home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Пурпурная комната

Я представился и сразу сказал, что узнал номер от сестры; это подействовало: Юлия назначила встречу в тот же день в Доме литераторов. Когда-то я бывал там с дедом и запомнил, что кого попало в писательские палаты не пропустят, и ждал у входа под железным навесом. Шел дождь, Большая Никитская лаково блестела мостовой, когда подъехало такси, выпорхнула из него писательница (никак это громоздкое слово к ней не подходило!), девушка в шикарном светло-сиреневом плаще, подошла — мокрый порыв ветра вдруг обдал меня иноземным ароматом — и спросила:

— Вы — Алексей?

И мы проникли без проблем в самое нутро цитадели — двухсветный Дубовый зал, почти пустой в неурочный час. Юноше официанту (южнорусской внешности, этакий гарсон) она сказала:

— Вадик, мне как обычно. А вы что будете?

— Чашку кофе принесите, пожалуйста.

— Да ладно, я плачу. Что?

— Кофе.

— Окей. Вас мои послали?

— Нет. Вчера я был у Федора Афанасьевича на юбилее.

— На каком еще юбилее?

— Тридцатипятилетие литературной деятельности.

— Тридцать пять лет, с ума сойти! Знаете, а моя деятельность началась здесь.

— В ресторане?

— Забавно, правда? Вот за эти заветным столиком.

Гарсон принес крошечную чашечку кофе, пирожные, бутылку красного вина и два бокала.

— Вы совсем не пьете?

— Я за рулем.

Юлия кивнула, медленно, мелкими глотками выпила полный бокал и принялась за эклеры, наслаждаясь, как сластена ребенок. Юная, ухоженная, с очень светлыми волосами, заплетенными в две косы, и ртом в форме розовой розы, выглядела она гораздо моложе и безыскусней, чем на экране, и на демоническую, так сказать, жрицу любви еще меньше походила, чем на прозаика… так, скорее, на студентку из обеспеченной семьи. С чего это я вчера так запаниковал? Мне стало неловко, а она разглядывала меня без смущения, без улыбки.

— Вы с сестрой такие разные и все-таки похожи.

— Так говорят, мы обе в маму.

— А мама ваша где?

Юлия пожала плечами вместо ответа, я не настаивал.

— Итак, что вам надо? Интервью?

— Не для печати… — я улыбнулся. — Сегодня всю ночь и полдня читал ваши романы, у соседа взял, у Платона Михайловича.

— Покровский рекламирует мое творчество! — она заразительно расхохоталась и выпила вина. — Блеск!

— Во всяком случае, книжечки ходили по рукам, зачитаны. А если серьезно: он говорит, что вы губите свою душу.

— Ой, как страшно! Я знаю религиозных фанатов, вы явились меня обличать. Не вы первый.

У нее в сумочке зазвонил мобильник, она кратко переговорила с кем-то, судя по репликам, с человеком близким: «В ЦДЛ… Нет, не одна… Да, с мужчиной… Сама знаю!.. Все, пока!» — и отключилась.

— Кто был вчера у папы?

Я перечислил.

— И дядя Джо приперся? — Юлия присвистнула, ее все забавляло. — Вот его, должно быть, встретили, а?

— Да, неласково.

— Воображаю! — протянула она и продолжила, загибая пальчики с розовыми ногтями: — Лада — стерва, Юлик — придурок, Тимур… — прищурилась и отпила вина, — папараццо со всеми вытекающими пакостями. Платон — козел, травит дичь в своем журнальчике… который и не читает никто. Сестренка — дурочка.

— Вот уж нет! — последнее меня задело.

— Я не в плохом смысле — невинная, наивная, доверчивая, совсем без характера.

— Вы вчера говорили о «блаженстве кротких».

— Забавно. Пусть так: кроткая.

— А отец ваш? Вы ничего не сказали про отца.

— Он исписался еще в прошлом веке. Надеюсь, вы не писатель?

— Нет.

— Нормально. Они меня ненавидят, потому что завидуют.

— Я, видите ли, археолог, почти постоянно в экспедициях и вашу тусовку, вообще современный этап, понимаю плохо.

— Ага, признались! А туда же — обличать.

— Нет, я предостеречь хочу. Когда я увидел вас в «Русском Логосе», то подумал: девочка нуждается в защите.

— От кого? — заинтересовалась Юлия.

— Это было неопределенное ощущение страха. Но после ваших романов понял: от самой себя.

Я говорил обтекаемо, стараясь не спугнуть ее своим страстным участием, не до конца понятным мне самому. Диагноз же мой был таков: начало душевного расстройства с симптомами раздвоения личности.

«Диптих, — язвительно предупредил Покровский, вручая два пестрых томика. — Если хотите — сериал: продолжение уже вовсю рекламируют — „Мария Магдалина в зеркалах“. Будет триптих. Третья „мистерия“, говорят, еще скабрезнее». Во какое словечко выкопал литературовед!

Я читал и дивился: «еще скабрезнее»! «Голубой» мотив первенца — «Школы Платона» — отношения двух монахов мужского монастыря. Старца (описание его подвижнической жизни в миру) и послушника, шестнадцать лет назад найденного под Рождество младенцем в заснеженных кустах, но, по Божьей воле, не замерзшего. Старец воспитывает подкидыша, искушаясь вожделениями (в духе «Жития св. Антония»); вожделения описаны мастерски; наконец — развязка — они становятся любовниками. И одновременно юноша впервые видит женщину.

Так начинается «Двуличный ангел» — самоубийством старца (в античном стиле он вскрывает себе вены) и торжеством, так сказать, «нормальной любви» юного монаха и богатой дамы (вывернутые наизнанку вариации «Дон Жуана»), которая тоже добром не кончается.

Это не «попса для плебса», не порнография в чистом виде, но и не «святая русская литература», разумеется. Это усмешка дьявола, действие захватывает каким-то мрачным очарованием, сквозит соблазном в «откровенных» сценах свиданий, когда в душе юноши покаянно прокручиваются церковные службы, а в храме преследуют подробности плотских утех в летнем лесу. Переплетение греховного и горнего, доведенное до экстаза на кладбище, и создает тот полный чары эффект; и уединенный остров Святого Пантелеймона, на котором расположен монастырь, кажется одновременно раем и клиникой. Где скрыта тайна (старца, женщины и мальчика), совершаются чудеса, и господствует смерть.

— Мне нужна защита от самой себя? — Юлия наморщила в раздумье круглый крутой лобик. — У меня, по-вашему, раздвоение личности? Ну, чего улыбаетесь?

— Радуюсь, что нет. Вы воспринимаете меня нормально… вы не больны.

— Само собой. Я и не сомневалась.

— Но объясните, ради Бога: зачем вам нужны такие сакральные извращения?

— Я пишу о любви!

— Говоря иносказательно, ваша литургия любви превращается в черную мессу секса. Вы меня понимаете?

— Понимаю: вы явились спасти заблудшую овечку.

— Просто предупредить: оккультные игры — даже игры — очень опасны.

— Вы не творец и путаете интуицию художника с практикой колдуна.

Тем не менее, она захотела со мной встретиться вновь и вновь. Мы пили французское вино и разговаривали, все сильнее увлекаясь таким времяпрепровождением. «Эротические энергии пронизывают космос и душу, и тело, всю культуру, — горячилась Юлия, — и даже Евангелие. Помните эпизод, когда Мария Магдалина вытирает своими волосами ноги Учителя?» — «Так готовится к жертве Агнец». — «Да, но это и великолепный чувственный жест, думаю, повлиявший на художников Ренессанса». — «Уж будьте уверены! — подтвердил „под парами“ „левый“ Громов. — Особенно на этого жеребца Рафаэля». — «Он любил одну Форнарину!» — возмутилась писательница. — «И в порыве оргазма скончался от чрезмерного напряга!»

Юлий частенько околачивался в клубе; еще я видел мельком Тихомирову, один раз — «папараццо», никогда — отца. Порою возникало тщеславное ощущение, что за нами наблюдают: явно — за «кумиром 21-го века» (так называли Юлию в телетусовках) и тайно; но возможно, мне это только казалось… А однажды она пригласила меня в загородный дом, и сама вела мою «копейку» (недавно сдала на права и практиковалась), так что дорогу я толком не запомнил.

В вечерних сумерках мы остановились в густых зарослях черного леса, вступили под сень его и по «неведомой» тропке дошли до бревенчатой избы. Она говорила: «Вы так настойчиво ищете встреч со мною. Может, вы в меня влюблены?» — «Все может быть». — «Так разберитесь в своих чувствах, потому что сегодня нас ждут кое-какие испытания».

Тут же возникло первое: дверь избушки гостеприимно распахнута и в глубине видится свет. «Мы в сказке?» — «В сказке». — Она засмеялась, взяла меня за руку и провела через темные сени и кухню в пустую залу. «А где хозяин замка?» — «Сегодня мы хозяева». Так выговорилось: «замок», «зала» — с толстой и высокой свечой в изысканном подсвечнике на комоде красного дерева.

Я огляделся с изумлением (я-то думал, мы на дачу Старцевых едем тайком от отца): изба как бы крестьянская, а обстановка как бы барская. Слабый аромат духов, две противоположных стены, тахта и пол устланы одним пурпурным ковром; низенький столик, в стекле столешницы отражаются зеленая бутылка бордо и два хрустальных бокала, наполненных вином. Мы присели напротив, и наши профили проявились в слегка запыленном зеркале между окнами; в стеклянной мгле одного окошка, в свою очередь, отразился язычок пламени.

«Как здесь необычно! Это ваша дача?» — «Загадка этой дачи занимает меня с детских лет». — «Звучит загадочно». — «Вот именно. Надеюсь, вы не боитесь?» — «Кого или чего?» — «Оккультных духов, которыми меня все попрекаете». — «Может быть, я смешон, но вот один умный человек заметил, что черт хитренький и делает смешными тех, кто на него показывает». — «Как-как? Блеск! Надо запомнить». (Словечком «блеск» автор бестселлеров отделывалась от всяческих жизненных сложностей.) Со смехом вскочила, повертелась, кружась и пританцовывая, по зале, удалилась в темень сеней, вернулась… «Юла — вы действительно юла!» — «Как вы угадали?» — «От вашей сестры услыхал». Я хотел задернуть пурпурные гардины на окнах с решетками, она засмеялась (она все смеялась): «Здесь кругом лес, мы в лесу… Ну что, бордо на брудершафт?» То вино, что мы попивали в Доме литераторов, вино, которое навсегда теперь связано для меня с этой удивительной девочкой.

Я выпил бокал залпом и, не успев сказать: «Это вино горчее…», — очутился на острове Св. Пантелеймона. На зеленой траве ничком лежал труп, появился доктор (без видимых признаков мне дано было знать: это остров, это труп, а это доктор). Он ходил вокруг мертвеца, а по левой руке моей ползла змея, я ощупал ее пальцами, услышал свой крик и очнулся рядом с мертвой Юлией. Похоже на фрагмент сна, но руки помнят холодок металла и как я, отмывая, отмывал их от крови! Нет, пока я в погребе с ума сходил, она не могла сбежать. Или ее украли — вот тот монстр с земляным лицом, что глядел в окно. Или я окончательно спятил, и ничего не было. Не было избушки, загадочной, как волшебный замок; подземелья, чудовища на груди, потом — в окошке (мор — умер, мор — умер, мор — умер…), не было черного леса, который кружил меня, кружил, покуда не пропел петух… этого тоже, конечно, не могло быть.


Литераторы | Литературный агент | Платон







Loading...