home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава XIII. Как Жан Крепи закончил свое лечение и как Тартаро, собираясь в дорогу, предпочел двадцать пистолей, которые ему ссужали, ста экю, которые ему давали даром

Да, Бланш выздоровела. Вместе с жизнью к ней день за днем возвращались силы, но она оставалась мрачной и печальной, и все попытки вывести ее из этого состояния были напрасными.

Добрая и нежная, она была признательна окружающим за все то, что они для нее сделали и продолжали делать, но тщетно они старались заставить ее позабыть о свалившемся на нее горе; за те три недели, что прошли с тех пор, как мадемуазель де Ла Мюр узнала, что смерть обошла ее стороной лишь для того, чтобы оставить сиротой и вдовой, она не произнесла и десяти слов.

Тартаро, Альбер и родные молодого пажа пребывали в отчаянии; один лишь Жан Крепи не терял присутствия духа.

– Оставьте, оставьте, – говорил он, – все проходит – и печаль, и радость. Со временем душа мадемуазель излечится, как уже излечилось ее тело.

Бланш начала вставать, ходить. Однажды утром она спросила у доктора, достаточно ли она уже сильна для того, чтобы выходить из дома.

– Куда вы хотите пойти, мадемуазель?

Она смерила его пристальным взглядом.

– Вы еще спрашиваете?

– Так вы желаете?.. Боюсь, там вас ждет унылое зрелище. И потом, подумайте: вас никто не должен видеть. Если барон дез Адре узнает, что вы живы…

– Барон дез Адре! – повторила Бланш дрожащим голосом.

И, немного помолчав, добавила:

– Что ж, я выйду вечером, с вуалью на лице.

– В добрый час! Вечером мы с Тартаро проводим вас, моя дорогая, туда, куда вы хотите сходить.

А сходить она хотела на руины замка Ла Мюр.

С наступлением темноты, верный своему обещанию, Жан Крепи явился в Лесной домик – так в этих краях звали хижину Жерома Бриона, – чтобы сопровождать Бланш в ее благой прогулке.

С тех пор как жизнь девушки оказалась вне опасности, старый костоправ вернулся к своим обычным занятиям, вновь начав навещать деревенских больных и бродить по соседним полям и лесам. Дважды в день, утром и вечером, он заходил к Бриону – осведомиться о самочувствии мадемуазель Бланш.

В этот вечер, хоть днем ему и пришлось побывать в Сен-Лоране – в добрых трех льё от Ла Мюра, – костоправ выглядел более живым и веселым, чем обычно, что не ускользнуло от внимания Альбера и Тартаро.

Юный паж вызвался проводить госпожу в замок, заявив, что в вечерних сумерках его никто не узнает.

– Нет-нет, малыш, – воскликнул Жан Крепи, – тебе придется побыть дома – вечером у вас будет гость!

– Гость?

– Да. Один добрый человек из Сен-Лорана – отец Фаго, мой друг, – который расскажет тебе и мадемуазель Бланш нечто весьма интересное.

Явно сбитый с толку, Альбер смотрел на Жана Крепи с удивлением, тот же продолжал:

– Не понимаешь, зачем я рассказал отцу Фаго о тебе и мадемуазель Бланш? Ничего, скоро поймешь… Пока лишь скажу, что когда он явится, ты с отцом и матерью должен встретить его самым сердечным образом. Откройте для него бутылку одного из ваших старых вин – старикам нравится все выдержанное. Но не расспрашивайте его о причине визита, он не ответит. То, что должен сказать, он скажет, когда мы с мадемуазель Бланш вернемся. Ха-ха!

– Снова мадемуазель Бланш! И вы, Жан Крепи, смеетесь, выглядите таким довольным! Стало быть, у отца Фаго есть для нас хорошая новость?

– Возможно – ха-ха! – возможно. Сам все увидишь, малыш. Позволь госпоже выплакаться как следует в Ла Мюре; поверь, по возвращении плакать она уже не станет. Разве я не говорил, что, излечив ее тело, я излечу и ее душу?


Жан Крепи был прав: в том состоянии, в котором его оставили барон дез Адре и его разбойники, замок Ла Мюр являл собой печальное, мрачное зрелище. То, что не уничтожил огонь – камни, – было разрушено взрывом. Там, где месяц назад высилось гордое и величественное строение, теперь была лишь груда развалин.

По тропинке, что тянулась вдоль стен парка, Бланш и ее спутники вышли к руинам. Похожая – с закрытым вуалью лицом – на привидение, молодая девушка жестом остановила мужчин и направилась к тому, что было жилищем ее предков, колыбелью ее юности. Нет! Ничего! Ничего такого, на чем мог бы задержаться взгляд, что могло бы вызвать хоть какие-то воспоминания!

При свете чистого звездного неба Бланш тщетно всматривалась в бесформенные кучи обломков.

– Они там, внизу! – простонала она. – Все до единого!

– Кто знает… – произнес чей-то голос.

Вздрогнув, она обернулась. Кто говорил? Возможно ли, что то был призрак-утешитель одного из тех, кого она так любила? Она увидела лишь костоправа и солдата, которые подошли ближе.

– Мадемуазель, – сказал Жан Крепи, – становится прохладно. Нам нужно возвращаться в Лесной домик.

– Уже!

И, вновь пройдясь глазами по развалинам, Бланш продолжала:

– О, если бы я могла поднять, разворошить эти камни, чтобы извлечь из-под них останки батюшки, матушки, братьев, мужа! Это будет моя вечная боль, Жан Крепи, – знать, что они здесь, и не иметь возможности захоронить их как следует!

Сочувственно покачав головой, старик взял девушку под руку, и Тартаро последовал его примеру.

– Надейтесь! – сказал костоправ.

– Надеяться? Но на что? Не все ли я потеряла?

– Кто знает… – ответил Жан Крепи.

Бланш вздрогнула. Как легкое эхо того, что, как ей показалось, она слышала минуту назад, эти два слова, произнесенные взволнованным голосом старого целителя, сотрясли все ее естество.

Медленной поступью они направились обратно, к Лесному домику.

– Видите ли, мадемуазель, – промолвил Жан Крепи, – иногда случается так, что в тот момент, когда меньше всего этого ожидаешь, милосердный Господь нет-нет да и пожалеет тебя. Не от него ли зависит спасение тех, кого приговорили злые люди?

– К чему вы клоните, Жан Крепи?

– А к тому – хе-хе! – что не все из тех, кто погиб в результате преступных деяний барона дез Адре, умерли.

– Как!..

– И доказательством тому, в последнюю очередь, служите вы, моя дорогая, и малыш Альбер Брион. К тому же…

– К тому же?

– Успокойтесь, успокойтесь, госпожа графиня. Так как, если уж на то пошло, вы – графиня, графиня де Гастин, мадемуазель Бланш. Прекрасное имя! Столь же прекрасное, как и тот, кто вам его дал… О, я отлично его знал, господина Филиппа! Часто видел его в деревне; часто, очень часто мы с ним разговаривали. Пусть он и был богатым вельможей, господин Филипп, но он никогда не относился к нам, крестьянам, свысока. Возможно, это-то и принесло ему удачу! Хе-хе!

– Принесло удачу!.. Жан Крепи, Жан Крепи, скажите же мне наконец, к чему вы клоните? Вы говорите о графе де Гастине так, будто он еще жив! Почему? Объяснитесь, бога ради! Объяснитесь!

Бланш остановилась, сжав маленькие изможденные руки костоправа.

Даже Тартаро, который не ожидал услышать ничего подобного, смотрел на крестьянина округлившимися глазами.

Но они были уже в нескольких шагах от хижины Жерома Бриона.

– Войдем, – сказал Жан Крепи. – Там должен быть один человек, который вас ожидает, госпожа графиня де Гастин. Отец Фаго, славный старик, который, как и я – скажу не хвалясь, – докажет вам, что и беззубый рот еще способен вызвать улыбку на розовых губках!

Они вошли внутрь.

Отец Фаго прибыл десятью минутами ранее, и, в соответствии с указаниями Жана Крепи, никто в Лесном домике не позволил себе осведомиться у декана деревушки Сен-Лоран о причине его ночного визита.

Проведенный в небольшую гостиную, старик неспешно потягивал вино, дожидаясь возвращения мадемуазель де Ла Мюр. При виде молодой женщины он поднялся на ноги и, обнажив голову, промолвил:

– Желаю вам долгих и счастливых лет жизни, госпожа графиня де Гастин.

Бланш бросилась к старику.

– У вас есть что рассказать мне, мой друг? – вопросила она с нетерпением.

Отец Фаго взглянул на Жана Крепи, словно спрашивая его мнения о том, что он должен ответить.

– Давай, друг, – произнес костоправ, – расскажи все, что ты знаешь, что ты видел вечером 17 мая, того дня, когда в Ла Мюре справляли свадьбу мадемуазель Бланш. И, дабы не утомлять госпожу графиню, начни с конца.

– Признаться, так я и хотел сделать! – промолвил отец Фаго. – Знали бы вы, как тяжело, держать все это в себе! Возрадуйтесь же, дорогая госпожа, любезные хозяева… Граф Филипп де Гастин жив!

Один и тот же возглас восторга вырвался у всех при этом чудесном признании.

Бланш смертельно побледнела, но уже в следующую секунду лицо ее приобрело багровый оттенок. Она пошатнулась, но жестом остановила бросившихся ей на помощь Альбера и Тартаро.

– Нет-нет! Все уже прошло. Я сильная! Я могу слушать! Говорите, отец Фаго. Расскажите нам все. Но прежде…

Она обняла старика и дважды поцеловала его в обе щеки.

– Это меньшее, – сказала она, – что я могу для вас сделать за подобную новость.

– А я? – с легким упреком произнес Жан Крепи. – Неужто я ничего не заслуживаю, тот, кто раскопал все это?

Бланш бросилась на шею костоправу.

Тем временем в сторонке Альбер обнимал отца, мать, сестер, а Тартаро прыгал по комнате как сумасшедший, крича:

– Господин Филипп жив! Ха-ха! Уж вдвоем с ним мы заставим барона дез Адре и его разбойников заплатить за их мерзости!

Молодая графиня повелительно подняла руку, и в гостиной мгновенно воцарилась тишина.

Отец Фаго начал рассказ – на сей раз с начала.

Он поведал – нам это уже известно, – как вечером 17 мая оплакивал на краю Шатеньерского леса свою любимую козочку Ниетту, когда появились пятеро одетых во все черное всадников, которые направлялись в замок, и один из этих всадников, по приказу того, кто, похоже, был их начальником, спешился и вернул Ниетту к жизни.

– В обмен на эту услугу, – продолжал отец Фаго, – я посоветовал этим дорогим господам не ездить в Ла Мюр, куда, как я видел, пробрались через северную потерну барон дез Адре и его солдаты…

– А! – воскликнула мадемуазель Бланш. – Так вы видели…

– Как вижу вас, моя прекрасная госпожа; и будь сил у меня столько же, как и желания, поверьте, я нашел бы способ предупредить о вероломстве сеньора де Бомона вашего достопочтенного батюшку, вашего мужа и братьев. Но что мог в подобных обстоятельствах бедный восьмидесятилетний крестьянин? Как бы то ни было, путники не пожелали прислушаться к моему совету и продолжили свой путь, я же вернулся с Ниеттой, которая уже прыгала и весело блеяла, словно и не умирала еще пару минут назад, в мою хижину, что стоит, как вы знаете – а может, и не знаете, госпожа графиня, – вблизи от Сен-Лорана, на опушке Шатеньерского леса. Я был дома уже часа два, ходил взад-вперед по комнате, не в силах уснуть оттого, что не нашел в себе мужества остановить спасителей Ниетты, когда вдруг услышал шум выезжающего из леса конного отряда. Я приник к окну: то были наши путники; они возвращались.

«Ну что, – прокричал я им, – убедились, что я был прав? Говорил же я, что в замке не все ладно!»

Услышав мой голос, они о чем-то пошептались с минуту, а затем подъехали к моей хижине.

«Откройте, любезный», – попросил меня их командир.

Я поспешил повиноваться, и они внесли в дом мужчину, который лежал на наспех сделанных из веток носилках и был без сознания.

«Вероятно, раненый», – подумал я.

«Нам понадобится твоя кровать для этого человека», – сказал главный, которого, как я слышал, его спутники называли «господином маркизом».

«И кровать, и все прочее, что есть в этом доме, – в вашем полном распоряжении, господа», – ответил я и зажег свечу, чтобы было видно, куда уложить раненого. Взглянул я на него, да как воскликну: «Господин Филипп де Гастин!»

«А, так это граф де Гастин! – заметно обрадовался тот, кого называли маркизом. – Ты в этом уверен, мой друг?»

«Абсолютно, – отвечаю. – Я столько раз его видел, что не могу ошибаться».

«Прекрасно! Тогда, отец Фаго, если позволишь, эту ночь и весь завтрашний день мы проведем у тебя – этого времени нам хватит, чтобы вернуть графа де Гастина к жизни. Сможешь обеспечить нас питьем и едой – за наши, естественно, деньги?»

«Всем, что пожелаете», – отвечаю.

«Прекрасно! Но прежде всего, ты должен поклясться мне кое в чем, и, надеюсь, ты сдержишь эту клятву»

«За всю свою жизнь я не нарушил ни единого данного слова, – отвечаю, – и с осознанием этого хочу сойти в могилу. В чем я должен поклясться?»

«В том, что ты никому не расскажешь – никому, слышишь? – что видел графа де Гастина живым. Я хочу, чтобы Филипп де Гастин, которого все полагают мертвым, так для всех мертвым и оставался. Это мне нужно для того, чтобы графу, которому я отныне становлюсь защитником, братом и самым преданным другом, легче было отомстить его врагам! Поклянись же, что никому не откроешь тайны, которые знаем лишь мы с тобой, да мои слуги!»

Я поклялся.

Здесь отец Фаго посмотрел на Бланш де Ла Мюр и, приветливо улыбнувшись, продолжал:

– Неужто я поступил неправильно, госпожа графиня, неужто я совершил клятвопреступление, когда мой старый друг Жан Крепи, который ничего от меня не утаивает вот уже сорок лет, поведал мне, что вы выжили в этой бойне, а я воскликнул: «Но граф Филипп де Гастин тоже спасся!»

Вместо ответа Бланш протянула отцу Фаго руку.

И тут же, в знак признательности, все, кто находились в комнате, тоже протянули руки восьмидесятилетнему старцу.

– Черт возьми! – сказал Жан Крепи. – Это же очевидно, что клятвопреступление клятвопреступлению – рознь, и когда это делается во благо, то клятву можно и нарушить.

– Но потом? Потом? – воскликнула Бланш.

– Потом, – произнес отец Фаго, – потом… по правде сказать, это все, моя прекрасная госпожа. К вечеру следующего дня тот господин, что выходил мою Ниетту, – похоже, он очень сведущ в медицине – поднял господина Филиппа де Гастина на ноги, и граф уехал с маркизом, своим новым другом, и слугами последнего.

– Но он не сказал вам…

– Ни единого слова. О, он совсем не говорил – только плакал.

Бланш смахнула со щеки слезу.

– Значит, вы не знаете, как ему удалось избежать смерти?

– Даже не догадываюсь: другие господа разговорчивостью тоже не отличались, разве что, уезжая, заставили меня принять от них толстый кошель. Я отказывался, но маркиз принудил меня его взять. «Что ж, будь по-вашему: внучкам останется, после моей смерти», – подумал я и припрятал кошелек в надежном месте. На такое наследство мои малыши и не рассчитывали – тем приятнее оно им будет.

Бланш уже не слушала отца Фаго. Совершенно преобразившаяся, улыбающаяся, она смотрела перед собой, словно увидела дорогой ее сердцу образ, и шептала:

– Жив! Он жив! Жив! И он нашел верного друга, который поможет ему покарать тех чудовищ, что истребили нашу семью, наших друзей… Но куда он направился вершить возмездие?

– В Париж, – ответил отец Фаго. – Я слышал, как эти люди в черном говорили, что едут в Париж.

– И если вы того пожелаете, дорогая госпожа, – сказал Альбер, – то я, Тартаро и вы тоже вскоре можем выехать в Париж, чтобы присоединиться к господину графу.

– Увидеть его! – воскликнула Бланш, задрожав от радости. – Я его увижу!

– А как он будет счастлив, – продолжал паж, – когда вы вдруг броситесь в его объятья!

– Вот именно! – сказал Тартаро. – Решено! Едем в Париж – втроем! Сейчас же! И горе тем мерзавцам, что встанут у нас на пути! Тысяча чертей! Моя шпага задыхается в ножнах. Ей срочно нужен свежий воздух.

– Госпожа графиня ведь совершенно выздоровела, Жан Крепи, не так ли? – спросил паж. – Как думаете, подобное путешествие ей будет не в тягость?

– Ни в коей мере, – ответил костоправ.

Тартаро вновь запрыгал по комнате, на сей раз – вместе с Альбером. Они уже видели, как вместе с графиней присоединятся к Филиппу де Гастину.

Но Бланш вновь жестом остановила это веселье солдата и пажа и сказала:

– Нет, в Париж мы не поедем… по крайней мере, ты, Альбер, и я… А, вижу, вы удивлены? Не понимаете, что удерживает меня от желания оказаться рядом с мужем? Сейчас объясню. Я люблю своего мужа, люблю всеми фибрами моей души, но я любила и мать… батюшку… братьев, моих дорогих Этьена и Поля… Любила!.. Да что я говорю? И сейчас люблю, всегда буду любить, пусть их и нет уже с нами. О, я знаю Филиппа: чтобы отомстить барону дез Адре, который убил моего отца, мать, братьев… меня – ведь он и меня полагает умершей, не так ли? Разве, во избежание бесчестия, не заколола я себя кинжалом у него на глазах? – чтобы отомстить этому негодяю, мой муж перетряхнет небо и землю! Раз он в Париже, значит, там и те, кого он намерен принести в жертву нашим душам! Насколько мне известно, один из сыновей и одна из дочерей барона дез Адре состоят при дворе короля. Другая дочь сеньора де Бомона пребывает в монастыре, неподалеку от столицы. Чтобы заставить еще больше страдать отца, Филипп де Гастин отнимет у него детей, и правильно сделает! Поступи он иначе, во мне не осталось бы больше любви к нему… Кровью!.. Кровью, реками крови они должны заплатить за пролитые слезы!.. Теперь, полагаю, вы меня поняли, мы, которые меня слушали? Если завтра я явлюсь к Филиппу и скажу: «Вот она – я! Господь спас меня, как и тебя!», радость, которую он ощутит при моем виде, возможно, притушит в его сердце часть того праведного гнева, который бросил его на борьбу с этим подлым убийцей, и он откажется от своих намерений. А я этого не хочу! Нет! Богом клянусь, этого я не хочу! Пусть он карает, пусть мстит за меня… за всех тех, кого любит и кого оплакивает, и лишь затем – то будет его вознаграждение, – я восстану для него, как уже восстала для вас. Словом, я останусь здесь, но вы, Тартаро, завтра же отправитесь в Париж, разыщите его, останетесь с ним рядом и каждый месяц будете мне писать лишь такие слова: «Он о вас думает». Этого мне будет достаточно: о том, что он совершит, я хочу узнать из его собственных уст. Такова моя воля, и я заклинаю вас, Жан Крепи, мой славный отец Фаго, Жером, Альбер, Тартаро, вас, Женевьева, Антуанетта и Луизон, ответить мне как на духу: «Мое решение, разве оно не справедливо? Разве я не должна, прежде чем думать о любви, позволить свершиться возмездию?»

Крестьяне, паж и солдат приветствовали эту энергичную решительность молодой женщины единодушным возгласом одобрения.

– В добрый час! – воскликнул Жан Крепи, просияв. – Вы мыслите и говорите как достойная дочь достойных родителей, дитя мое!

Бланш снова обняла и поблагодарила отца Фаго за его благословенное клятвопреступление, и старик удалился в обнимку с Жаном Крепи, который любезно предложил другу переночевать в своей лачуге.

Прошло несколько минут – и каждый из обитателей Лесного домика, удалившись в свою комнату, уснул тем сладким сном, что следует за только что испытанным огромным счастьем.

Нет, мы ошибаемся – спали в эту ночь не все, и если вы, дорогой читатель, еще не устали, мы с удовольствием расскажем вам, какое важное дело заставило двух жителей Лесного домика позабыть на время о своих постелях.

Вернувшись в комнату, которую он занимал вместе с пажом, Тартаро пробормотал себе под нос, раз уже в двадцатый:

– До чего ж бойкая бабенка, эта маленькая графиня де Гастин! До чего ж бойкая! Сперва – месть, и лишь затем – любовь и радость! Вот это я понимаю, это – по-нашему! И знаешь, черт побери, я помогу ей с этой местью! Я тоже хочу отведать кусочек этого барона… и его отпрысков, тоже хочу…

– Да не спеши ты так, – промолвил Альбер, жестом останавливая уже начавшего расстегивать камзол гасконца.

– Как это – не спешить? С чем это мне не спешить?

– Раздеваться.

– Так мы не ложимся спать?

– Нет.

– Но почему?

– Потому что у нас есть дело снаружи.

– Ба! И где же?

– Как выйдем, скажу.

– Но…

– Тсс!.. Пусть все сначала уснут, чтобы мы могли незаметно улизнуть.

– Понял.

Иначе Тартаро и не отвечал; с той ночи, когда, благодаря Альберу, он смог выбраться из замка Ла Мюр, гасконец взял за привычку слушаться пажа беспрекословно.

Прошло минут двадцать, прежде чем Альбер сказал:

– Ну все, можем идти.

Он распахнул окно.

– Мы что – полезем в окно? – спросил Тартаро.

– Разумеется. Шум наших шагов на ступеньках лестницы могут услышать. Или ты боишься спрыгнуть с высоты двух или трех туаз?[12]

– Боюсь?.. Брр!.. Да я и не с такой высоты прыгал! Настоящий кот! Даже стоя на платформе донжона в Ла Мюре…

– Тихо! Следуй за мной.

Окно выходило в сад, отгороженный от полей живой изгородью, где имелась небольшая калитка, через которую перелез бы и шестилетний ребенок.

Паж и солдат преодолели это препятствие, и последний заметил, что у первого на поясе болтается небольшой фонарь.

– Гм! – промолвил Тартаро. – Так там, куда мы направляемся, нам понадобится свет?

– Да.

– И куда же мы идем? Сейчас-то ты уже можешь мне это сказать?

– В парк замка. В грот.

– В тот, что находится рядом с рустованным павильоном?

– Именно.

– Я был там как-то раз с Лербуром, моим товарищем… в этой дыре. Но что мы там забыли?

– А то, что если дело выгорит, госпоже графине достанется тысяча золотых экю.

– Тысяча золотых экю!

– Ни больше, ни меньше. Ты ведь знаешь, Тартаро, что это Клод Тиру, мажордом монсеньора, впустил в Ла Мюр дез Адре?

– Да, мне рассказывали эту историю, господин Альбер, пусть она и не принесла этому Иуде никакой выгоды – его ведь первого заставили плясать, как говорил этот мерзавец-барон. Но к чему ты клонишь?

– А к тому, что у меня есть все основания полагать, что полученные от дез Адре деньги этот изменник спрятал именно в гроте.

– Быть того не может!

– Вечером накануне свадьбы мадемуазель Бланш я был один в павильоне, когда вдруг увидел Клода Тиру, который, озираясь по сторонам, направлялся к гроту. Меня он не заметил, хотя из предосторожности и заглянул в павильон – движимый уж не знаю каким инстинктом самосохранения и любопытства, я спрятался под одной из скамеек. Но как только он завершил свой осмотр, я покинул свое укрытие и приник к окну, дабы не упустить мажордома из виду. Под плащом, как я заметил, у него был некий предмет, но четверть часа спустя он вышел из грота уже без оного.

– Стало быть, он спрятал там свою кубышку?

– В тот вечер я решил, что на следующий день обязательно выясню, что именно Клод Тиру перенес в грот, но приготовления к празднику и последовавшие за ними печальные события не позволили мне претворить мой план в жизнь. И все же, когда, наряду со всеми, из уст дез Адре я узнал, что нашего господина предал не кто иной, как Клод Тиру, который в качестве компенсации за свою измену получил тысячу золотых экю, я уже не сомневался – как, полагаю, не сомневаешься сейчас и ты, Тартаро, – что предатель переносил в грот именно это золото.

– По-моему, это очевидно.

– Тысяча экю – неплохие деньги. По милости барона дез Адре наша дорогая госпожа стала нищей. Вернуть ей былое богатство мы, конечно же, не в силах, но можем по крайней мере хотя бы попытаться сделать так, чтобы до воссоединения с мужем она ни в чем не знала нужды… Что ты на это скажешь, Тартаро?

– Откровенно говоря, господин Альбер, ваша идея мне весьма по душе.

– К тому же и тебе, мой друг, для поездки в Париж понадобятся какие-то деньги.

– Брр!.. Мне вполне хватит и пяти пистолей!

– Но тебе нужна будет лошадь…

– Вы полагаете?

– Черт возьми, неужто ты намерен пройти сто сорок льё на своих двоих?

– Сто сорок льё! Да уж, пожалуй, такая прогулочка меня изрядно вымотает, да и к тому времени, как я доберусь туда, господин граф вполне может и один поквитаться со всеми этими негодяями!


Беседуя подобным образом, паж и солдат, которые пробрались в парк через некую знакомую им дыру в ограде, подошли к гроту.

Гроту природного происхождения, подобному тому, что существовал когда-то в нескольких льё от Ла Мюра, в деревушке Бальм, разве что более глубокому.

Не вдаваясь в подробности, скажем, что по прошествии получаса тщетных поисков, когда Альбер потерял уже всякую надежду, Тартаро обнаружил наконец то, что он назвал кубышкой – заключенная в железный ларец, она была спрятана под огромный камнем, приподнять который гасконцу удалось не без труда.

Ключа при ларце не оказалось, но друзья обошлись и без такового: солдат вскрыл замок при помощи лезвия кинжала. При свете фонаря они смогли вдоволь насладиться созерцанием тысячи золотых экю, потрогать их, пропустить сквозь пальцы.

Но вскоре первое побуждение радости – радости, вызванной тем, что их поход увенчался успехом – прошло, и, захлопнув крышку сундучка, паж и солдат обменялись красноречивыми взглядами.

Натурам добрым и искренним свойственны схожие чувства.

– О чем думаешь, Тартаро? – спросил паж.

– О чем я думаю? – переспросил солдат. – Да вероятно, о том же, о чем думаете и вы сами. Когда знаешь, что эти деньги принадлежали предателю, что они стоили жизни десяткам достойнейших людей, скорее испытываешь желание бросить их в воду, нежели распихать по карманам, потому что тебе кажется, что они приносят несчастье.

Альбер кивнул в знак согласия.

– Ты прав, Тартаро, эта наша находка – не из лучших. Только сейчас я понял, почему мне так не хотелось приходить сюда. В глубине души я всегда знал, что, найдя эти деньги, мы отнюдь не обрадуемся. И все же возьми этот сундук, друг мой. Завтра утром передадим его мадемуазель Бланш – пусть она решает, как нам быть с этим золотом.


Рано утром, едва Бланш проснулась и привела себя в порядок, паж и солдат явились в ее комнату и, поставив перед ней ларец, в двух словах рассказали всю эту мерзкую историю.

Девушка выслушала их с серьезным видом и, когда они закончили, провела рукой по золотым монетам и со вздохом промолвила:

– Так вот почему человек, которому мы никогда не сделали ничего плохого, нас предал.

Немного помолчав, она повернулась к Альберу и Тартаро.

– Что ж, это золото – ваше, мои друзья, так как именно вы его нашли. Я не признаю за собой никаких на него прав. Зачем вы принесли мне его?

– Вам оно не нужно, мадемуазель? – спросил Альбер.

– Нет.

– И вы отдаете его нам? – сказал Тартаро.

– Нет, не отдаю, потому что оно и так уже принадлежит вам, но оставляю.

– И вы ничего не будете иметь против того, чтобы мы поступили с ним так, как нам заблагорассудится?

– Конечно нет. Но вы что намерены с ним сделать?

– Господин Альбер полагает, – ответил солдат, – и я разделяю его мнение, что украденные деньги никогда не идут впрок, поэтому с вашего согласия, мадемуазель, вы собираемся бросить этот клад в реку, как бешеного пса… Пойдемте, господин Альбер.

– Подождите! – воскликнула девушка.

И, сердечно улыбнувшись солдату и пажу, продолжала:

– Вы славные люди. Я и сама должна была понять, что вам, как и мне самой, это золото внушает лишь ужас и отвращение. Нет, не выбрасывайте это золото. Мы пустим его на благие цели; я сама этим займусь. Пока мой достопочтенный супруг будет мстить за пролитую кровь, я – пусть это страшное преступление и лишило меня всего, что я имела – хочу, чтобы каждый мой шаг оставил на этой земле след, который принес бы радость простым людям.

Альбер и Тартаро захлопали в ладоши.

– А что, это мысль! – воскликнул Альбер. – Как добрая волшебница, нет, скорее, как добрый ангел, мадемуазель, вы станете ходить по вечерам по окрестным деревням и раздавать это золото беднякам. Господь благословит вас!

– Да и вам, Тартаро, – заметила Бланш, – для вашей поездки понадобятся деньги.

– Вот и я твержу ему о том же, – сказал паж. – Прежде всего ему нужна лошадь…

– Не вижу ничего плохого, – продолжала молодая графиня, – в том, чтобы вы потратили сотню экю на…

– Ни сотни! Ни пятидесяти! Ни десяти! Ни единого! – перебил ее Тартаро. – Брр!.. Говорю же вам: это золото жжет мне ладони!

Тартаро хлопнул себя по лбу: на него снизошло озарение.

– Впрочем, есть у меня одна мыслишка, – сказал он, – и если госпожа графиня позволит…

– Разумеется, – ответила Бланш. – Даже не зная, что это за мысль, я ни секунды не сомневаюсь, что она – из числа самых достойных.

– Спасибо! Но который час? Семь. Я должен идти. Часа в два-три пополудни вернусь с лошадью. И с деньгами. До скорого.


Мысль, пришедшая в голову Тартаро, заключалась в том, чтобы эти деньги одолжить. Но у кого? У отца Фаго, черт возьми! Разве не получил отец Фаго от спасителя и друга Филиппа де Гастина полный золота кошелек и теперь, по его собственным заверениям, не знал, что с ним делать? Отец Фаго, рассуждал гасконец, определенно не откажет верному слуге графа в небольшой сумме, которая позволит ему воссоединиться с его господином. Эти уж деньги точно не принесут несчастья!

Жан Крепи, явившийся в полдень в Лесной домик, рассказал обитателям последнего об увенчавшемся полным успехом демарше Тартаро.

Как мы помним, отец Фаго провел ночь в доме Жана Крепи. Там-то старика и обнаружил гасконец.

Они тотчас же отправились в Сен-Лоран, где отец Фаго, помимо прочего, должен был отвести Тартаро к одному крестьянину, продававшему лошадь.

Жером Брион даже немного обиделся, когда узнал, что по поводу денег обратились не к нему, а к кому-то другому. Конечно, он отнюдь не богат, что правда, то правда, заявил он, но для слуги мадемуазель Бланш у него всегда бы нашлось несколько экю.

– Я в этом и не сомневаюсь, мой друг, – с улыбкой ответила крестьянину молодая графиня, – но если вы отдадите ваши экю моему слуге, у вас ничего не останется для меня самой, а кто знает, сколько времени мне придется провести на вашем иждивении?

– На моем иждивении!

– Госпожа графиня совершенно права, – сказал Жан Крепи, – деньги вам всем сейчас пригодятся, Жером. Думаю, обратившись к отцу Фаго, господин Тартаро поступил весьма мудро.


В три часа возвратился довольный Тартаро, который вел под уздцы крепкую пегую лошадку, возможно, и не шедшую ни в какое сравнение с английскими или нормандскими скакунами, с ее-то обвислым крупом и короткой шеей, но довольно живую и полную огня и задора, да к тому же стоившую гасконцу всего тридцать пистолей.

– Бьюсь об заклад: с этим жеребцом и двадцатью оставшимися у меня пистолями, – сказал солдат, – я доскачу до Парижа всего за неделю.

– Пусть будет две, – промолвил Жан Крепи. – Так вы хоть лошадь не загоните, а нас этот срок вполне устроит.

Обед уже стоял на столе, и после того, как гасконец плотно покушал, Бланш дала ему последние указания.

Что бы ни случилось – и Тартаро ей в том поклялся, – он никому, ни единой живой душе не должен проболтаться о том, что она жива.

Как только он разыщет в Париже графа Филиппа де Гастина, он должен сообщить об этом ей, в письме, адресованном Жерому Бриону.

Таким же образом, ежемесячно, он должен докладывать о том, что граф занят своим возмездием.

«Занят своим возмездием» – этих слов будет достаточно; подробности Бланш узнает позднее из уст мужа.

– Будьте осторожны и бдительны, – сказала Бланш в завершение своих наставлений. – Полагаю, не стоит и говорить о том, чтобы вы были храбры и преданны, – я уверена в том, что вам эти качества присущи.

– Не беспокойтесь, госпожа: все будет сделано в лучшем виде, – промолвил Тартаро. – Бррр!.. Если я лично не доставлю вам с полдюжины пар ушей тех мерзавцев, что сожгли Ла Мюр, это будет означать лишь то, что один из них, более ловкий, чем я, перерезал мне горло!

Наконец гасконец припал губами к изящной ручке, грациозно протянутой ему молодой графиней, расцеловал в обе щеки своего друга Альбера, его отца, Жана Крепи и Женевьеву с дочерьми, Антуанеттой и Луизон.

«Возвращайтесь!» – прошептала ему на ушко последняя.

Возвращайтесь! Естественно, Тартаро хотел вернуться!

Возможно ли прожить полтора месяца в одном доме с двумя миловидными девчушками так, чтобы хотя бы ни в одну из них не влюбиться? Тартаро любил Луизон. И раз уж та так заклинала его вернуться, вероятно, и она любила Тартаро! Почему нет?

Гасконец запрыгнул в седло.

– До свидания! – сказал он, отчаянно заморгав, дабы отогнать уже готовые пролиться слезы.

– До свидания! – отвечали в унисон семь голосов.

Тартаро пустил лошадь рысью и уже через несколько минут был на Гренобльской дороге.


Глава XII. Где читатель вновь видит трех персонажей, о которых, вероятно, еще не забыл. – О докторе, который, вылечив тело, излечивает и душу | Последние из Валуа | Глава I. О необычных встречах, которые состоялись у Тартаро в начале его путешествия, и о выгоде как для него самого, так и для графа де Гастина