home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Красная Армия в освещении современников

К. В. Скерский

КРАСНАЯ АРМИЯ В ОСВЕЩЕНИИ СОВРЕМЕННИКОВ

Белых и иностранцев

1918–1924


Красная Армия в освещении современников

Офицерский корпус старого режима в рядах Красной армии

Вопрос об отношении к бывшим офицерам царской армии, к так называемым военным специалистам, был особенно острым вопросом в 1918 г., оставался таковым в 1919 г. и, в сущности, не утратил своей остроты до самого конца гражданской войны.

Одно время он сильно тревожил широкие круги партии, оспаривалась самая необходимость привлечения военных специалистов, а привлеченные находились под бдительным и непрестанным наблюдением. Последовательные сторонники «противопоставления антиофицерской линии — линии офицерской» исходили из доказанного, по их мнению, опытом партизанского периода предположения, что без старого офицерства можно совершенно свободно обойтись.

Однако, все возраставшие трудности борьбы с отечественной контрреволюцией заставили приступить вплотную к созданию регулярной армии. В процессе ее организации и дальнейшего роста внутрипартийные разногласия но вопросу о привлечении военных специалистов разрешились победой второй точки зрения, и знания и опыт бывшего офицерства были широко использованы в деле строительства вооруженной силы революции.

Идеологами белого движения факт привлечения старого офицерства в Красную армию, а затем и дальнейшее участие его в организации армии воспринимались особенно болезненно. Прежде всего, конечно, утрировалась роль и значение офицерского корпуса в поднятии боеспособности Красной армии.

«Все органы центрального военного управления, — пишет Деникин, — возглавлялись генералами-специалистами — особенно широко был представлен генеральный штаб, — работавшими под неослабным надзором коммунистов. Почти все фронты, — северный против Архангельска (ген. Парский), восточный, на Волге (полк. Каменев), южный — против Дона (ген. Сытин), западный — на фронте немецкой оккупации, северо-кавказский — против добровольческой армии, частью против Дона (ген. Снесарев), — и большинство красных армий имели во главе старших начальников старой армии.

Периодически на большевистском горизонте вспыхивали довольно яркими звездами самородные таланты, рожденные войной и революцией, но это были лишь редкие исключения, и вся сила, вся организация Красной армии покоилась на старом генералитете и офицерстве»[41].

В газете «Сибирский Стрелок»[42] была помещена интересная статья Белоруссова, перепечатанная из «Отечественных Ведомостей», под заглавием «Красное офицерство». Болезненность отношения белых к красному офицерству чувствуется в первых вступительных строках статьи.

«От одного, лично мне хорошо известного, очень достойного, очень храброго и очень преданного интересам России офицера я получил рукопись, которая, к моему сожалению, не появится на столбцах „Отечественных Ведомостей“. Не появится потому, что в ней названы лица, имена которых я не считаю себя в праве предавать позору.

Но тема статьи заслуживает внимания, и на ней я позволю себе остановиться. Эта тема — участие русских офицеров, в качестве начальников, руководителей, инструкторов и чинов различных штабов в армии большевиков»…

«Русское офицерство, так ужасно пострадавшее от революции вообще, от большевиков в особенности, тем не менее поставило Красной армии множество своих членов и не только прапорщиков запаса, которые были увлечены потоком революции, или были с самого начала ее активными деятелями, но генералов, полковников и т. д., составивших свое положение при старом режиме, служивших ему верой и правдой, а затем по разнообразнейшим мотивам совершивших решительный volte- face и оказавшихся в рядах Красной армии». — «Как дошли они до жизни такой?» — патетически восклицает автор.

Процесс этот, этот путь у искренних людей был очень сложен и довольно интересен. Одних, ранее чуждых и неинтересовавшихся «политикой», теперь, после того, как необходимость заставила их с нею познакомиться, захватили идеи Октября; других пленил героизм восставших рабочих и крестьян, героический характер пролетарской революции, дерзко и смело бросившей вызов старому миру и не побоявшейся вступить с ним в далеко не равную борьбу; наконец, третьих, сумевших разобраться в международной обстановке, уяснивших себе низость и предательство буржуазных правительств, так называемых держав-союзниц, подогревали националистические соображения. Словом, мотивы были многообразны и сложны. У Деникина же они получают примитивно-упрощенную обрисовку.

«Рядовое офицерство уничтожалось или насильственно привлекалось в Красную армию. Жизнь разделила резко старый офицерский состав на три группы:

В первой — весьма малочисленной — были „стоящие на советской платформе“, — коммунисты искренние или „октябрьские“, во всяком случае настолько скомпрометированные своим близким участием в кровавой работе большевиков, что вне советского строя им выходя не было.

Во второй — столь же малочисленной — так называемые „контрреволюционеры“, невзирая на необычайный гнет, сыск и террор советской власти, работавшие активно' против нее. Работа эта проявлялась в разрозненных вспышках, восстаниях, покушениях, в переходе на сторону „белых армий“ и т. д. Свидетельствуя о высоком самоотвержении участников, это факты имели тем не менее эпизодический характер, мало отражаясь на общем ходе событий.

Наконец, третья группа, — наиболее многочисленная, брошенная в ряды Красной армии голодом, страхом, принуждением, раздоила общую судьбу русской интеллигенции, обратившейся в „спецов“. Страдающие морально или беспечные, нуждающиеся или берущие от жизни все, что можно, они слились в одну массу лояльных советских работников»[43]

По мнению белой печати русское офицерство «ужасно пострадало от революции вообще и от большевиков в особенности». Белая литература, этому вопросу посвященная, полна описаниями, фактами и фантазией, красочно живописующими ужасы большевистского террора и коммунистического гнета, зверства и насилия над бывшими офицерами, оказавшимися в Красной армии.

Однако, сами белые авторы не считали нужным замалчивать факты, которые говорят с полной убедительностью, что поведение русского офицерства в пролетарской революции было совершенно аналогично поведению французского в революции буржуазной.

Мы приведем, прежде всего, авторитетное свидетельство Деникина:

«Первое время, кроме десятка авантюристов, еще в начальный период революции оторвавшихся от идеологии офицерства и теперь безоглядно шедших с большевиками, весь прочий генералитет, поступивший на службу, был им враждебен. Почти все они находились в сношениях с московскими Центрами и добровольческой армией. Не раз к нам поступали от них запросы о допустимости службы у большевиков… Они оправдывали свой шаг вначале необходимостью препятствовать германскому вторжению, потом „недолговечностью большевизма“ и стремлением „кабинетным путем разработать все вопросы по воссозданию русской армии и пристроить так или иначе, голодных офицеров“.

Жизнь ответила им годами террора „внутренних фронтов“ и прямым участием в междуусобной борьбе. Часть их перешла впоследствии в противобольшевицкие армии, другая была последовательно истреблена большевиками, остальных засосало большевистское болото, в котором нашли успокоение и человеческая низость и многие подлинные душевные драмы».

И дальше:

«Московские Центры поощряли вхождение в советские военные учреждения и на командные должности доверенных лиц, с целью осведомления и нанесения, большевизму возможного вреда. Я лично решительно отвергал допустимость службы у большевиков, хотя бы и по патриотическим побуждениям. Не говоря уже о моральной стороне вопроса, этот шаг представлялся мне совершенно нецелесообразным. От своих единомышленников, занимавших видные посты в стране большевиков, мы решительно не видели настолько реальной помощи, чтобы она могла оправдать их жертву и окупить приносимый самим фактом их советской службы вред.

За 2 1/2 года борьбы на юге России я знаю лишь один случай умышленного срыва крупной операции большевиков, серьезно угрожавшей моим армиям. Это сделал человек с высоким сознанием долга и незаурядным мужеством; поплатился за это жизнью. Я не хочу сейчас называть его имя…

Были, конечно, переходы к нам на фронте отдельных лиц и целых „красных“ частей, но в общем операции большевиков протекали довольно планомерно, иногда талантливо, поскольку это зависело от высшего командования, а не исполнителей»![44].

В цитированной выше, от 17/4 января 1919 г., статье из «Отечественных Ведомостей» Белоруссов, задавшись вопросом: «как дошли они (офицеры) до жизни такой?» — т. е. до службы в Красной армии, и, оставив в стороне, как неинтересную для него, группу гонимых голодом и нищетой, сосредоточивает все свое внимание на другой группе.

«Другие пошли (в ряды Красной армии — К. С.)с мыслью одолеть таким образом большевиков. В начале нынешнего года, когда в долгих переговорах с большевиками решался вопрос об участии офицерства в деле формирования Красной армии, вопрос этот обсуждали много и долго и в московских общественных организациях совместно с офицерством.

Из этих собеседований выяснилось с полной очевидностью, что генералитет, приглашенный большевиками, если и склонен был идти к ним на службу, то в надежде, получив в свои руки нужное орудие — организованную ими армию — взорвать большевиков. Аргументация при этом была такова: не имея в руках вооруженной силы, одолеть большевиков нельзя; создать конспиративно вооруженную силу — дело безнадежное. Надо, следовательно, идти к большевикам, но выговорить себе право назначения командного состава вплоть до взводных унтер-офицеров; имея же командный состав в своих руках, можно смело рассчитывать и на войсковую часть и повернуть ее против кого угодно, против самих большевиков в том числе. Генералитет, таким образом, надеялся и рассчитывал провести и обыграть большевиков в начинавшейся игре»…

Откровенное, весьма ценное признание! У партийных организаторов Красной армии внутреннее убеждение в существовании тенденций, так красочно воспроизведенных Белоруссовым, несомненно существовало. Оставляя в стороне архивы чрезвычайной комиссии и государственного политического управления, — в литературе можно без труда найти тому доказательства; но все они исходили из одного — красного лагеря. Следует к тому же заметить, — для тех, кто этого не знает, что Белоруссов был одним из видных московских журналистов[45], и его свидетельство сомнений не внушает: он не предполагал, а конкретно знал то, о чем он писал в 1919 г. Последующие строки еще более назидательны.

«…Весною прошлого года по команде дан был совет: офицерам входить в Красную армию. Конечно, при этом умалчивалось о том, что входить надо с целью овладеть армией и бросить ее на большевиков. Умалчивалось, но подразумевалось… теми, кто знал»…

Очень хорошее свидетельское показание, в подтверждение справедливости слов Белоруссова, представляет статья В. И Гурко, брата известного генерала Гурко: «Так как я был единственным посредником между правым центром и наиболее видными и влиятельными представителями офицерства, вступившими в Красную, армию с целью борьбы с большевизмом»… — прямо рекомендуется нам автор в своей статье, — то… «…мне, быть может, ближе, чем кому-либо, были известны те условия, при которых многие военные вступили в Красную армию, вступили нередко против своего желания, побуждаемые к тому правым центром… основываясь на надежде взорвать большевиков изнутри, создав собственную силу в самом их вооруженном стане»…

И дальше.

«Если, тем не менее… офицерство продолжало в течение некоторого времени оставаться в Красной армии, то опять-таки по мною же передаваемым уговорам правого центра, продолжавшего надеяться приблизительно до середины августа (1918 года—К.С.)свергнуть большевиков в Москве при помощи военных элементов»[46].

Внедрению в Красную армию и ее штабы контрреволюционного офицерства правый центр придавал особое значение…

«Но — разочарованно писал далее в своей статье Белоруссов, — каковы бы ни были мотивы, участие и работа офицерского корпуса позволили г.г. Троцким и Ко создать[47] 2) Красную армию. Не генералитет провел Троцкого, но г. Троцкий провел и обернул вокруг пальца г.г. генералов, подававших пример, и г.г. офицеров, примеру последовавших».

В этом же стиле выражается и Деникин.

«Как бы то ни было, советская власть может гордиться тем искусством, с которым она поработила волю и мысль русского генералитета и офицерства, сделав их невольным, но покорным орудием своего управления»…

«Итак мы стоим — заканчивает Белоруссов свою статью — перед грустным и возмутительным фактом: большевистская армия, сражающаяся против патриотов, руководится и командуется русскими офицерами. Она создана ими.

И теперь вопрос: что же? Эти предатели родины, носившие недавно мундир офицера, теперь, когда внутренняя война скоро кончится, — опять войдут в ряды русского офицерства, чтобы лишить нас, русских граждан, возможности знать, кому, подавая руку русскому офицеру, свидетельствуем мы свое уважение: лучшему ли защитнику родины или ее предателю?

Это невозможно, здесь поставлена на карту честь не только мундира, — хотя и она ведь не лишена цены, — но честь всей нации.

Из этого трудного положения я знаю один только выход. Должен быть создан чрезвычайный суд чести. И все без исключения русские офицеры, служившие у большевиков, должны предстать перед ним. Все поведение их, все обстоятельства, толкнувшие их на службу в Красной армии, должны быть освещены до дна; и все те, кто не докажет чистоты своих намерений и действий, должны будут снять мундир».

Но если на востоке вопрос об отношении к офицерству, служившему в Красной армии, ставился пока в статьях трубадуров белой гвардии, то на севере он разрешался, в том же 1919 году, совершенно конкретно, авторитетными и компетентными разъяснениями полевого военного прокурора:[48]

«С точки зрения закона — терпеливо разъяснял Добровольский в заседании комиссии по политической амнистии земско-городского совещания, созванного эсэрами в Архангельске после эвакуации его союзниками— приходится иметь дело с двумя преступными сообществами, из которых одно именует себя российской коммунистической партией (большевиков), а другое — советской властью. Ядро второго сообщества составляют Ленин. Троцкий, Зиновьев и другие, но, кроме них, в состав его входят не только партийные коммунисты, но и другие лица, сознательно, а не в силу принуждения или из-за куска хлеба примкнувшие к этому сообществу, при чем иногда не в силу каких-либо идейных соображений, а просто потому, что они в порядке борьбы поставили ставку на советскую власть. Деятельность таких лиц в объективном смысле приносит не меньший вред, и в оценке ее судебная власть не исходит из партийной принадлежности, а лишь разрешает вопрос, поскольку данное лицо является сознательным агентом советской власти. Для иллюстрации своей мысли я просил членов комиссии ответить, чья деятельность является более преступной: какого-нибудь мелкого коммуниста или командующего против нас красными войсками генерала генерального штаба Самойло».

Точка зрения Добровольского была принята правительством северной области и энергично проводилась прокуратурой в жизнь… еще лишь несколько месяцев.

Поставленный нами выше вопрос о роли верхов офицерского корпуса старого режима в рядах Красной армии можно считать разрешенным в положительном смысле достаточно авторитетными свидетельствами Деникина, Белоруссова и Гурко. Имеется и четвертое свидетельство, еще более, пожалуй, авторитетное, как по официальному тогда положению его автора, так, в особенности, по характеру описания — сознательного, совершавшегося — говоря юридическим языком — с заранее обдуманным намерением, предательства и Красной армии и революционной России.

В газете «Военные Ведомости»[49] в номерах от 18 и 19 января помещена статья: «Академия генерального штаба в 1917–1918 г.г.» за подписью — начальника всероссийской академии генерального штаба, ординарного профессора, генерального штаба ген. — майора Андогского, — представляющая возражение на статьи в газетах «Тюменское слово» и «Отечественные Ведомости», обвинявшие академию генерального штаба, коротко говоря, в красной ориентации.

«Определенно выразившееся стремление большевиков — оправдывался ген. Андогский — разрушить старую боевую русскую армию побудило конференцию академии сразу же принять меры к тому, чтобы спасти от разгрома, как самую академию, так и три сотни старых кадровых офицеров и сохранить их до лучших дней для борьбы за возрождение России. Принято было решение эвакуировать академию из Петрограда в направлении к тем окраинам, куда, по слухам, начинали стекаться русские люди для борьбы с большевиками. Мне, как председателю конференции, была поставлена задача — изыскать пути и средства к достижению указанной конференцией цели.

Подходящим предлогом для выезда академии из Петрограда явилась опасность захвата Петрограда германцами. Районом эвакуации конференция наметила Донскую и Кубанскую области, куда в начале декабря 1917 г. и был командирован член конференции — генерального штаба полковник Дрейлинг — вошедший в сношения с генералами Алексеевым и Калединым (в Новочеркасске) и с кубанским атаманом полковником Филимоновым (в Екатеринодаре)».

Последовавшие вскоре события не позволили академии эвакуироваться в казачьи земли и удержали ее в Петрограде до конца марта 1918 г., когда «со стороны большевиков»[50] стали проявляться притязания на все академии в связи с формированием Красной армии. И вот, — «так как открытая борьба грозила разгромом академии, — то решено было уклониться путем эвакуации в Сибирь под тем же предлогом — опасности взятия Петрограда германцами и недопустимости академии попасть в руки врагов…

Решение эвакуироваться в Сибирь обусловливалось стремлением продвинуться возможно дальше в направлении к Дальнему Востоку, где по слухам и имевшимся сведениям, — крепли элементы, выступившие на борьбу с большевиками».

Как известно, академия генерального штаба и была переведена в Екатеринбург, при чем эвакуация была закончена к июлю 1918 года. Но необходимые меры были приняты еще в июне: «с ведома конференции мною в конце июня 1918 г. был командирован в Москву во французскую миссию — член конференции генерального штаба подполковник С., который уполномочен был заявить, для доведения до сведения маршала Фоша, что академия имеет непреклонное решение… приложить все усилия к тому, чтобы содействовать успехам чехословаков и сибирских войск, уже надвигавшихся на Урал, — и при первой к тому возможности перейти на их сторону. Вместе с тем подполк. С. должен был передать разработанную профессором генералом Иностранцевым записку с планом создания фронта при помощи союзников на территории России против Германии и ее пособников — большевиков».

Больше сказать, кажется, нечего. Сказано все. Интересно лишь отметить, было ли выполнено данное поручение.

«Подполковник С. выполнил данное ему поручение в Москве в июле 1918 г., передав все сказанное во французскую миссию генералу Лаверн и полковнику Корбель».

Как опять-таки известно, академия полностью перешла на сторону чехословаков частью в Екатеринбурге, частью в Казани.


| Красная Армия в освещении современников |