home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Таинственное исчезновение

В 89-м они переехали на дачу в мае, как только Юла окончила первый класс. Старцев работал над романом (последним на грани двух эпох) и однажды под вечер, по обыкновению, отправился на прогулку. Заглянул на кухню предупредить жену: она, в длинном халате и кокетливом переднике, готовила ужин. Дочки и Денис на детской площадке возились в песке.

— Помню, я еще поддразнил их: «Эх вы, семафорчики, застряли в песочнице, как маленькие!» Они не обратили на меня внимания.

— А почему «семафорчики»?

— Почему? — Старцев призадумался. — Слово вызывает образ, вот сейчас вспомнил: на них были очень яркие комбинезончики — красный, зеленый и желтый.

— Денис каждое лето проводил у вас на даче?

— Единственный раз, Лада попросила.

Он пошел, как всегда, в поле мимо озер и Преображенских куполов к лесной опушке слушать майских соловьев на исходе. Нет, в лес прозаик не углублялся — сидел на обросшем мхом бревне, наслаждаясь трелью и щекотом, дыша пахучим духом берез и ландышей в папоротниках. Умирать буду — вспомню шелестящий купол, белые колонны, зеленый ковер в нежнейших узорах цветов…

Время пролетело незаметно, лишь потом он сообразил: прошло часа два. Примерно в восемь Старцев вернулся на дачу. Дети по-прежнему играли в своем уголке, но на галерее его не ждал накрытый стол; горел свет в полуподвальной кухне, но Марии там не было. Он отметил с нарастающим недоумением приготовления к несостоявшемуся ужину: очищенные картофелины в глиняной миске без воды, сырая утка на противне, нарезанный колечками лук, бледно-зеленые листья салата в раковине… Прошелся по дому — пустые безмолвные комнаты — все большее беспокойство овладевало душой — позвал из окна мансарды: «Мария!» — и внешний мир ответил безмолвием. Спустился в сад к детям: «Где мама?» — «Мы не знаем, — ответил Денис, по праву мальчика „главный“ в их тройке. — Мы ее не видели, правда, Юла?» (Пятилетняя Маня вообще не шла в счет.)

Старцев обошел сад (двадцать пять соток) — дети следовали за ним на расстоянии — у калитки сказал: «Мама, должно быть, у соседки. Никуда без меня не уходите». — И вдруг уже на улице услышал вопль позади: «Мама!» — Маня кричала, катаясь по траве. («Она крайне восприимчива, ей передалась моя потаенная тревога».) Отец занялся ребенком (разбитыми в кровь коленками) и долго баюкал на руках; она уже не кричала так страшно, а, всхлипывая, повторяла одно слово: «Мама!» — «Сейчас она придет, я ее приведу…»

Наконец ребенок заснул. Напуганные старшие охотно согласились посидеть в детской, покуда папа сходит к соседке. Большинство дач весной было еще необитаемо, но Казначеева жила (рядом, через забор) в Холмах с апреля. Да, она сажала рассаду у себя на участке — легкий шум с улицы — Мария в атласном халате и фартучке, вид очень испуганный. Казначеева ее окликнула, но соседка вдруг побежала прочь от калитки и исчезла за углом. (Случилось это странное происшествие часов в семь, примерно час спустя после его ухода на прогулку.)

Исчезла! — было впервые произнесено загадочное слово, которое мучило его много лет. За углом! Та, перпендикулярная, улочка вела к обрыву холма, под которым зеркально застыли три глубоких озера с чайками, камышами и рыболовами. Но было поздно — ни людей, ни птиц — последние красные лучи пылали в водах. Неужто она вошла, разбив одно из зеркал, и теперь лежит на дне? В майских сумерках, словно в беспамятстве, он исходил окрестности, село в низине…

— А лес?

— В лес я не ходил. На станцию сбегал, там встретился с Платошей.

— Обусловленная встреча?

— Он звонил на дачу. Покровский работал над статьей о моем творчестве. Так мы и провели с ним бессонную ночь в разговорах — но не о творчестве, конечно.

Позднее был найден старичок — единственный, кто удил рыбу в тот вечер, но он ничего подозрительного не видел, не слышал… глуховат, подслеповат. Опрошенные обитатели Чистого Ключа отреагировали примерно так же.

— И Марина Морава?

— И Морава. Вас как будто загипнотизировала дрянная старушонка.

— Этот глагол, Федор Афанасьевич, вы употребили в переносном смысле, но она обладает натуральным даром гипноза.

— Да черт с ней.

Все это происходило несколько дней спустя, когда под давлением именитого авторитета пришла в движение следственная махина. Озера числились заповедными (как и Чистый лес, кстати), их не стали осушать, но водолаз обследовал дно — три дна — безрезультатно. Труп так и не всплыл.

— Вам сразу пришла мысль о смерти?

— Сразу.

— Потому что она ушла из дома в неподобающей одежде?

— Да хотя бы. И без документов… — Старцев помолчал, вслушиваясь, вглядываясь, вдыхая аромат прошлого. — Надо было знать Марию. Женщина элегантная, изысканная во всем… И чтобы в халате, в фартуке, в тапках бежать куда-то на ночь глядя…это настолько необычно!

— Но это случилось! Может, вследствие разговора с Покровским?

— Разговор-то как раз обычный, он вам рассказал? (Я кивнул.) Концовка: «Господи, какой ужас!» — поражает. Ведь очевидно, что Марию сорвали с места чрезвычайные обстоятельства, как теперь говорят: форс-мажорные.

Я воскликнул, забывшись:

— Она следила за вами?

— С какой стати? — бросил он надменно и закурил. — У Марии не было оснований, да и таких гнусных привычек. Нет, дачу она покинула через час после моего ухода, что подтверждается не только соседкой, но и Платоном. А дети весь вечер играли в своем уголке, мать не видели… и никого из посторонних, сколько я их потом ни допрашивал.

— И ваши выводы? Вы же сделали какие-то выводы, чтобы жить дальше.

— Да, выжил, как видите. Ну, вариант первый, сомнительный: Покровский недоговаривает, щадя меня (или еще по какой причине). Но тогда зачем он вообще рассказал мне о своем звонке и — тем более! — о последних словах ее? Вариант второй — более вероятный — так могла воскликнуть моя жена, вспомнив, например, про чайник на плите и почувствовав запах газа.

— И побежала на улицу?

— Я просто изложил версию, согласно которой слова «Господи, какой ужас!» не связаны с ее исчезновением. А вот уже после Платоши позвонил еще кто-то и сообщил нечто, с ее точки зрения, трагическое.

— Насчет вас?

— Я гляжу, вы меня за какого-то Казанову держите. А между тем, она очень нравилась мужчинам, очень.

— Жена вам изменяла?

— У меня нет данных… Но что я должен думать? Если она вела двойную жизнь (штамп из мелодрамы), то возможно все, даже убийство. И вот — Юла!.. Девочки на нее похожи, дай Бог, чтобы Маня избежала такой судьбы, такой трагической тайны.

Меня взволновали его слова, горечь интонации, я забылся (или бессознательно сработала некая лукавая струнка):

— Вчера я поинтересовался у Страстова, не перешла ли его страсть по наследству от матери к дочкам, но он… — и вдруг умолк под его взглядом: так глядят на сумасшедшего… действительно, «живой классик» поглощен миром внутренним и не замечает внешнего. В растерянности я усугубил вину «доносчика»: — Нет, он по-честному, он собирается жениться…

— На ком?

Я молчал.

— Понятно. «Осталась последняя».

— Федор Афанасьевич, я веду себя крайне неделикатно, но, надеюсь, меня извиняет то…

— Подите к черту со своей неделикатностью! Но прежде объясните, что это за страсть к моей семье!

Я обязан наказать себя.

— Наверное, я донес из зависти. И из ревности.

— Меня не волнуют ваши рефлексии под маской юродства, — отмахнулся он брезгливо. — Но я вам благодарен. Кто здесь торчит день и ночь?.. — Он входил в гнев, как в свою старую законную обитель. — Страстов! — словно со свистом пролетела стрела. — Только не говорите, что Маня согласилась… — Он вдруг набросился на телефон — и тот, конечно, мигом отозвался. — Тимур, ты?.. Да, Федор. Если ты посмеешь хотя бы прикоснуться к моей дочери, я тебя убью. Предупреждаю серьезно. — Трубка упала с грохотом. — Вот, значит, кто посмел растлить мою семью, — необычный этот человек уже размышлял вслух бестрепетно, как философ, усмехнулся. — Помню, в одной телепередаче — он их ведет со всех концов света — Тимур кокетничал: его назвали в честь древнего мужественного воина, проведшего жизнь в походах… вот откуда исток моей страсти к «горячим точкам»… Пусть старого развратника горячат юные шлюшки, но не моя дочь.

— Вам не нравится возраст жениха?

— Почти мой ровесник. Но не это главное.

— А что?

— Он никогда не был женат.

— Явление не столь уж редкое в творческой, так сказать, элите, на это могут быть разные причины. Вон и Покровский, кажется, до сих пор холостяк.

— Платон — прислужник прекрасной дамы по имени Изящная Словесность, она ревнива, знаю по себе. А Страстов, согласно имени, сладострастный старик.

— Он не всегда был, как вы выражаетесь, стариком.

— У меня такое гадкое ощущение, что всегда. — Старцев посмотрел на меня внимательно. — Кого вы ревнуете?

Я осмелился сказать правду:

— Вашу Маню.

— Вы ж встречались с Юлой!

— Ну так убейте меня за это.

— Оставьте. Маня жертвует собой ради меня. Это неправильно, — он помолчал, потом заявил внезапно: — Прощайте.


предыдущая глава | Литературный агент | Мои сомнения







Loading...