home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XIV

Адмирал стал почти что подражать герцогу де Асторга в пышности нарядов — единственное, что он перенял у него помимо страсти к королеве, выставляя ее напоказ и не умея выразить ее так, как делал это учтивый красавец-герцог.

Принц Дармштадтский не уступал ему в элегантности, и, поскольку у него в руках был ключ к сокровищнице, соперничать с адмиралом ему было весьма просто.

Принц внезапно начал украшать дом, нанимать лакеев и набирать пажей; он заказал роскошные наряды, устраивал пиршества и исполнял все принятые на себя условия, вплоть до того, что приглашал комедианток. Двор пришел в волнение: вскоре только о нем и говорили. Королева слышала его имя из всех уст и, естественно, заинтересовалась им еще больше; беседуя с королем, она развлекала его рассказами об этой сказочной роскоши.

Когда принц впервые пришел к ней в белом атласном камзоле, расшитом золотом и украшенном драгоценными камнями и кружевом, она спросила его, не получил ли он в наследство империю, и не удержалась от безобидной шутки по этому поводу.

— Как, ваше величество?! — ответил принц, поневоле краснея. — Вам сказали…

— … что вы ведете образ жизни, достойный вашего имени, и что вы несете его очень высоко, мой кузен; я могу лишь похвалить вас за это.

Принц трепетал от страха, помня о комедиантках; но если королева и знала о них, то сделала вид, что ей ничего не известно; он не уловил большей холодности, чем обычно, в обращении с ним королевы: она, как всегда, была дружелюбна, доброжелательна, поддерживала разговор с интересом, который подогревали воспоминания об их общей родине, но ни принц, ни адмирал, ни другие воздыхатели не могли пробудить в ее душе более сильного и нежного чувства. Она любила короля! И как бы странно это ни выглядело, факт остается фактом, и он неоспорим.

Сначала, в первую брачную ночь, королева привязалась к супругу из жалости, сочувствия, внушенного ей бедным больным; затем, узнав короля поближе, она обнаружила, что за его безумием скрывается большое сердце, изначально неразвитый, но глубокий ум, непритворная доброта и все качества достойного человека и великого короля. Эта благородная и щедрая душа страдала в своей хрупкой оболочке, задыхалась, как гигантское растение под стеклянным колпаком. Безумие стало неизбежным следствием такого положения; его подавленная воля, не имевшая возможности проявиться, преобразилась в отчаяние.

Взгляд королевы отыскал тысячу привлекательных подробностей на бледном лице короля. Она разглядела необыкновенную красоту черт, искаженных постоянным страданием. Иными словами, она воссоздала облик этого человека, представив его себе таким, каким он мог быть, если бы не его болезнь, и полюбила этот образ, привнеся в него непреодолимое для женщин очарование великой печали, нуждающейся в утешении. Чувство, которое можно назвать как угодно, обрело в сердце этой женщины характер истинной любви. И оно породило предупредительность, неусыпную заботу, волнение, даже ревность. Королева очень тревожилась, думая, что ее супруг больше привязан к своей матери, нежели к ней, но вместе с тем, как это ни странно, она с сочувствием относилась ко всем приметам культа первой жены, насаждаемого Карлом II в память о ней.

Доверяла ли ему королева свои мысли? Не знаю, но она с очевидным спокойствием выслушивала долгие рассказы супруга об умершей королеве, его жалобы и сожаления. Анна молилась вместе с королем, отмечала вместе с ним все годовщины, связанные с постигшим его несчастьем и дававшие ему передышки на его крестном пути.

Карл II привязался к Анне, но без страсти: его слабая натура отдала любви в своем первом и тщетном усилии все, что она способна была отдать; тем не менее нежность, которую он питал к Анне Нёйбургской, была достаточно ощутимой, чтобы внушить королеве надежду, что она сможет стереть из его памяти воспоминание о призраке. Настолько королева была ослеплена!

Легко понять, почему так мало значили другие мужчины в ее жизни, сложившейся таким образом. Королева благосклонно воспринимала знаки уважения и внимания адмирала, и этот человек, влюбленный из самолюбия, ошибся на ее счет. Но с принцем Дармштадтским такого не произошло! Его любовь было труднее удовлетворить, и внешние проявления благосклонности не были той целью, какой он добивался.

Граф фон Мансфельд посещал все увеселения в доме принца, он нередко приходил повидаться с ним по утрам и возносил принцу тысячу похвал по поводу того, как тот выполняет свои обещания.

— Прекрасно, принц: о вас говорят повсюду. О вас говорят даже в покоях короля, и мне известно, что королева вами очень интересуется.

— Когда же я узнаю все остальное, что от меня требуется?

— Скоро, очень скоро! Немного терпения.

Терпения у принца было вполне достаточно, к тому же золото, которым его осыпали, облегчало ожидание, позволяя ему вести приятную жизнь: у него появились свои льстецы и приближенные, лицемерные друзья и завистники — все то, что неизменно появляется у богатых людей. Во время одной из аудиенций королева вручила ему патент на чин полковника (или какой-то иной, но соответствующий этой должности в Испании); он о нем не просил и испытал великую радость, после чего немедленно отправился сообщить новость графу фон Мансфельду, и тот обрадовался еще больше:

— Королева вручила вам этот патент, а вы ее даже не беспокоили по этому поводу?

— Нет.

— Мне кажется, она проявляет к вам большой интерес, я знаю, что именно королева неделю назад просила это место для вас, говорила о нем с королем, — она вспоминает о вас постоянно. Вы ее родственник, и она оказывает покровительство своей семье, — добавил посол, смеясь, — однако здесь живет и старый граф фон Ринфельд, троюродный брат ее матери-герцогини, он ходатайствует о командовании полком уже много месяцев, но, видно, не пользуется таким же покровительством, как вы, ибо я не слышал, чтобы ему дали эту должность.

— Вы льстите мне, граф; я не могу поверить в особую благосклонность ко мне со стороны королевы.

— Верьте в нее, дорогой принц, я доподлинно знаю, что говорю.

И действительно, у графа фон Мансфельда в окружении королевы был свой наемный шпион; это был не кто иной, как старшая придворная дама, немка; корыстная, даже алчная, она надеялась обрести в лице своей августейшей хозяйки дойную корову, которую легко можно было использовать для личного обогащения. Немощь короля позволила ей предположить, что столь юная принцесса будет искать развлечения, несовместимые с ее долгом: она надеялась стать доверенным лицом королевы и срывать плоды с двух сторон.

Добродетель Анны Нёйбургской, неукоснительная строгость ее поведения и, главное, ее любовь к королю, не оставили этой женщине никаких надежд на подобное, и она повернула все иначе. Граф фон Мансфельд захотел подкупить ее, она продалась ему, но не полностью. Чтобы ей платили побольше, она рассказывала ему то, что он хотел услышать, описывала чувства королевы, нисколько не соответствующие тому, что было на самом деле, и радовала его своими лживыми донесениями, которые, как я уже сказала, он оплачивал пропорционально весомости лжи, ведь на человеческих весах ложь ценится выше правды.

В то же самое время она продавала свое покровительство и брала со всех сторон. Королева обманывалась на счет этой женщины, не замечая ничего и храня к ней доверие. Как же трудно вырвать из сердца прежние привязанности и избежать прежних ошибок!

Итак, от этой г-жи фон Риберг граф узнал о готовности королевы сделать что-то для принца Дармштадтского. По словам немки, Анна сама решила подарить ему эту должность, хотя именно г-жа фон Риберг подвигла ее сделать такой шаг, внушив ей мысль о том, будто продвижение принца будет приятно ее семье. Повторив это королеве несколько раз, даже в присутствии Карла И, г-жа фон Риберг добилась для принца упомянутой милости и можно сказать, что, в сущности, своей должностью он был обязан ей, а не королеве. Однако граф фон Мансфельд и принц ошибались на этот счет, ибо королева охотно согласилась помочь им, хотя причиной и целью ее ходатайства были не они, а ее семья.

Через три для после того как принц получил чин полковника, он устроил великолепный праздник для молодых сеньоров, для всех распутников и красавиц-комедианток Мадрида.

Адмирал не преминул появиться там в роскошном наряде, украшенном всеми семейными драгоценностями. Его тут же окружили эти красотки, привлеченные его дорогими украшениями и не забывшие, что когда-то он делился с ними своими пистолями. Адмирал взирал на них с высоты своей преданности и провозглашенной им любви к повелительнице и спрашивал их, за кого они принимают его, если так ведут себя с ним в присутствии достойнейших сеньоров, ведь он не ищет общения с такими женщинами.

Комедиантки лишь рассмеялись и, не оставляя его, так же как их не оставлял молодой задор, превращающий все в смех, продолжали атаку.

Так все и шло до ужина, когда его усадили между двумя самыми известными и самыми модными красавицами, засыпавшими его вопросами:

— Значит, ты решил сохранять свой важный вид, сеньор адмирал? Ни наши глаза, ни ротское, ни кипрское вино, ни все эти восхитительные наливки, что стоят перед нами, не заставят тебя улыбнуться хотя бы раз?

— Какой томный влюбленный красавец, — сказала другая.

— Может быть, он Дон Кихот? — продолжила третья.

Адмирал отличался хорошим сложением, но был очень высок и худ, поэтому шутка вызвала бурю аплодисментов.

— Ну почему сеньор адмирал так серьезен и так жесток? — снова заговорила девушка из Севильи, приехавшая в Мадрид недавно и не имевшая представления о том, что происходит при дворе.

— Почему? — раздалось со всех сторон. — Вы одна этого не знаете.

— Надо ей рассказать.

— Кто же расскажет?

— Я, — заявила примадонна придворного театра.

— А, просим, просим!

— Вы, господа, не сможете изложить все как надо, только женщины понимают подобные чувства.

— Даже певицы?

— Разве это не наше ремесло? — с хитрой улыбкой подхватила актриса.

— Так расскажи историю адмирала.

— Не шутите, ее можно озаглавить так: "История герцога, адмирала и двух королев". Она поинтереснее многих.

— Мы слушаем.

— Жил когда-то герцог, испанский герцог, красивый, стройный, благородный и самый щедрый из всех герцогов. Этот герцог страстно влюбился в королеву; его любовь была полна безумств и восторга — он дошел до того, что сжег свои сокровища, дабы никто не осквернил в дальнейшем своим присутствием дворец, где он ее принимал.

— Бедный де Асторга!

— Королева умерла, и красавец-герцог посвятил свою жизнь печали о ней. Вы его видели, дорогие дамы? Не правда ли, он стал в тысячу раз красивее с тех пор, как предался отчаянию? В своей темной одежде он похож на те великолепные портреты, что висят в королевской галерее.

— Верно, верно!

— Перейдем к адмиралу; мы уже видели образец, посмотрим на копию.

— О, копия не совсем похожа: ей, пожалуй, далеко до образца. Я нарисую этот портрет не таким, как предыдущий: перед нами, разумеется, герцог, высокородный герцог, самый знатный и самый благородный вельможа в Испании, но…

— Но?.. — хором воскликнули ветреники. — Послушаем, как она закончит.

— Но он не самый красивый, не самый храбрый и не самый щедрый из герцогов, в отличие от того.

— Наглая женщина!

"Дуэль мне обеспечена", — подумал принц Дармштадтский. — Господин адмирал, — произнес он вслух, — эта девушка сидит за моим столом и находится под моей защитой, и я не потерплю, чтобы ее оскорбляли, предупреждаю вас.

— Даже если она оскорбляет тех, кого ей следует уважать?

— Я не исключаю и этого, господин герцог.

— Прекрасно, господин принц.

И адмирал принял рассерженный вид, словно готовясь защищать свое оскорбленное достоинство, чего на самом деле он выполнить не мог.

— Дальше! Расскажи историю до конца, — заговорили все разом.

— Конца ждать недолго, поскольку его не существует. Подражатель тоже хотел быть влюбленным, но взялся за дело не так, как его предшественник. Он ничего не сжег, даже собственное сердце и тщетно кичится своей пламенной страстью.

— Тщетно?

— Уж не полюбила ли вас случайно королева, господин адмирал?

Фраза, брошенная комедианткой, была вспышкой негодования. Королеву боготворили все, даже люди такого сорта, как эти лицедейки. Адмирал ничего не ответил, лишь изобразил на лице торжествующую мину, что вызвало общее возмущение.

Граф де Сифуэнтес, сидевший рядом с адмиралом, вскричал, что тот лжет, и пустил при этом в ход солдатский жаргон.

Принц Дармштадтский поднялся первым. Предельно учтивым и твердым тоном он заставил замолчать сначала одних, затем других, и, пристально глядя на адмирала, добавил:

— Священное имя ее величества слишком задето этими шутками, так пусть его больше не произносят, пусть на том все и кончится, господин граф, по крайней мере в настоящую минуту, — я прошу вас оказать мне эту милость;

позднее вы сможете продолжить вашу речь, но только после того, как выскажусь я.

Граф де Сифуэнтес, к которому он обращался, пробормотал себе под нос, что принц Дармштадтский должен проверить свои шкатулки с драгоценностями, прежде чем отпустит гостей, потому что некоторые важные сеньоры, не смущаясь, могут пополнить свои ларчики за счет друзей.

Адмирал прекрасно услышал сказанное, но сделал вид, что ничего не разобрал, однако другие сеньоры придрались к словам графа и потребовали объяснений.

Сифуэнтес сопротивлялся, не желая говорить, но его прижали к крайним рубежам обороны:

— Немного терпения, господа! Многие из вас молчат, не принимая оскорбления на свой счет, они знают, что подобное обвинение не может их коснуться; что же касается остальных, то, после того как мы покинем этот дворец, я уже не обязан буду считаться с хозяином и скажу им то, что они желают знать. А пока выпьем!

— Выпьем! — подхватил принц Дармштадтский.

С этой минуты праздник потускнел и веселье не возобновлялось.


предыдущая глава | Царица Сладострастия. Две королевы | cледующая глава