамандри дошел смысл этих слов, узрел как лицо его преобразилось, охваченное столь могучими страстями, что они сокрушили бы большинство прочих душ…

Увидел его беззвучный вопль…

— Бог! — дрожа всем телом прохрипел он, — Одинокий Бог!

Но возглас его казался слишком явно наполненным чувством, напоенным чем-то чересчур человеческим, свидетельствующим о чем угодно, но не о святости.

Крики и возгласы, доносившиеся из-за гребня холма, пронзали наступившую благоговейную тишину. Ятаганы вспыхнули в сиянии утреннего солнца.

— К оружию! — с внезапной дикостью в голосе заревел падираджа. — К оружию! Сегодня мы станем бессмертными!

И весь мир превратился в крики и ощетинившийся смертоносным железом натиск.

Его оскал ожесточился, Фанайял, обернувшись, схватил Маловеби за плечо и яростно крикнул ему:

— Оставь себе свои проклятые корабли, богохульник!

Затем он скрылся в недрах шатра, чтобы забрать оттуда своё оружие и доспехи.



Благословенная императрица Трех Морей обошлась без церемоний и предложила генералу Искаулу проследовать за ней в пределы Мантии, где они могли бы увидеть город и обсудить как ему лучше организовать оборону столицы. Генерал выглядел именно так, как и должен был выглядеть один из знатных норсирайских дворян — фигура героя, длинные светлые волосы с благородной сединой, могучая челюсть и столь же могучий акцент. Но манеру его речи скорее можно было счесть свойственной ученому, а не галеотскому военному вождю: что и понятно, поскольку Искаул славился в армии Империи как офицер в равной мере способный и тщательно спланировать кампанию, и держать в уме все необходимые расчеты, всегда зная какие именно ресурсы находятся в его распоряжении. Он начал с бесконечных вопросов.

С помощью Финерсы и Саксилласа она сумела пережить сие тяжкое испытание. Но, в отсутствие Телиопы, каждый из присутствующих не сумел дать исчерпывающих ответов. Более того, некоторые из вопросов, например о количестве бельевых веревок в городе (как выяснилось позже для лошадиной упряжи), попросту вызвали недоверчивый смех. Беседа была наполнена легким весельем и взаимным уважением и Эсменет, в конце концов, воскликнула:

— И как могло так случится, что мой муж ни разу не вызывал тебя сюда?

— Это потому, что я следую за полем битвы, ваше великолепие, — ответил генерал, — просто в этот раз поле само явилось сюда.

Его красноречие заставило её обратить взор к сумрачным хитросплетениям и лабиринтам Момемна. И у неё, как это часто случалось, засосало под ложечкой от всех тех высот и далей, что лежали между ней и её народом…

Земля заколыхалась, словно одеяло. Вновь и вновь. Всё Сущее приподнялось и содрогнулось.

Она оказалась единственной, кто устоял на ногах.

Задняя терраса ходила ходуном, как корабельная палуба во время шторма, только, в отличие от корабля, эти толчки не смягчались водой.

Она стояла… а весь мир вокруг неё сотрясался.

Земля, казалось, подпрыгнула, ударив её по подошвам сандалий, но императрица продолжала стоять, словно привязанная и поддерживаемая какими-то незримыми нитями. Несмотря на всё своё самообладание, генерал Искаул шлёпнулся на зад, словно ещё только учащийся ходить карапуз. Финерса рухнул на колени, а затем ударился лицом, попытавшись опереться на руку, которой у него больше не было. Саксиллас, её экзальт-капитан, хотел поддержать свою императрицу, но промахнулся и свалился ей под ноги…

Она видела, что там, внизу, целые улицы её города рушатся, объятые дымом; отдаленные здания и постройки, чьи очертания были ей так хорошо знакомы — вроде Башни Зика — складывались сами в себя, превращаясь в облака пыли и рассыпающиеся по склонам, крушащие городские кварталы, обломки. Впоследствии, она едва сможет осознать, что всё увиденное ей, вся монументальность свершившейся катастрофы, может быть отнесена на счет одного-единственного смертного. Ныне же, хотя Эсменет и довелось лицезреть наиболее ужасающий катаклизм из всех виденных ею когда-либо, внезапно пришло понимание, что он лишь предвещает куда большие бедствия…

Исполинские, квадратные плечи Момуринских Врат рухнули, обратившись в пыль…

Рев стихал, наступило затишье, умолк даже ненавистный пульс барабанов фаним. На какое-то мгновение всем, что можно было услышать, стал грохот и скрежет последних падающих обломков. Сперва ей показалось, что стонет ветер, столь протяжным был поднявшийся вой. Но он всё возрастал, усиливался, становясь сразу и невнятным и различимым как ужасающая симфония человеческих рыданий и криков…

Её возлюбленный город… Момемн.

Момемн захлебнулся единым воплем.

— Нам стоит покинуть дворец, — настоятельно предложил Саксиллас, — Ваше великолепие!

Она посмотрела на него отсутствующим взглядом. Казалось невероятным, что он способен изъяснятся с нем же небрежным хладнокровием, что и раньше.

— Ребенком, я уже пережил землетрясение, вроде этого, — напирал он, — Оно приходит волнами, Ваше великолепие. Мы должны доставить вас в место более безопасное, чем Андиаминские Высоты, ибо весь дворец может рухнуть!

Она, щурясь в ярком солнечном свете, повернулась, глядя не столько на него, сколько на своё жилище, казавшееся удивительно целым и неповрежденным — по нему лишь змеились несколько трещин, да осыпалась с фасада мраморная облицовка. Она взглянула через террасу на своих придворных и свиту, встающих с покосившегося пола. Генерал Искаул пристально смотрел на неё. Финерса поднялся на одно колено, пустой рукав его туники свисал вниз, из разбитого носа ручьем лилась кровь. Она оглянулась на своего экзальт-капитана.

— Ваше Великолепие… Прошу Вас!

Боги, цепенея, осознала она, Это сделала Сотня!

— Собери всех, кого сможешь, Саксиллас.

Боги охотятся за её семьёй.

— Нам стоит сперва доставить Вас в лагерь скуариев…

— Если ты в самом деле заботишься о моей безопасности, — огрызнулась она, — ты соберешь всех, кого только сможешь!

Она указала ему на картину чудовищного разгрома, простершуюся внизу, под террасой. Пыль клубами висела в воздухе, словно весь город был громадной трясущейся тарелкой, наполненной мелким песком. Огромные купола Ксотеи по прежнему воздвигались неподалеку, как и многие прочие строения — некоторые, стоящие в одиночестве, а некоторые, жавшиеся друг к другу и окруженные грудами руин. Она вновь перевела взгляд на своего экзальт-капитана, всматривающегося в то, что осталось от имперской столицы и увидела как его благородное, холеное лицо покрылось мертвенной бледностью, когда он, наконец, понял. Осознал.

— Стены обвалились… — пробормотал генерал Искаул. Вглядываясь вниз, он одновременно собрал ладонью свои волосы и завязал их в воинский узел.

— Наши враги вскоре обрушатся на нас! — голос Благословенной императрицы прокатился по перекошенной террасе. — Мы предвидели это и знаем где наши посты. Делайте то, что должно! Будьте безжалостными. Будьте хитрыми. И, превыше всего, будьте храбрыми. Пылайте как факел ради своего Святого Аспект-Императора! Будьте светочем для колеблющихся.

Её голос гремел, но сердце её полнилось скорбью доносившихся снизу причитаний и воплей. Руины, руины и снова руины.

Кел…

Высоченный агмундрмен пал перед ней на колени.

— Ваше Великолепие…

— Поле битвы теперь твоё, генерал, — молвила Эсменет. Она смотрела во множество устремленных на неё глаз; некоторые из них округлились от ужаса и неверия, но многие очи уже пылали кровавым заревом столь нужной всем им сейчас ненависти. — Прикончи же этих шакалов!

Её люди разразились одобрительными возгласами — нестройными, но свирепыми, однако тут кто-то вдруг закричал, голосом столь громким и настойчивым, что не обратить на него внимание было решительно невозможно:

— Смотрите! Смотрите!

И по воле кого-то, кого она не могла видеть, все взоры обратились к южным холмам, поросшим высохшей осенней травой. Некоторые из присутствующих прикрывали глаза от слепящего солнца, что высоко стояло сейчас над Менеанором. Первые темнеющие потоки всадников устремились в город, перехлестывая через развалины стен…

Пока ещё сотни, что вскоре станут тысячами.

— Искаул, — с нажимом сказала она.

— За мной! — рявкнул генерал голосом, привычным перекрикивать грохот любой, самой яростной битвы.

Все присутствующие воины устремились наружу, во главе с Искаулом исчезнув во мрачных устах имперского Зала Аудиенций. Аппаратии, бурлящим потоком блистающих кольчуг и церемониальных облачений, последовали за ними и, в конце концов, рядом остались лишь около дюжины рабов, двумя рядами стоявших перед ней на коленях, приложив свои лбы к украшенному керамическими изразцами полу. Где же Телли?

Она стояла, возвышаясь над кучкой слуг и ожидала, когда терраса, наконец, опустеет. Восходящее солнце отбрасывало тени на спину части рабов, трое из которых были одеты, а один обнажен.

И тут она ощутила ещё одну постигшую её катастрофу — на сей раз, пришедшую изнутри её сердца. Она повернулась к своему городу, всё больше ужасаясь его руинам, ощущая всё большую скорбь, всё большую тяжесть поступи, растаптывающей её потроха. Момемн!

Свежий менеанорский бриз уже очищал воздух от пыли, окутавшей базальтовые высоты Ксотеи, обнажая разрушенные вереницы окруживших её меньших храмов. Телли? Что могло её так задержать? Порывы ветра отбросили завесу пыли с более отдаленных, но всё также развороченных стихией и расчерченных длинными утренними тенями, городских кварталов. Открывающийся вид изумлял душу, словно ратное поле после яростной битвы, ибо посреди безумного нагромождения поверженных зданий, высились без всякой системы или зримого смысла, и уцелевшие. Момемн!

И туча врагов всё также клубится на юге чудовищной стаей злобного воронья.

В её горле застыл ком, подступила тошнота. Над городом повис жуткий, невозможный плач. Тонкое, пронзительное рыдание десятков тысяч сокрушенных душ, возносящееся к осенним небесам.

Момемн! Сердце Империи! Твердыня Анасуримборов!

Ныне ставший местом стенаний. Разгромленным некрополем.

Всеобщей могилой.

Кровь застучала в ушах. Она с шипением плюнула, протиснув слюну меж стиснутых зубов. Сомнений нет и притворятся далее невозможно. Землетрясения удел Сотни. Это всем известно!

Кара настигла её… и не были ложным тщеславием подобные мысли. Уже нет.

Боги сделали это. Боги охотятся за ней и её детьми. Идет охота.

И Благословенная императрица бросилась следом за своими министрами, взывая к возлюбленным душам.



— Это Знак! — ревел Фанайял у входа в шатер, — Чудо!

Приближенные падираджи толпились у порога, ибо по тону беседы ясно было, что он разговаривает с ней. Тем не менее, Маловеби последовал за ним в сумрак и духоту, разящую мускусом и воняющую простынями, замаранными бесчисленными совокуплениями.

Псатма Наннафери, рассевшаяся на своей кушетке, взглянула на него без интереса или удивления, а затем вновь обернулась к своему пленённому похитителю.

— Нечто было начертано, — насмехалась она, — но начертано не для тебя!

— Посланник? — осведомился Фанайял голосом столь же безжизненным как и выражение его лица.

— Я-я, — запинаясь, пробормотал Маловеби, — позабыл свой, ээ… — он моргнул, глотая слюну, — свой хлеб.

— Скажи ему, богохульник! — зашлась хохотом ятверская ведьма, — Поделись с ним знанием, как одна проклятая душа с другой.

Маловеби не имел ни малейшего понятия о том, что тут случилось, догадываясь лишь, что это как-то связано с ним.

— Я… эээ..

Но Фанайял лишь бросил на женщину ещё один бешеный взгляд.

— Не это! Ты не сможешь забрать у меня это!

Она наклонилась вперед, опершись одной рукой на колено, и плюнула на награбленные падираджей бесценные ковры.

— Палец не может украсть у руки. Я стою слишком близко, одесную Матери, чтобы забрать то, чем она одарила.

Падираджа провел рукой по лицу и дважды быстро моргнул.

— Я знаю то, что знаю, — проскрежетал он, с натугой поднимая стойку со своей кольчугой из груды беспорядочно раскиданного в сумраке роскошного барахла. — Знаю что нужно сделать!

— Ничего ты не знаешь! — прокаркала Псатма, — И чуешь это, словно гнойник в своём сердце!

— Заткнись, сумасшедшая баба!

— Скажи ему! — заклинала она ошеломленного чародея Мбимаю, — Поведай о том, что он знает и так!

— Заткнись! Замолчи!

Псатма Наннафери завизжала от смеха, исполненного омерзительного соблазна и напоенного древней гнилью.

— Скажи ему, что Матерь содеяла это! Что его Чудо — работа языческого демона!

— Фан именует тво..!

— Фан? — неверие в её голосе было столь очевидным, столь абсолютным, что её чувственное контральто, казалось, оттеснило прочь все прочие звуки. — Фан просто обманщик. Фан это то, что случается, когда философы начинают поклонятся собственным бредням!

Фанайял с искаженным яростью лицом нависал над ней, его усы болтались поверх ощеренных зубов, он занес готовую разить руку.

— Од-од-одинокий Бог! — проревел падираджа. — Это его рук дело!

— Ага. Только слегка рас-рас-распиленного! — насмехалась она, издевательски хихикая.

— Я сейчас ударю тебя!

— Так ударь! — вскричала она, голос её загремел так, что кожа посланника покрылась мурашками. — Ударь и услышишь как я запою! Пусть все твои родичи узнают, что стены Момемна обрушил Бог Бивня! Бог идолопоклонников!

Она уже успела вскочить и теперь, бурля гневом и выплескивая всё своё нутряное отвращение теми мерзостями, что ей пришлось засвидетельствовать и вынести, мерила шагами шатер.

— И что же? Как вы, треклятые богохульники, Её называете? Брюхатой? Ты зовешь Её Брюхатой! Святотатство! И от кого? От такой порочной, ублюдочной твари как ты — грязного насильника, поганящего жен и детей! Убийцы и вора! Отравленного жаждой ненависти! Ты? Ты смеешь называть нашу Матерь демоном? Нечистым духом?

Её глаза округлились от ярости, она простерла руки ко всем опрокинутым, раскиданным и разломанным свидетельствам грабежа. Рычание, казалось, прорвалось сквозь землю у них под ногами.

— Она! Поглотит! Тебя!

Даже Фанайял прикрылся ладонями от её бешеной злобы, ибо эта свирепая ярость явно была не от Мира сего.

— Ложь, — воскликнул он, но в голосе его слышалось осознание горькой истины, — Это принадлежит лишь мне! Мне!

Псатма Наннефери вновь зашлась приступом адского хохота.

— Твоё Чудо? — выла и бушевала она, — Ты и правда думаешь что Матерь — Брюхатая! — поразила бы свою собственную землю ради кого-то вроде тебя или даже ради всего твоего ущербного народа? Гонимого в этой жизни и проклятого в следующей?

Древняя дева вновь харкнула на пол и топнула ногой.

— Ты столь же ничтожен, сколь проклят. Ты лишь растопка для большего, намного большего пламени!

— Неет! — завопил падираджа, — Я Избран!

— Дааа! — вопила и топала ногами жрица, — Избран, чтобы валять дурака!

— Сын Каскамандри! — прогремел Маловеби, увидев, что Фанайял схватился за рукоять своего ятагана. Падираджа, наполовину обнажив клинок, застыл, ссутулившись как обезьяна и бешено хрипя.

— Она неспроста подзуживает тебя, — молвил Маловеби размеренно дыша.

— Ба! — рявкнула Наннафери, презрительно усмехаясь, — Дошло, наконец. Да попросту, все мы уже мертвы.

Слова, брошенные как объедки с королевского стола жалким нищим.

Они оба застыли, пораженные гнетущим предчувствием, столь ужасающим был её голос, прозвучавший так, словно всё это уже не имело никакого значения…

Потому что они уже были мертвы?

Маловеби помедлил мгновение, осыпая проклятиями коварство и вероломство этого подлеца Ликаро. А затем, сглотнув, осторожно спросил:

— О чем это ты?

Ятверская ведьма безмятежно взирала на него сверкающими очами.

— Ты поразишься собственной слепоте, зеумец. — Произнесли её губы. — О, как ты будешь раскаиваться и бранить себя.

И тогда чародей Мбимаю ощутил это… жалость, сострадание Матери, её любовь к слабой душе, что так сильно сбилась с пути, что так жестоко заблуждается. И осознал, что всё это время считал злом (даже если не осмеливался напрямую об этом помыслить) лишь Её ужасающий гнев… кошмарную тень Её возмездия.

А затем Маловеби ощутил нечто иное…. поступь подлинного Зла.

Оно явилось к ним из ниоткуда… пятно души, что сама прокляла себя. Колдовская Метка…

Более глубокая, пропитанная большими богохульствами, чем любая другая, что ему довелось чуять прежде.

— Она права, — прокричал Маловеби измученному терзаниями падирадже. — Мой господин! Твоя хора! Скоре…!

Слово, произнесенное где-то внутри его головы…

И дальняя от входа часть гарема, где Маловеби чувствовал лежащую в сундуке хору, взорвалась. Награбленные сокровища выдуло наружу как мусор. Толчок поверг и Фанайяла и Наннафери на колени — и женщина, опрокинувшись на спину, покатилась в припадке радостного хохота. Шатер шатался и гремел. Невозможная песнь, сокрытая от мирского взора, пронзала Сущее.

Маловеби бездумно нашарил в своей мантии Эрзу амулет в виде железной чаши. Ледяной ужас рвал когтями его внутренности.

— Фанайял, — прокричал он, — Скорее ко мне!

А затем его мысли сплелись запутанным узлом, он и уже воспевал монотонный речитатив, заполняя сознание помышлениями, ему противоположными. Творил священную и кощунственную Песнь Исвы. Он увидел как падираджа отчаянно ринулся к нему, только чтобы споткнуться о выставленную Наннафери ногу. Фанайял тяжело рухнул, растянувшись на алых коврах, расшитых золотыми узорами в виде райских кущ. Маловеби был слишком хорошо обучен, чтобы колебаться: Чаша Муззи раскрылась над ним сияющим бастионом, призрачная Аналогия амулета, что он сжимал в своей левой руке…

Ведь он догадался, кто именно обрушился на них всей своей мощью.

Наннафери вскочила на ноги и принялась пинать простертого Фанайяла в голову, яростно визжа: — Свинья! Свинья! — не остановившись даже тогда, когда колдовской голос начал разрывать шатер по дуге — сперва медленно, но затем резко, словно вращающееся колесо стремительно мчащейся повозки — до тех пор, пока они не обнаружили, что стоят последи вихря из кружащихся обломков — защищенные хорой, смутно осознавал Маловеби. Небеса заходились криком. Войлочный купол шатра взмыл, унесенный ураганным ветром, и дневной свет хлынул внутрь, наполнив открывшееся внешнему миру безумие яркими красками и забрызгав его мечущимися тенями…

И Маловеби, наконец, увидел его

Святого Аспект-Императора Трех Морей.

Его метка была какой-то неправильной и ужасающе тошнотворной. Нимилевые звенья его хауберка вскипали в хаотично мелькающих потоках света белыми и серебристыми отблесками. И в то же время, в его облике заметны были следы дальнего и трудного пути — спутанная грива золотистых волос, неухоженная борода, грязные сапоги, измазанные в грязи пальцы. На нем был отороченный соболиным мехом плащ, который колыхался и хлопал за его плечами. А на его боевом поясе висели, болтаясь вокруг левого бедра, знаменитые декапитанты наружностью своей напоминавшие изменчивые ночные кошмары.

Не проявляя интереса к Малавеби, Анасуримбор Келлхус, словно видение, явившееся из жесточайших Саг, двинулся прямо к падирадже и первоматери. Глаза его сверкали как отполированный ветром лед. И, как и говорили, сияние окружало его голову и руки, призрачные золотые отсветы, круглые… и незамаранные Меткой.

Пораженный чародей Мбимаю не мог сойти с места. Его мутило.

Чёртов Ликаро!

Аспект-Император толкнул Псатму Наннафери на землю, и, схватив несчастного падираджу за глотку, поднял его, словно тот был ребёнком! Старые враги воззрились друг на друга так, что казалось будто сейчас они падут, рассыпавшись под этими взглядами грудой обломков. Ветер выл и ревел, издавая звуки, подобные рвущейся ткани или воплям диких кошек. Меньшие завихрения пыли втягивались в большие, превращая то, что раньше было Гаремом, в темный, мрачный тигель, рассыпающийся клубящимся туманом при соприкосновении с призрачным панцирем Чаши Муззи. Полубессознательный Фанайял слегка трепыхался в солнечном свете.

Аспект-Император вглядывался в него, словно желая убедится, что тот понял кто именно сокрушил его.

Столь потрясающая демонстрация мощи! Стоять в самом сердце вражеского войска, диктуя кому жить, а кому умереть, оставаясь при этом неуязвимым…

Осознавший свое положение падираджа, ощутил недостойный мужчины приступ ужаса.

— Ты сам затеял всё это! — прогремел Аспект-Император.

Маловеби увидел как губы падираджи шевелятся.

А затем он падает на землю словно веревка. Маловеби покачнулся, осознав абсолютную окончательность свершившегося, и, лишь сделав шаг в сторону, сумел восстановить равновесие. Фанайял аб Каскамандри мёртв…

Мертв!

Святой Аспект-Император Трех Морей повернулся к хохочущей первоматери, что, простёршись, лежала на расшитых коврах. Он заставил её подняться на ноги, избавив, меж тем, от унижения, которому подверг Фанайяла.

Она, непокоренная, стояла, хихикая, в тени его овеваемого, раздутого ветрами облика.

— Матерь! — вскричала она в небеса за его плечами. Буря, обрушенная на них Аспект-Императором, разорвала её одежды, словно свора собак, набросившихся на полотенца. — Приготовь же мои чертоги! Ибо я прихожу отдавши — отдавши всё без остатка. Умирая за то, что осталась верной Тебе!

— Моя сестра, — произнес Анасуримбор Келлхус, — больше не может спасти тебя.

— И всё же ты явился сюда, — с восторгом взвыла она, — явился, чтобы обрести свою погибель!

— Сотня слепа и не замечает угрозы Не-Бога. И более всех — Мать Рождения.

— Тогда почему, — взвизгнула от смеха она, — Почему я помню это? Добрая Удача поглотит тебя ещё до того, как кончится день.

Святой Аспект Император Трех морей выказал в ответ не более чем легкое любопытство.

— Можно быть Всюду и оставаться слепым, — молвил он, — можно быть Вечным, но ничего не помнить.

— Сё твердит освободившийся демон! Обретшие плоть мерзость и ужас! Бездонный Голод!

— И даже Бесконечность может вздрогнуть от изумления.

Анасуримбор схватил и заколдовал её единым движением, его правая рука сжала её лоб, от звуков его голоса сама реальность затрещала по швам. Ослепительное сияние охватило ятверскую ведьму. Маловеби поднял руку, прикрывая глаза, но слишком поздно, и поэтому, когда Аспект-Имератор отвернулся от разверзшегося светопреставления, моргающий чародей узрел лишь подступившую к нему могучую тень.

Один из висевших у келлхусова бедра декапитантов, казалось, беспрерывно корчил какие-то бесноватые гримасы, словно пытаясь его о чем-то предупредить. Псатмы Наннафери нигде не было видно.

— Как думаешь, Мбимаю? — обратился к нему Аспект-Император. Его голос каким-то сверхъестественным образом проскальзывал сквозь рев окружившей их бури, да и говорил он так, словно вел беседу за обеденным столом. — Как считаешь — Ятвер позволит ей увидеть это?

Чародей Мбимаю стоял, настолько ошеломленный и парализованный, что ранее он не мог бы даже вообразить что так бывает.

— Ч-ч-что? — пробормотал он.

Затем он услышал это — жуткий крик, пробивающийся меж порывами ветра:

— Мааатееерь!

Отдаленный зов… или близящийся?

Маловеби, нахмурил брови и затравленно глянул в небеса, успев увидеть кувыркающуюся и брыкающуюся Псатму Наннафери за мгновение до того, как она растеклась розовой плотью и разбрызгалась алой кровью по куполу Чаши Муззи.

— Её падение, — сказал Танцующий-в-мыслях.

Посланик Зеума отчего-то закашлялся, а затем пошатнулся и упал на колени.



Эсменет легонько поглаживала девичьи волосы, не касаясь того, что натекло под них.

— Нет-нет-нет-нет-нет, — рыдала и стенала она, нянча разбитую голову дочери.

Её тело непроизвольно дрожало, мышцы тряслись, словно монеты на фарфоровом блюде. Она не могла более внимать плачу своей возлюбленной столицы, ибо теперь её сотрясали собственные рыдания.

— Мааамаааа! — кричал Кельмомас.

Боги совершили это.

— Мааамммоочка! — голосил её мальчик.

Кельмомас. Лишь он ещё жив…

Единственный из всех, кто ещё что-то значил для неё.

Она почувствовала, что разделяется надвое — также как случилось, когда она баюкала испускающего последний вздох Самармаса. Разделяется, раскалывается по той линии, по которой всегда бьется на части материнская душа, пытающаяся похоронить невозможное безумие горькой утраты под безумием иного рода — тем, что ещё надлежит сделать ради безопасности. Она уставилась в покрытый трещинами потолок, стараясь не замечать текущие по лицу жгучие слёзы, и собрала, склеила себя вокруг своего оцепеневшего сердца, вокруг омертвевшей души — ибо на скорбь, что обуревала её, ныне не было времени!

— Ш-шшш-шш… — сумела она успокаивающе прошептать своему дрожащему мальчику. Ей нужно доставить его в безопасное место — прочь от этого ужаса. Саксиллас! О чем он там говорил? Она села прямо, яростно утерев рукавом своё лицо. Корабли! Ей нужно отвести его в гавань! Нужно быть сильной!

Но облик Телиопы, столь… плачевный, столь изувеченный вновь приковал её взгляд к груде битых кирпичей, где покоилась её девочка.

— Неееет! — застонала она, словно это случилось с Телли прямо сейчас. — Не может быть….

Она опустила взгляд, уставившись на свою ладонь, и смела прочь усыпавшие лицо Телиопы песок и осколки.

— Этого не может быть…

Эсменет беспорядочно, точно пропойца, покачивала и мотала головой.

Кельмомас, яростно тёрший глаза и щёки, отстранился, пытаясь поймать её взгляд.

— Мама?

— Вокруг так много чудовищ! — казалось, что рыдали её кости, её волосы, её кожа. — Ну почему Телли? — сдавлено ахнула Эсменет. — Когда вокруг столько чудовищ.

Кельмомас попытался обнять её, но она уже вскочила на ноги…

— Ему всё равно, — взревела она в пустоту, сжимая грозящие Небесам кулаки, — у него нет сердца, которое могло бы разбиться! Нет воли, что может ослабнуть! Нет ярости, чтобы впасть в неё! Неужели вы не видите? Забирая его детей, вы не отнимете у него ничего!

Она рухнула на колени, прикрыв запястьем раскрытый в рыданиях рот.

— Вы отнимаете… отнимаете лишь у меня…

Дворец покачнулся, словно был развешен вокруг неё на крючках — круговерть сверкающего великолепия и усыпанных известью руин. Она задрожала как рвущаяся струна — от кожи до самого нутра и ещё глубже. Все копья! Все копья нацелены в её сердце. Злоба, что копилась веками!

Боги! Боги охотятся за ней и её детьми! Взгляд — хитрый, изворотливый, обжигающий, пристыжающий. Наблюдающий за ней, а иногда и касающийся её — с тех самых пор, как она ещё была маленькой девочкой, всхлипывающей в объятьях своей испуганной матери. И шепчущей: Глаза! Мамочка, я видела глаза!

И тогда её мама сказала: Шш-ш-ш… Я тоже… Завтра мы убьём птицу.

Чудесные вещи валялись в окружающих её руинах, словно отбросы. Её взгляд блуждал по развалинам и обломкам, бездумно отмечая и исчисляя предмет за предметом. Её маленький мальчик — её младшенький — когда-то жил в этой комнате. Она замечала в пыли и мусоре памятные вещицы: кожаную лошадку-качалку, что вызвала столько споров и ссор с малышом Сэмми; шерибский шкафчик из вишнёвого дерева, засыпанный обвалом, что убил Телли; пять фарфоровых фигурок кидрухилей, подаренных когда-то ему Кайютасом и чудом уцелевших; а вон там, на скате, у кучи битого кирпича, его серебряная литая печать, в которой ясно виднеется отражение Кельмомаса, стоящего справа за её спиной. Его лицо, обрамленное ореолом светлых волос. Какая-то выбоина в металле исказила его черты, смяв одну щеку едва ли не до брови … или же у него на лице написана… злоба и… радость?

Её омертвевший взгляд замер на отражении, ожидая когда заблудившаяся душа Эсменет возвратится обратно в тело.

— Кел!

Глаза отражения встретились с её глазами — и ликование тут же сползло с его личика, сменившись тяжким горем. От этого перевоплощения сердце её сдавило так, словно на него вдруг взвалили огромный выщербленный камень. Она повернулась к Кельмомасу, чувствуя как обжигающий жар вскипает в её руках и ногах, и вновь вскрикнула, — Кел! Одержимая дикой, невозможной яростью, она потянулась, чтобы схватить его. Но он, взвившись в воздух, отпрыгнул назад и, слегка присев, ловко приземлился с противоположной стороны от тела своей мертвой сестры. Она же, споткнувшись, тяжко рухнула на колени, ободрав кожу на правой ладони.

Нет-нет-нет-нет-нет…

— Кел… — рыдая, взывала она. — Пожалуйста… нет.

Я смогу притворится!

Но имперский принц повернулся и просто удрал.



Останки Псатмы Наннафери замарали изгиб Чаши Муззи дымящейся кровью.

— Выскажись! — прогремел Аспект-Император.

Чародей Мбимаю заставил себя подняться на ноги, встав напротив человека, сумевшего разбудить спящих Богов. Анасуримбор Келлхус — великий и жуткий Аспект-Император Трех Морей.

Но кто же он на самом деле? Пророк-избавитель или демон-тиран?

Или чуждый всему человеческому Танцующий-в-мыслях, описанный Друзом Ахкеймионом.

— Выскажись, зеумец!

Дунианин воздвигся перед чародеем Мбимаю, могучий и свирепый, края его плаща под порывами колдовского вихря трепетали как пламя пожара. Золотящиеся диски мерцали вокруг его головы и рук, умаляя и делая незримой на них богохульную Метку. Он стоял, пронзая взором призрачный контур Чаши, достаточно близко, чтобы выпрямившийся Маловеби ощутил исходящую от него враждебность.

— В соответствии… — прохрипел Второй Негоциант, кашляя от перехватившего его дыхание ужаса, — в соответствии с положениями соглашения Голубого Лотоса, заключенного между то-тобой и Великим Сатаханом Священного Зеума…

Он не мог надеяться уцелеть, попытавшись сразиться с этим человеком. Анагогическое колдовство Извази, основанное на использовании амулетов, не могло противопоставить Гнозису ничего существенного. Не говоря уж о Метагнозисе. Но на пределе своей чувствительности, доступной ему, как одному из Немногих, Маловеби даже сейчас ощущал, что фаним собирают хоры по ту сторону яростно крутящегося вихря. Его единственная надежда — тянуть время…

— Фанайял не представлял какое-либо государство или народ, — возразил ужасающий лик, в его голосе Маловеби услышал свой приговор — безусловный и однозначный, — само твоё появление здесь является неуважением того соглашения, на которое ты ссылаешься.

Время! Ему лишь нужно чуть больше вре…

Аспект-Император зашелся лающим смехом и встал так, чтобы Маловеби очутился между ним и примерно двумя дюжинами хор, приблизившихся к вихрю. Казалось, что взвыли даже отрубленные головы демонов, висящие у келлхусова бедра.

Маловеби стоял, разинув рот, а его потроха бурлили от ужаса. Он знал, что обречен, и его терзала мысль о том, как захохочет, прознав об этом, Ликаро. Будь проклят этот ублюд…!

Слова, непостижимые, невозможные скользнули паучьими лапками по изнанке Сущего. Череп Аспект-Императора превратился в топку, воспылавшую чуждыми смыслами.

Оглушающий треск. Пронзительное бирюзовое сияние, столь яркое, что в глазах у него поплыли темные пятна, сияние, поразившее Аспект-Императора, а вовсе не его Чашу — Оберег Извази!

Маловеби вытянул из своей мантии Эрзу, вшитую в неё вуаль омба и прикрыл лицо. Черная полупрозрачная ткань умерила слепящий свет и он увидел Аспект-Императора, разглядывающего яростное сияние, охватившее его Обереги. Опаляющий поток, не запятнанный Меткой, изливающийся прямо сквозь чародейский вихрь. Сверкающее копьё, сперва разившее параллельно земле, но затем, когда точка, из которой оно исходило, вознеслась в небеса, тоже изогнувшееся сверху вниз…

Вода, понял Маловеби… Псухе.

Меппа!

Последний индара-кишаури прорвался сквозь крутящийся хаос тенью, извергающей неистовый свет. Кипучее сполохи, слепящие даже сквозь омбу, поглотили всё, что осталось от фигуры Аспект-Императора. Иссиня-бледное пламя, что разило как молот. Пылающий прилив, испивающий воздух, лишающий дыхания. Могучий, оглушающий удар, от которого у него под ногами пошли трещины, достигшие, казалось, самих костей земли…

А затем всё исчезло… как исчез и сам Анасуримбор Келлхус.

Маловеби узрел последнего кишаурим, висящего в иссушающем солнечном свете, все ещё облаченного в белые шелковые одежды выздоравливающего, босоногого и …с лицом, сокрушенным чудовищной скорбью. Луч солнца скользнул, сверкнув ярким отблеском, по серебряной полоске, закрывавшей его глаза. Черный аспид воззрился куда-то вниз, покачиваясь из стороны в сторону, словно палочка лозоходца.

— Фанаяааааал! — вскричал Меппа. — Нееееет!

— И всё же, какая могучая сила, — услышал Маловеби низкий, шепчущий голос, — подвластна ему.

Колдун Изварзи в панике оглянулся и узрел ужасающий лик Аспект-Императора внутри его Чаши. Келлхус сбил его с ног. Суть происходящего сокрылась в тенях и пыли.

— Лживая тварь! — яростно взвыл где-то вверху Меппа. Блестящий изгиб аспида вытянулся в сторону его Оберега: примарий осознал, что случилось.

— Трусливый мерзавец!

И словно само солнце обрушилось на его Чашу Муззи. Маловеби ничего не слышал, но сквозь черную ткань своей омбы видел, что Анасуримбор Келлхус стоит, склонив набок голову, и испытующе взирает — более с любопытством нежели с тревогой — на защищающий его Оберег. Маловеби знал, что в это мгновение он мог бы выпустить амулет из рук — достаточно было просто разжать ладонь и позволить выскользнуть миниатюрной железной чаше — и это адское пламя омыло бы и унесло прочь их обоих…

Но он не сделал этого. Не смог…

Кроме того… Аспект-Императора здесь уже не было.

Чаша раскололась.



Кельмомас бежал, спасаясь от протянувшейся следом за ним нити материнского зова. Он несся сквозь руины и пропасти того, что раньше было его домом, морщась от дымного смрада, витающего в гуляющих по дворцу сквозняках, иногда превращающихся в завывающий ветер.

Что-то где-то горит, подумал он.

Он обнаружил, что оказался в материнских покоях, не понимая, когда вдруг успел повернуть назад. Он чуял её теплый, нутряной запах, исчезающе-тонкий аромат жасминовых духов, которыми веяло от неё, когда она появилась в его комнате. Ещё не ступив на порог её спальни, он уже знал, что там всё разрушено землетрясением. Декоративная башенка, надстроенная сверху, разбив потолок, обрушилась на пол, проломив его и оставив на этом месте внушительных размеров яму. Из нагроможденных внизу обломков, словно ветка, высовывающаяся из воды, торчала чья-то слегка шевелящаяся рука. Огромные участки противоположной от входа стены осыпались вдоль неё, прихватив с собой сокрытые внутри простенка мраморные плиты тайного хода. Сперва он просто глазел в эту разверзшуюся пустоту, разинув рот и остолбенев от ужаса.

Его наполненный тенями и укромными уголками дворец простерся перед ним, треснувший как орех, обнаживший и выпятивший наружу все свои пустоты и лабиринты.

Инрилатас, нагишом прикованный в какой-то из сохранившихся теней и измазанный собственным дерьмом, ухмылялся.

— Ты полагаешь, что лишь добиваешься безраздельной любви нашей матери, маленький братец — Маленький Нож!

Понимание приходило медленно.

— Считаешь, что убиваешь от её имени… Восьмилетний мальчик нервно сглотнул. Никаких тайн. Никакого веселья. Андиаминские Высоты лишились своих костей, словно поданная к столу дичь. Все потайные проходы, все тоннели, колодцы и желоба лежали в руинах, открывались взгляду в неисчислимом множестве мест. Огромное вскрытое легкое, исходящее криками, воплями и стонами, пронизанное сочащимися сквозь него страданиями, перемешанное и истертое, измененное и перевоплощенное, ставшее единым, чудовищным голосом, звучащим как-то нечеловечески от избытка человеческих скорбей.

Он стоял как вкопанный.

— Всё разрушено! — вскричал из ниоткуда его брат-близнец. — Ты всё испортил!

Он, как и всегда, оставался лишь охваченным паникой беспомощным малышом. Кельмомас же испытывал только своего рода оцепенение, любопытное ощущение, что он перерос не только чувства, испытываемые им к своей матери, или свою прежнюю жизнь, но и само Творение в целом.

В любом случае, это была дурацкая игра.

Это единственная стоящая игра, что есть на свете, болван!

Он затрясся, стоя над провалом, такой крошечный в сравнении с этим необъятным хрипом, с этим ужасным рёвом неисчислимого множества человеческих глоток. И, осознав собственную незначительность, он был настолько озадачен и поражен, что потерял дар речи. Невыносимое опустошение… чувство потери… чувство, что его обокрали!

Что-то! Что-то забрали у него!

Он мельком взглянул на покрытую известковой пылью руку, торчавшую и конвульсивно подергивающуюся там внизу, между двумя огромными камнями. Тревожные, отрывистые напевы боевых рогов царапали слух…

И, стуча по полу ногами словно барабанными палочками, он вновь помчался, стремительно минуя нагромождения руин и остатки прежнего дворцового великолепия. Дым витал в воздухе столь же густо как и отчаяние. Некоторые залы были напрочь разрушены, мраморные плиты треснули или полностью провалились, полы вздыбились или оказались погребены под завалами. Министерская галерея стала непреодолимым препятствием, поскольку изрядный кусок адмиралтейского маяка обрушился на неё, уничтожив даже фундамент. Мимо бежали другие люди, но ему не было до них дела, так же как и им до него. Некоторые из них тряслись от шока, окровавленные или бледные как мел, некоторые звали на помощь, придавленные грудами обломков и щебня, кое-кто раскачивался, завывая над неподвижными телами. Лишь мертвые блюли приличия…

Он задержался, пропуская вереницу рабов и слуг, несущих огромное тело, серое от пыли и почерневшее от потери крови. Когда они проходили мимо, он опознал эту кучу мяса как Нгарау. Из дряблых губ толстяка свисали, болтаясь, нитяные струйки наполовину свернувшейся крови. Юный имперский принц стоял, дрожа от напряженного ожидания, игнорируя носильщиков и проявления их беспокойства. Мальчишка-раб, не старше его самого, тащился за ними следом, глядя на него широко распахнутыми, вопрошающими глазами. Заметив какое-то движение за его окровавленной щекой, Кельмомас успел увидеть как Иссирал пересек следующий, выходивший в зал коридор — мелькнувшие призрачные очертания, смазанные и неясные — не из за скорости или какой-то особой одежды нариндара, но из-за его неестественной целеустремленности…

Он стоял, оцепенело взирая на теперь уже пустой коридор, в ушах у него звенело. Сердце успело сжаться несколько раз, прежде, чем он осмелился помыслить о том, что ему было явлено — об Истине, сражающей наповал своей очевидностью…

Отягощенной ужасным предзнаменованием.

Четырехрогий Брат ещё не закончил с Анасуримборами.



Неисповедимы пути, которыми устремляется наша душа.

Как она мечется, когда ей стоит быть безмятежной.

Как отступает, когда стоит сражаться, орать и плеваться.

Чаша разбилась под свирепым напором блистающей Воды. Маловеби сплюнул кровь изо рта, лицо онемело от удара, которым Аспект-Император поверг его наземь. Амулет дергался в его кулаке, пылая, словно подожженная селитра, но чародей так и не бросил его, ибо могущество Извази заключалось в связи, что устанавливалась между амулетом и человеческой волей. Вместо этого, он, продолжая удерживать в своей руке плюющуюся огнем чашу, встал на колени, пошатываясь от тяжкого испытания, которым стала для него столь ужасающая демонстрация Псухе.

Ему послышалось, что Меппа кричит… где-то.

Или, быть может, это его собственный крик…

Метагностические Напевы вновь взошли жуткими побегами на лике Сущего и сверкающий водопад канул в небытие. Рев ветров Метагнозиса объял и поглотил грохочущие потоки Псухе. Маловеби устремился вперед, терзаясь от жуткой боли, пульсирующей в искалеченной руке. Странная решимость объяла и подхлестывала его с тех самых пор, как растворились остатки Чаши Муззи. Морщась и щурясь, он втиснулся в основание колдовского вихря. Декор и обстановка, как и обрывки самого фанайялова шатра, кружась, проносились над его головой. Куски войлока, ковры и обрывки тканей, описывая круги, яростно трепыхались, словно крылья летучих мышей, затмившие солнце. Он больше не чувствовал движения хор на внешней стороне воронки: воины пустыни, казалось, отступили, когда появился Меппа…

И когда они услышали весть о том, что Фанайял аб Каскамандри действительно мертв.

Черная вуаль обращала в тени всё, бывшее плотью, и во плоть, бывшее светом. Пригнувшись под яростным натиском бури, чародей Мбимайю взирал на происходящее разинув рот. Меппа всё также висел в небесах, всё также извергая потоки испепеляющего света. Окутанный ослепительно сияющими Оберегами Аспект-Император стоял внизу — в двух шагах от белого как мел трупа падираджи. Геометрическая мозаика пересекающихся плоскостей пронзала изливающиеся каскады Воды не более чем в локте над ним, отражая и отводя вверх по дуге это всесокрушающее сияние.

— Тебе придется иметь со мной дело, демон! — неистовствовал с небес последний кишаурим. — Ибо я извергся из твоего треклятого колеса! Твоего горнила!

Маловеби сорвал прочь омбу, взглянув на изливающуюся Воду незащищенным взором.

— Ибо я — изгнанный сын Шайме!

Его щёки, залитые слезами, струящимися из-под серебряного забрала, блестели отсветами закручивающегося спиралью сияющего потока. Обернувшийся вокруг его шеи аспид казался петлей, на которой кишаурим был повешен на небесах. Но в действительности там его удерживала лишь собственная мощь.

— Напев, лишивший жизни мою семью, ныне стал моим именем!

И по мере того, как возрастала звучащая в его голосе исступленная ярость, всё пуще набирало силу и неистовое сверкание Воды…

— И я поклялся, что когда-нибудь я гряду на тебя! Гряду как потоп!

Блистающие Абстракции противостояли всё выше и выше вздымающимся валам, способным, казалось, перехлестнуть и затопить даже горы.

— И низвергну такую Воду! — возопил Меппа.

Всё Сущее шипело, словно песок, сквозь который струятся приливные волны.

— …что обратит тебя в пепел!

Меппа, чье бешенство уже достигло подлинного безумия, взвыл в каком-то остервенелом умоисступлении. Казалось, весь мир потемнел от ослепительного сверкания его Страсти. Бьющие потоки света превратили его силуэт в подобие солнечной короны.

Всё это время Аспект-Император, окруженный сиянием столь неистово-белым, что сам он казался лишь выполненным углем наброском, продолжал творить свой Напев. Метагностические плоскости, разворачивающиеся над его головой, выглядели давно поглощенными охватившим их блистающим потоком… но, удивительным образом, они по-прежнему отбрасывали накатывающие валы бирюзовой Воды. И в это мгновение чародей Мбимаю осознал, что сейчас он может вмешаться. Само грядущее явилось к нему сокрушительным бременем выбора. Он понял, что стал тем, кто может поколебать равновесие, крохотным зёрнышком, способным склонить чашу весов. Весов, на которые брошены империи и цивилизации. Ему нужно лишь воспеть вместе с Меппой…

Обрушиться на Аспект-Императора!

Он застыл, пораженный значимостью этого мига.

Ему нужно лишь…

Водонос Индары взвыл от гнева и неверия.

И уже было поздно, ибо Анасуримбор Келлхус вскинул руки, завершив свой Напев. Дыхание Маловеби перехватило, когда он узрел как разворачиваются замысловатые Метагностические Абстракции, испепеляющая мощь, одни геометрические узоры порождающие другие, дюжины головоломных фракталов, загибающихся вверх, подобно оленьим рогам, смыкающимся вокруг Меппы и вспыхивающим, поражающим его всплесками огня. Тень последнего кишаурим дрогнула.

Маловеби изумленно моргнул, когда блистающие потоки Воды внезапно исчезли, сменившись обычным, унылым солнечным светом. А затем он увидел, как последний кишаурим, облаченный в дымящиеся одежды, тяжко падает на землю с небольшой высоты, а его черный аспид болтается как веревка. И он зашатался, осознав, что всё, чему он был свидетелем — всё! — рассеялось прахом, столкнувшись с самим фактом бытия стоящего перед ним невозможного человека! Устремления обездоленного народа. Последнее и ярчайшее пламя Псухе. Интриги Высокого и Священного Зеума, да, что там — даже козни ужасающей Матери Рождения.

А затем Святой Аспект-Император Трех Морей воздвигся с ним рядом, и схватив его как рыночного воришку, повлек за собой. Взгляд Маловеби зацепился сперва за лик одного из декапитантов, а затем за бессознательное тело Меппы, распростертое на темно-вишнёвом ковре. Схвативший его человек, воздел чародея над землей. Черные одеяния Маловеби гипнотически колыхались под безучастным взором небес…

Всё, что теперь было доступно его взгляду — окруженный мерцающим ореолом образ Анасуримбора Келлхуса, его леденящий, испытующий взор, воплощенная погибель, поступь которой ни один смертный не смог бы постичь…

Ставшая его погибелью.

— Что? — прохрипел чародей Мбимаю, — Что… ты…есть?

Человек потянулся к рукояти, торчавшей у него за плечом. Клинок, что звался Эншойя, зарделся яростным всполохом…

— Нечто уставшее, — отозвался зловещий лик.

Прославленный меч обрушился вниз.



Отличие заключалось в том, что теперь он не мог скользить незримым меж стенами, и всё же это была всё та же безрассудная игра: мальчик преследует Бога в залах и переходах своего дома.

Стенания истончались, но карканье боевых рогов звучало всё ближе и ближе. Кельмомас ощущал себя хитрым мышонком, никогда не приближающимся к опасности, но и не теряющим её из виду. Стремительно скользя за нариндаром из одной тени в другую и всякий раз замирая, заметив его мелькнувшие плечи или спину, он тихонько шептал… Попался!.. а затем вновь бесшумно продвигался вперед. Путь нариндара через полуразрушенный дворец оказался слишком извилистым, чтобы можно было предположить его заблаговременную продуманность, и всё же, в нем виделась некая логика, которую мальчик пока не сумел постичь. Движение это выглядело столь безумным лишь из-за чересчур явного противоречия между мрачной целеустремленностью ассасина и его бесконечным петлянием по переходам, лестницам и коридорам.

Неужели Четырехрогий Брат в свою очередь играл с ним? — в конце концов удивленно задумался Кельмомас. — Не могло ли всё это делаться ради него? Быть может Преисподняя одарила его учителем… товарищем…защитником?

Это предположение привело его в восторг в той же мере, в которой и ужаснуло.

И он то крался, то перебегал из одного укрытия в другое, сквозь дворцовые залы — частью лежащие в руинах, а частью уцелевшие. Пробирался вперед, погруженный в мысли о милости Ухмыляющегося Бога, о притягательной возможности оказаться любимцем самого Князя Ненависти! Он следил за подсказками, хлебными крошками рассыпанными там и сям, не обращая никакого внимания на царивший разгром и разлившийся вокруг океан страданий, игнорируя даже внезапно вспыхнувшую панику, что заставила множество людей бросится прочь с Андиаминских Высот, дико вопя: Фаним! Фаним! Его не заботило всё это, ибо единственным, к чему он питал интерес, была та игра, что разворачивалась сейчас перед его глазами, скользила под его босыми ступнями, трепетала в его руках. Молчание его неугомонного братца означало, что даже он понял, даже он согласился. Всё прочее более не имело значения…

Кроме, быть может, ещё одной забавной малости.

Момемн был разрушен. А фаним собирались уложить тех, кто остался в живых, рядом с мертвецами. И его мама…

Мама, она…

Ты всё испортил! — вдруг вскричал Самармас, бросившись на него и успев глубоко укусить мальчика в шею, прежде чем вновь исчезнуть в его собственном Дворце Теней — в полых костях помышлений имперского принца. Кельмомас обхватил воротник своей рубашки — той, что натянул после того, как довел до слез Телиопу — и прижал его к шее прямо под челюстью и подбородком, чтобы унять струящуюся кровь.

Ему нравилось время от времени напоминать о себе — его брату-близнецу.

Напоминать, как он это делал раньше.

Иссирал, наконец, поднялся обратно в Верхний дворец, на сей раз воспользовавшись Ступенями процессий, величественной лестницей, предназначенной для того, чтобы заставить запыхаться сановников из тучных земель и внушить благоговение сановникам из земель победнее — или что-то вроде этого, как однажды объяснил ему Инрилатас. Два грандиозных посеребренных зеркала, лучшие из когда-либо созданных, висели, слегка наклонно, над лестницей — так, чтобы те, кто по ней поднимался, могли видеть себя в окружении позлащенного великолепия и в полной мере осознать куда именно занесла их судьба. Одно из зеркал разбилось, но другое висело, как и прежде, целым и невредимым. Кельмомас увидел, что практически обнаженный ассасин остановился на площадке, замерев, будто человек, увлекшийся созерцанием собственного отражения, нависшего сверху. Имперский принц, пригнувшись, укрылся в какой-то паре перебежек позади, за опрокинутой каменной вазой, и осторожно выглянул из-за неё, слегка приподняв над коническим ободком одну лишь щёку и любопытный глаз.

Нариндар продолжал стоять с той же самой неподвижностью, что когда-то так подолгу испытывала терпение мальчика. Кельмомас выругался, испытывая отвращение к тому, что Ухмыляющегося Бога можно застать за чем-то столь тривиальным, за проявлением такой слабости, как разглядывание своего отражения. Это было какой-то частью Игры. Обязано быть!

Внезапно нариндар возобновил движение, так, словно и не останавливался. На третьем шаге Иссирала Кельмомас по большей части оставался укрытым вазой. На четвертом шаге Иссирала его мама вдруг появилась между ним и нариндаром, выйдя из одного из примыкающих проходов. Она, почти тут же заметив Его, Четырехрогого Брата, взбирающегося по Ступеням процессий, остановилась — хотя и не сразу, из-за своей чересчур скользкой обуви. Её прекрасные пурпурные одежды, отяжелевшие от впитавшейся в них крови её собственной мертвой дочери, заколыхались, когда она повернулась к монументальной лестнице. Её образ жег его грудь, словно вонзенный в сердце осколок льда, столь хрупким и нежным…. и столь мрачным и прекрасным он был. Она хотела было окликнуть нариндара, но решила не делать этого и её маленький мальчик сжался, опустившись на корточки, зная, что она может заметить его, если вдруг обернется — а она вечно оборачивалась — перед тем как устремиться за тем, кто, как она считала, был её ассасином…

Забери её отсюда! — внезапно прорезался голос братца. — Беги вместе с ней прочь из этого места!

Или что?

Сумасшедшее рычание.

Ты же помнишь, что даль….

Да — и мне наплевать!

Самармас исчез, не столько растворившись во тьме, сколько скрывшись за границами его чувств. Он всегда был пугливым, знал Кельмомас… и слабым. Бремя, взваленное ему на плечи… без всякой на то его вины. И тогда маленький мальчик бросился следом за своей матерью-императрицей, перебирая в своей голове множество мыслей, исполненных хитрости и коварства, ибо, наконец, он сумел понять сущность Игры во всех её подробностях. И, считаясь с этим пониманием, он никак не мог продолжать её… невзирая на то, что играл он с самим Айокли, Богом трущоб.

Мать всегда была его ставкой. Единственным, что имело смысл.



Благословенная императрица Трех Морей, поднявшись по лестнице, помедлила, задержавшись на площадке, расположенной под уцелевшим Великим зеркалом, будучи не в силах поверить, что она всё ещё похожа на ту юную девушку, которая десятилетия тому назад, в сумнийских трущобах, впервые пришла в восторг, увидев своё отражение, переливающееся в тусклом отблеске грубо отполированной медной пластины. Сколько унижений пришлось претерпеть ей с тех пор?

Сколько потерь?

Но оно по-прежнему оставалось с ней, это лицо… приводившее в бешенство прочих шлюх…

Всё те же глубокие темные глаза, в которых всё так же отражаются отблески света. Быть может, чуть отяжелели щёки, и чуть больше насупились брови от бесконечных тревог и забот, но её губы всё такие же чувственные, шея всё такая же тонкая и, в целом, её красота осталась нетронутой временем…

Нетронутой?

Нетронутой! Что это за безумие? Что за Мир может наделить столь совершенной красотой кого-то настолько проклятого, нечистого и оскверненного как она! Она увидела как все черты её лица содрогаются, искажаясь гримасами скорби и стыда. Эсменет бросилась без оглядки прочь от нависающего над нею собственного отражения и, опустив взгляд, взбежала по лестнице. Она гналась за Иссиралом до самых вершин своей надломившейся и готовой рухнуть империи, преследовала его, сама не зная зачем, возможно для того, чтобы освободить его от служения себе, хотя не факт ещё, что он вообще захотел бы исполнять столь нелепое предписание. Или же, быть может, ей хотелось о чем-то его спросить, учитывая ту искушенную мудрость, что крылась во всех его речах и даже движениях, мудрость, совершенно непохожую на то, что ей когда-либо раньше доводилось видеть в прочих душах. И учитывая также, что он, казалось, был лишен… лишен хоть каких-то обычных страстей, находясь далеко за пределами животных побуждений, свойственных смертной природе. Возможно, он смог бы…

Возможно, он смог бы.

Её город и дворец полнились плачем и криками. Она преодолела Ступени процессий, успев заметить как нариндар исчезает меж огромных бронзовых створок портала, ведущего в имперский Зал аудиенций. Она следовала за ним, забыв как дышать. Её, конечно, удивляло, что нариндар пробирается куда-то сквозь дворцовые покои, но, с другой стороны, вообще всё, связанное с этим человеком, было словно окутано снежной пеленой, цепенящим покровом неизвестности. Она провела кончиками пальцев по шеренге киранейских львов, оттиснутых на бронзе входной двери, полузаваленной обрушившейся каменной кладкой, а затем тихо проскользнула сквозь приоткрытую створку.

Царящий внутри Зала аудиенций сумрак сперва сбил её с толку. Она всмотрелась в обширные, изыскано отделанные пространства, пытаясь отыскать признаки присутствия нариндара, взгляд её скользнул вдоль поблескивающих линий, образованных основаниями колонн — как небольших, так и по-настоящему грандиозных.

Его нигде не было видно.

Более не пытаясь скрываться, Эсменет шагнула в придел величественного зала. До её чувств доносился запах менеанорского бриза, необъятного неба, и даже остаточный душок её утреннего совещания с министрами…

Аромат купаний её сына…

Вонь потрохов её дочери…

Впереди неё, разверзшаяся дыра, образовавшаяся на месте недостающей стены, сверкающим, серебрящимся ореолом обрамляла силуэт трона Кругораспятия. Она замерла в одноцветных лучах этого сияния, лишенная даже тени страха, не смотря на то, что, наконец, поняла зачем нариндар заманил её сюда.

Ведь, сё была Судьба, которую отрядила ей Шлюха… всегда лишь пытаться править.

Быть игрушкой… в чьих-то руках.

Быть прокаженной мерзостью, облаченной в шелка и золото — дохлой плотью, гниющей под ласкающей взгляды личиной!

Она стояла здесь, такая маленькая, в сравнении с простёршимся во всех направлениях полом огромного зала, такая крошечная, под сенью воздвигнутых её мужем громадных колонн. Она даже закрыла глаза и возжелала, чтобы смерть её, наконец, явилась. Глазами своей души она видела как этот человек, Иссирал, её нариндар, её Священный ассасин, движется к ней без какой-либо спешки или опасения, не прилагая усилий, его нож, увлажненный и бледный, плывет и скользит, выставленный вперед. Она стояла, ожидая пронзающего удара, и готовая и противящаяся ему, каким-то образом прозревая, как содрогнется её тело от вторгнувшейся стали, как постыдно растянется она, рухнув на жесткий, каменный пол.

Но удара всё не было. Огромные пространства Зала аудиенций оставались тихими и пустынными, не считая заплутавшего воробья, бьющегося о сети, что свисали со сводов выше отсутствующей стены. Её горло пылало.

Она остановила свой взгляд на проеме, искрящемся серебристо-белым светом, раздумывая о ведущих к трону ступенях, столь священных, что людей убивали лишь за то, что они, по ошибке, пытались припасть к ним. Казалось, что хлопанье крыльев и буйство сражающегося с сетями воробья отдается прямо в её груди, скрежеща и царапая кости. Она остановилось на самой первой ступени величественного тронного возвышения, овеваемая ветрами Бытия.

И тогда Святая императрица Трех Морей узрела его — силуэт, возникший на самом краю исчезнувшего простенка. Человека, будто бы пытающегося укрыться внутри от палящих лучей осеннего солнца. Она тотчас же узнала его, но упрямейшая часть её души сперва решила уверовать в то, что это был Иссирал. Каждый сделанный им шаг, как и золотящиеся ореолы над его лицом и руками, или висящие у его пояса головы демонов; как львиная грива его волос и борода, или его мощная стать — калечили и гнали прочь от неё этот самообман и притворство…

— Чтхо… х — закашлялась Эсменет от внезапно пронзившего её ужаса, — Что ты здесь делаешь?

Её муж, как всегда невозмутимый, взирал на неё.

— Пришел, чтобы спасти тебя, — молвил он, — и уберечь всё то, что ещё могу.

— С-спасти меня?

— Фанайял мертв. Его стервятники разлетаются кто ку…

Перед её глазами всё потемнело и она пала на колени — как и должно покорной жене.

— Эсми? — произнес Анасуримбор Келлхус, опустившись на колено, чтобы подхватить её. Он поддержал Эсменет, тут же излив малую плошку её души в бездонную чашу своего постижения. Она наблюдала за тем, как на лицо его хлынула хмурая тень. Он отпустил её руки, возвышаясь над её испугом, словно башня.

— Что ты наделала?

Хватаясь за его шерстяные рейтузы, цепляясь пальцами за край его правого сапога, она вздрагивала от пощечин и ударов, которые так не явились.

— Я… — начала она, чувствуя спазмы подступающей тошноты.

Лишь позволила… — прошептала мятежная часть её души.

— Я… я…

этому произойти.



И Дар Ятвер зрит себя, видящего как он делает шаг из места, где стоял он всегда, извечно пребывая в ожидании. Мраморная громада колоннады отдергивается прочь, словно занавес, являя имперского демона, стоящего там, где стоял он всегда, извечно пребывая в ожидании. И видит он Воина Доброй Удачи, вскидывающего свой сломанный меч….

И встряхивает Матерь ковёр Творения…

Он поднимается по лестнице к залу, столь огромному, что сквозь него можно протащить галеру вместе с веслами. Он поднимает взгляд и видит себя, стоящего перед громадными бронзовыми створками портала, ведущего в имперский Зал аудиенций, одна из створок завалена обломками, другая же, приоткрывшись, висит на надломившихся петлях. Он следит за собой, вглядывающимся в опоясанный каменными колоннами сумрак, в мерцающие мрамором выси, в темнеющие на полированном полу отражения. Он видит белесое сияние неба, там, за пределами дворцовых сводов. Зрит место, там, позади Мантии, где сражаются тени и свет, и где проклятый Аспект-Император воздвигся подле своей съежившейся от страха жены. Она сокрыла сама от себя свою волю, но демон всё ещё видит прямо сквозь души.

Как он видел всегда.

Дар Ятвер прозревает себя, беззвучно вжимающегося в громадную колонну. Слышащего эхо, гремящее в сумраке изысканно украшенного зала — Что ты наделала?.

Матерь топчет стопою своею лик Творения.

Сама Жизнь спотыкается. Своды зала расцепляются и устремляются вниз.

Его меч прорывается вихрем, сквозь завесу обломков.

Слеза бездонным колодцем зреет в зенице Матери. Творение будто молотком колотит по всему земному, что явлено.

Демон пляшет, избегая падающих сводов, дивным образом поддерживая свою шатающуюся жену.

— Эсми?

Его сломанный меч мечется из стороны в сторону, отводя, словно волшебным желобом, завесу падающих обломков.

Матерь роняет Слезу. Вся необъятная кровля зала оседает, а затем рушится осколками мраморного великолепия.

— Лови, — взывает императрица.

Он терзает плоть на своих ладонях, испивая полной чашей дар Матери.

— Эсми?

Слеза истекает впустую, оставляя лишь корку соли на его горле и левой щеке.

Матерь топчет стопою своею лик Творения. Селеукаранская сталь рассекает пелену осколков, волшебным желобом отводя их в сторону, как отводила всегда. И погружается в горло его. Нечестивая мерзость хрипит, задыхаясь, как извечно хрипела и задыхалась… Шлюха Момемнская издаёт крик, в котором слышится страсть, превосходящая просто радость или просто страдания.

Её муж изумленно взирает, исчезая под опрокидывающимися опорами огромного зала.

Простёрши руки, Дар Ятвер смотрит наверх, обозревая то, что осталось от сводов, и заключая в объятия уже случившееся.

Императрица взывает, — Лови.



Видишь! — безмолвно верещал имперский принц своему близнецу. — Видишь!

Игра. Всё время это была Игра!

Оставалось лишь только играть.

Игра была всем, что имело значение.

Он взбежал по Ступеням процессий вслед за своей матерью, мельком бросив взгляд в уцелевшее Великое зеркало и увидев там лишь ангелоподобного мальчугана, чумазого и перепачканного кровью — ухмыляющегося, как возможно решили бы многие, странно и неестественно. А затем пещерный сумрак имперского Зала аудиенций окружил и объял его, и он увидел свою мать, стоящую в бледном, лишенном оттенков свете, исходящем от проема на месте отсутствующей стены. Он беззвучно крался между колоннами и тенями меньшего придела, пробираясь к западной части огромного зала. Довольно быстро он обнаружил Ухмыляющегося Бога, стоящего у одного из поддерживающих своды столпов, так, что его нельзя было заметить с того места, на котором остановилась она. Его охватил жар, столь очевидны были возможности… и уязвимости.

Пожалуйста… — возрыдал Самармас из ниоткуда. — Окликни её…

Их мать стояла на нижнем ярусе Зала аудиенций. Её руки распростерлись, она склонила голову, подставив лицо под потоки холодного света… словно ожидая чего-то…

Окликни её!

Миг этот показался ему столь мрачным и столь восхитительным.

Нет.

И затем он ощутил её, выворачивающую желудок, тошнотворную Метку… и понял каков настоящий приз в той игре, в которую они тут играли.

Отец!

Да. Четырехрогий Брат охотится за отцом — тем, кто был для него человеком и наиболее устрашающим и ненавистнейшим!

Кельмомас застыл от изумления и ужаса, а затем едва не вскричал от прилива свирепой убежденности. Он всё это время был прав! Порывам его души присуща была их собственная Безупречная Благодать — их собственная Добрая Удача! Теперь это виделось совершенно ясно — и то, что уже случилось, и то, что ещё произойдет…

Мать в оцепенении преодолела пространство, где люди обычно передвигались лишь на коленях, её одежды зашуршали, когда она приблизилась к участку пола, простершемуся под Мантией. Имперский принц следил за её продвижением из сумрака колоннады, на лице его, сменяясь, кривились гримасы — то радостные, то злобные, то гневливые. Душа его дурачилась и отплясывала, пока тело продолжало подкрадываться всё ближе.

Ну разумеется! Сегодня! Сегодня тот самый день!

Боевые рога металлическими переливами всё ещё гудели в отдалении. Она остановилась на самой нижней ступени тронного возвышения. Сияние неба выбелило её опустошенный лик.

Вот почему Момемн разорвало на части! Вот почему так щедро лилась кровь Анасуримборов!

Она увидела отца, но предпочла не узнать его, ожидая приближающееся видение так, как ждала бы обычного подданного, а потом … она просто осела пустым мешком у его ног. Отец подхватил её и опустился рядом на колено, демонстрируя такую же сокровенную близость, какую мальчику приходилось видеть меж ними ранее. Её образ поплыл в его глазах, искаженный отвратной близостью его Метки.

Вот! Вот почему явился Князь Ненависти! Чтобы посетить коронацию нового и гораздо более щедрого государя. Того, кто мог бы смеяться, сгребая воющие души в топки Преисподней! Размышляя так, мальчишка вовсю напевал и хихикал и в душе своей он уже прозревал всё это — величие, ожидающее его в грядущем, поступь Истории, той, что уже свершилась! Кельмомас Первый, Наисвятейший Аспект-Император Трёх Морей!

Окруженный ореолами эфирного золота, отец стоял на тронном возвышении, поддерживая почти что лишившуюся сознания мать, и вглядываясь в разбитую чашу её души…

Внезапно, он выпустил маму из рук и воздвигся над её стонами ликом, очерченным тенями и светом.

— Что ты наделала?

Краешком глаза он заметил какое-то движение — Иссирал показался из-за края колонны, скрывавшей Его… готовящегося разить Четырехрогого Брата…

Он мог бы помочь. Да! Он мог бы отвлечь отца. Точно! В этом его роль! Вот как именно всё это уже случилось! Он чуял это всем своим существом, ощущая костями сгущающееся… предвестие.

Уверенность, твердую как кремень, тяжкую как железо… Ему нужно всего лишь свидетельствовать, всего лишь быть частью событий, что уже случились.

— Маамоочкааа! — плаксиво завопил он из своего укрытия.

И отец и мать обернулись в направлении его крика. Отец сделал всего один шаг…

Имперский принц взглянул на нариндара, своего инфернального партнера по заговору, ожидая увидеть… нечто иное, чем почти обнаженного человека, что взирал на него… отупело.

Разумеется, выглядя при этом, скорее, богоподобно.

Нариндар затряс головой, рассматривая собственные руки. Из ушей его хлынула кровь.

И сие показалось Кельмомасу бедствием большим, чем всякое иное несчастие, когда-либо пережитое любым имперским принцем, ниспровержением самих основ, перевернувшим с ног на голову всё содержимое его мира. Он просчитался, — осознал мальчишка. Какая-то неправильность сдавила его нежное, детское горло, словно леденящая сталь прижатого к глотке ножа…

Он перевел взгляд обратно на возвышение, увидев как отец направляется к трону Кругораспятия, всматриваясь в своего, теперь уже несостоявшегося, убийцу — и тут земля взорвалась…

Новое землетрясение, такое же мощное, как и первое. Предпоследний свод, тот, что обрамлял отсутствовавшую стену и поддерживал воздвигнутую над ней молитвенную башню, просто рухнул, ударив, словно поднявшая клубы пыли дубина, как молот, размером с крепостной бастион… обрушившись на то самое место, где только что стоял отец. Земля сбила мальчишку с ног. Сущее ревело и грохотало, низвергаясь, куда ни глянь, потоками обломков и щебня. Колонны валились, огромными цилиндрами громоздясь друг на друга, остатки крыши упали на пол, словно мокрое тряпьё. Он узрел как тот, кого он принимал за Айокли, пал на колени посреди опрокидывающихся необъятных громадин. И тогда он осознал это, весь ужас неведения, являющегося проклятием смертных; постиг отвратительную человеческую природу Иссирала, ибо мгновенно промелькнувшая каменная глыба отправила нариндара в небытие.

И он возопил, вскричал от ярости и ужаса, словно дитя, лишившееся всего, что оно знало и любило.

Дитя, не вполне человеческое.



Ещё будучи мальчишкой, Маловеби как-то раз был необычайно поражен, услышав о том, что на военном флоте Сатахана тех, кто был сочтен виновным в непростительных преступлениях, зашивают в мешки и швыряют прямо в океан. «Отправиться в кошелёк» — называли моряки сей обычай. Мысли о нём частенько преследовали его какими-то предощущениями — каково это, быть не связанным, но не способным перемещаться, иметь возможность двигаться, но не иметь возможности плыть, каково это — рвать и царапать неподатливую мешковину, погружаясь при этом в бесконечный холод. Годы спустя, на борту галеры, перевозившей ещё юного Маловеби к месту его первого Служения, он имел неудовольствие узнать об этой казни не понаслышке. Поножовщина между гребцами привела к тому, что один из них истек за ночь кровью, а выживший был осужден как убийца и приговорен к «кошельку». Пока трое морских пехотинцев запихивали его в длинный джутовый мешок, осужденный умолял команду о пощаде, хотя и знал, что пощады не будет. Маловеби помнил, как несчастный бурчал свои мольбы, шепча их столь тихонечко, что ему показалось пронзительно громким и то как скрипят палубные доски, и как плещется вода за бортом, и как потрескивают хрустящими суставами узлы такелажа. Капитан вознес короткий псалом Момасу Всемогущему, а затем пинком отправил голосящий и причитающий мешок за борт. Маловеби услышал приглушенный визг, наблюдая за тем, как мешок, скрючившись, будто личинка, канул в зеленеющие глубины. А затем он, так незаметно, как только мог, бросился к противоположному борту, чтобы извергнуть в море содержимое собственного желудка. Его конечности потом неделями будет потрясывать от будоражащих душу воспоминаний, и минуют годы, прежде чем его перестанет тревожить призрачное эхо того приглушенного крика.

Кошмар, что преследовал его прямо сейчас, был подобен образу этой жуткой казни — куда-то утягивающая его темнота, нечто, что он мог яростно молотить и пинать изнутри, не имея возможности освободиться. Он словно «отправился в кошелек» — только длящийся чудовищно долго и погружающийся в какие-то совсем уж невероятные глубины.

Почему-то, и он не вполне понимал почему, с того места, откуда он сейчас смотрел, он мог видеть самого себя, висящего перед Анасуримбором Келлхусом, как и объявшую их обоих, расколовшую мир круговерть. Меч Аспект-Императора сверкнул, отсекая, казалось, кусочек от самого солнца, и Маловеби вскрикнул, ибо его голова свалилась с плеч, упав на устланную коврами землю.

Его собственная голова! Катящаяся как кочан капусты.

Тело Маловеби задергалось в неодолимой хватке этого человека, истекая кровью, опустошая само себя. Бросив свой меч на ковер, Аспект-Император схватил одного из декапитантов и, сорвав с пояса свой дьявольский трофей, водрузил сей невыразимый ужас на обрубок шеи чародея Мбимаю…

Непобедимый Анасуримбор Келлхус изрек слова. Глаза его запылали, словно раздуваемые мехами угли, воссияв инфернальными смыслами.

Иссохшие ткани мгновенно срослись с ещё теплой плотью цвета эбенового дерева. Кровь хлынула внутрь, увлажняя вялый полуистлевший папирус, заменявший декапитанту кожу, и превращая его в нечто ужасающее, отсыревшее и выглядящее словно тюк просмоленного тряпья. Аспект-Император выпустил создание из рук, абсолютно безразлично наблюдая за тем, как оно рухнуло на колени и закачалось…

Маловеби вопил, пиная и царапая окутавшую его мешковину своего извечного кошмара, задыхаясь от ужаса, преследовавшего его всю жизнь — стать утопленником. Это не взаправду! Этого просто не может быть!

Мерзость подняла его руки, удерживая их напротив своей искореженной колдовством личины, впитывая его кровь своим проклятым мясом и кожей. Маловеби верещал, наблюдая за тем, как возрождается, восстает его собственная демоническая копия.

Вихрь всеразрушающей мглою ревел вокруг них.

— Возвращайся во Дворец Плюмажей, — воззвал Аспект-Император ко своему нечестивому рабу, — положи конец роду Нганка' кулла.

У него не осталось лёгких и выдыхать он мог лишь пустоту. И он выл до тех пор, пока пустота не сделалась всем, что от него осталось.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ Момемн | Великая Ордалия | ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ Горы Демуа