home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава I. О необычных встречах, которые состоялись у Тартаро в начале его путешествия, и о выгоде как для него самого, так и для графа де Гастина

Первым населенным пунктом на пути следования Тартаро был Монтеньяр, небольшой поселок, отстоявший от Ла Мюра на четыре льё.

Смеркалось; чтобы поберечь лошадь, солдат решил путешествовать лишь в светлое время суток, поэтому он заночевал в Монтеньяре, а с рассветом вновь отправился в дорогу.

К шести утра он был уже в Визиле, от которого до Гренобля оставалось два льё. На въезде в город стоял приличный с виду трактир, на вывеске которого значилось: «Образ святого Иакова». Тартаро вдруг почувствовал, что проголодался.

– А что, если мы позавтракаем в «Образе святого Иакова», а, Фрике?

Фрике – то было дружеское прозвище, которым он нарек свою лошадку[13]. Так вот, Фрике весело заржал. Вероятно, он тоже хотел кушать. Он отвечал: да.

– Что ж, раз тебе это место подходит, так мы и сделаем, – сказал Тартаро.

И, придя к согласию, животное и человек въехали во двор трактира.

Несколькими минутами позже у «Образа святого Иакова» остановился и другой всадник. Этот, напротив, ехал из Гренобля и был высок, темноволос и смугл лицом.

В сущности, почему бы нам и не сказать сразу, что это был за всадник и что он забыл в этих краях?

Вы, конечно, помните, что Тофана, доверяя скорее своим инстинктам, нежели глазам, увидев шевалье Базаччо – для нее – Филиппа де Гастина, несмотря на некоторое различие в деталях и проявленную им в отношении нее полную безучастность – решила во что бы то ни стало выяснить, обманули ее эти инстинкты или же нет?

С этой целью, в тот же день, спустя буквально пять минут после ее встречи с этим так называемым неаполитанским вельможей, Великая Отравительница сказала Орио:

– Сейчас же отправишься в Ла Мюр. Догадываешься зачем? Я желаю знать наверняка, погиб Филипп де Гастин в замке вместе с другими или же имеются хоть малейшие сомнения в том, что дез Адре его убил. Чтобы выяснить это, ты не только расспросишь жителей деревни и ее окрестностей, но и доедешь, если понадобится, до Ла Фретта, где переговоришь с бароном и солдатами. Палач и его помощники не могут ошибаться относительно судьбы своих жертв – они все видели собственными глазами! Мне нужна полная уверенность. Добудь мне ее. Езжай и возвращайся поскорее. Я буду тебя ждать.

– Сейчас же отправлюсь; только лошадь оседлаю, – ответил Орио.

Как вы уже поняли, именно он был тем человеком, что въехал во двор «Образа святого Иакова» 21 июня, спустя всего пару минут после того, как там появился Тартаро.

На то, чтобы преодолеть более ста тридцати льё, у Орио ушло всего пять суток. Правда, он мог себе позволить пользоваться услугами почты. Почты, работа которой была в то время еще не так хорошо отлажена, как несколько позднее, при Генрихе IV, но которая и тогда уже оказывала весьма значительные услуги.

Через каждые четыре льё на главных дорогах Франции стояли дома, где путешественники, желавшие прибыть в конечный пункт их следования поскорее, находили то, что гарантировал им один из указов Людовика XI – «быстрых лошадей с надетой сбруей, способных галопом промчать перегон до следующей почтовой станции».

Будучи отменным ездоком, Орио преодолевал по шесть перегонов в сутки, останавливаясь лишь на час днем – чтобы подкрепиться, и на шесть часов ночью – дабы поспать. В Визиле он остановился лишь потому, что до Ла Мюра было уже рукой подать, и, стало быть, можно было начинать наводить справки. И, заметив во дворе трактира Тартаро, Орио мысленно поздравил себя с верно принятым решением.

Этот путешественник, приехавший оттуда, куда направлялся он сам, по всей видимости, мог снабдить его ценной информацией. Обычно жесткий и черствый как в общении, так и в манерах, чувствуя выгоду, итальянец тотчас же становился любезным и вежливым.

Он вежливо раскланялся с гасконцем, а затем заметил: – Ужасная жара сегодня, сударь! Не мешало бы подкрепиться для дальнейшего путешествия. Позволите спросить, вы далеко едете?

– А вы? – ответил солдат.

– Ого, – подумал Орио. – Да с этим парнем, если я желаю что-либо у него выведать, следует держать ухо востро.

Вслух же он сказал:

– Я, сударь, еду из Парижа в Ла Мюр.

– Ну а я, сударь, напротив, из Ла Мюра в Париж.

– Полноте! Al corpo di santa nulla![14] Какая счастливая встреча! Стало быть, вы уроженец тех мест?

– Нет, то, что я оттуда еду, еще не означает, что я оттуда родом. Родился я не в Ла Мюре, а в Сен-Годане, что близ Тулузы.

– Но, возможно, вы какое-то время жили в этой деревне?

– Что до этого, то да… Жил… какое-то время…

– В таком случае вы, конечно, не откажетесь сообщить мне во время завтрака – надеюсь, вы не откажетесь со мной позавтракать – некоторые сведения относительно одного происшествия, о котором вы, разумеется, слышали. О нем ходило столько слухов… слухов весьма печальных…

– Происшествия? Какого именно?

– Нападения барона дез Адре на замок Ла Мюр.

– Естественно, я об этом слышал… А, так вам нужны подробности? Позвольте полюбопытствовать, сударь, по какому поводу?

– Это я вам объясню за столом.

– За столом!.. Право, даже не знаю, должен ли я…

– Полноте! Нет ничего более неприятного, чем есть в одиночестве, а, скажу без лести, сударь, у вас одно из тех лиц, что сразу же вызывают симпатию.

– Вы очень любезны.

– Вы солдат?

– Угадали.

– Состоите на королевской службе?

– Вовсе нет. Я служу графу Коммингу, губернатору Лангедока.

– Так вы здесь, вероятно, были в отпуске, гостили у друзей или родственников?

– И опять вы угадали. Да, я приезжал сюда навестить родственников, а теперь направляюсь в Париж, где должен присоединиться к господину графу.

– Что ж… Меня зовут Орио, а вас?

– А меня… Фрике.

– Ну, господин Фрике, пойдемте же позавтракаем, пропустим по стаканчику хорошего вина и поболтаем, как старые друзья.

– Раз уж вы так настаиваете…

– Не настаиваю, но прошу… Эй, хозяин! Подайте нам то, что у вас есть самого лучшего, и поскорее! Поскорее!


«Что это за парень, и почему он так жаждет узнать подробности нападения на замок Ла Мюр, что ради того, чтобы разговорить меня, готов оплатить завтрак, который, если судить по тому, что он заказал, обойдется ему как минимум в два пистоля?.. Гм, будь настороже, Тартаро! Мадемуазель Бланш советовала тебе проявлять не только скрытность, но и благоразумие. Ты только в начале пути, так что не соверши какой-нибудь глупости. Этот господин Орио явно здесь неспроста!»

Такому мысленному монологу предавался Тартаро, усаживаясь за стол в зале трактира.

Впрочем, как мы видели, до сих пор гасконец вел себя весьма разумно. Он назвался именем своей лошади, а уловка, благодаря которой он вдруг сделался лангедокским солдатом, проводившим в Грезиводане краткосрочный отпуск, позволяла ему говорить все, что ему вздумается, по поводу событий, о которых его намеревались расспросить.

Трактирщик уже расставлял на столе свои лучшие блюда и вина.

В те времена, как и сегодня, чем бесцеремоннее вы были в общении с хозяевами подобных заведений, тем любезнее и усерднее они становились. Превосходный жареный цыпленок; восхитительная форель под зеленым соусом; великолепный салат и огромная головка сыра саснаж. Ко всему этому – для начала – четыре бутылки ревантинского вина.

Тартаро уже облизывался от удовольствия.

«Бррр! – подумал он в завершение своих размышлений. – В любом случае эта встреча позволит мне немного сэкономить. После подобного завтрака, какие уже к черту обед и ужин!»


Цыпленок, форель и салат испарились. На смену четырем бутылкам вина пришли другие четыре. Настал черед саснажа. Орио счел момент подходящим для начала беседы.

– Ах да, мой дорогой господин Фрике, – сказал он, дружески хлопнув Тартаро по плечу, – я же обещал объяснить вам, почему так интересуюсь подробностями той кровавой драмы, что разыгралась полтора месяца назад в Ла Мюре… Видите ли, в чем дело: я служу оруженосцем у одного весьма благородного и богатого венецианского сеньора, графа Негрони, атташе посольства республики Венеция при французском дворе. Один из братьев моего хозяина, приятный молодой человек, Исидор Негрони, который познакомился три года назад, в Италии, с бароном де Ла Мюром, находился в замке последнего, когда на тот напал этот негодяй дез Адре со своей шайкой… Вы понимаете? Вот уже полтора месяца, как мой хозяин не получал никаких вестей от своего брата. Не сгинул ли тот в этой бойне? Вот что мы хотим узнать.

Тартаро мрачно покачал головой.

– Гм… – произнес он. – Если господин Исидор Негрони присутствовал на свадьбе мадемуазель Бланш де Ла Мюр и господина Филиппа де Гастина, у меня, мой дорогой господин Орио, нет никаких сомнений в том, что он был убит вместе со всеми.

– Вместе со всеми!.. Вы уверены, что там никто не выжил?

– Уверен… черт возьми!.. Как я могу быть уверен? Меня же там не было!

– К счастью для вас.

– К счастью для меня. Но, если исходить из того, что рассказывают в этих краях о бароне дез Адре, то он не из тех, кто станет любезничать со своими соседями. Женщин он убивает, а мужчин заставляет прыгать в овраг с платформы самой высокой башни.

– Да, похоже, это его излюбленная забава – сбрасывать мужчин с башен… И он никого не щадит?

– О, ни единую живую душу.

– И никогда не берет пленников?

– Никогда – опять же, так говорят. Сам я, повторюсь, к счастью, там не был – крепко спал в своей постели в дядюшкином доме, в деревне, когда в имении Ла Мюр произошли эти убийства и пожар.

– А, так замок был сожжен?

– О! До основания! А затем еще и взорван!

– Еще и взорван?

– Брр!.. Там теперь лишь груда камней, в которой и дьявол не отыскал бы свои рога! Это я видел собственными глазами; камни еще дымились, когда я пришел туда взглянуть на развалины. Как вспомню – сердце кровью обливается.

– Что ж… Теперь я вижу, что ошибался, когда полагал, что бедный Исидор Негрони… Должен вам признаться, мой дорогой господин Фрике, что надежда моего хозяина на то, что его брат, возможно, все еще жив, зиждилась на том…

– Продолжайте, мой дорогой господин Орио.

– На том, что в Париже мой хозяин слышал от кого-то, что нескольким друзьям и гостям барона де Ла Мюра каким-то чудом удалось в ту ужасную ночь избежать смерти.

– Неужто кто-то действительно мог сказать вашему хозяину такое?

– Уверяю вас, это истинная правда, причем среди имен тех вельмож, которым посчастливилось спастись, упоминалось и имя зятя барона де Ла Мюра – графа Филиппа де Гастина.

– Графа Филиппа де Гастина!..

– Да. А вы что об этом думаете?

– О чем именно?

– О правдоподобности подобного заявления. Если графу Филиппу де Гастину… и каким-то другим вельможам, удалось спастись, то, очевидно, об этом говорили в деревне, где они, возможно, могли даже и укрыться на время, опасаясь гнева своих врагов. Ведь, как я слышал, Филипп де Гастин, как и его тесть, был весьма любим местными крестьянами, и раз уж вы жили среди них… Уверяю вас, мой дорогой господин Фрике: удовлетворяя мое любопытство по этому поводу, вы можете совсем не опасаться того, что как-то себя скомпрометируете – я не принадлежу к числу друзей барона дез Адре. Все, чего я хочу, это вернуться к моему господину с доброй вестью, подтверждающей его надежду. И за эту добрую весть я готов щедро заплатить – от его имени; мой хозяин – человек богатый. Ну, так как? Между нами, строго между нами, вы ничего такого не слышали? Ничего не знаете?

На протяжении всей речи Орио Тартаро небольшими глотками потягивал вино, изо всех сил стараясь сохранить хладнокровие.

«Кто же он такой этот парень? – повторял себе гасконец. – И зачем ему понадобилось знать, жив ли еще Филипп де Гастин, так как меня ему провести не удалось: я сразу понял, что его интересует один лишь граф де Гастин! Этот его синьор Исидор Негрони, приглашенный в Ла Мюр на свадьбу… Гнусная ложь!.. Да и стал бы брат этого синьора ждать полтора месяца, прежде чем послать его все выяснить. Легче всего ответить ему, что я ничего не слышал, ничего не знаю… Но ведь нужно прояснить, что привело его сюда…»

– Итак, – продолжал оруженосец Тофаны, подливая солдату вина, – что скажете, мой дорогой господин Фрике?

– А то, мой дорогой господин Орио…

Тартаро еще конкретно не решил, что бы такого сказать, но тут вдруг случилось нечто такое, что, вероятно, позволило ему не сморозить глупость…


К концу завтрака Орио и Тартаро в «Образ святого Иакова» прибыли два новых всадника. И, увлеченные разговором, оруженосец и солдат не обращали внимания на крики этих вновь прибывших, спешившихся во дворе трактира и на чем свет стоит клеймивших работников конюшни, которые не желали поторапливаться. Но, когда эти путешественники вошли в зал вслед за хозяином заведения, рассыпавшимся в извинениях за непростительную медлительность своих слуг, Тартаро и Орио все же пришлось бросить на них мимолетный взгляд. Взгляд, за которым последовали приглушенное восклицание со стороны гасконца, возглас личного удовлетворения со стороны итальянца.

Этими путешественниками – если оруженосец и солдат и не знали их имен, то отлично помнили их лица – были не кто иные, как заместители дез Адре, господа Ла Кош и Сент-Эгрев.

После полутора проведенных в Ла Фретте месяцев Сент-Эгрев, устав от безделья, выпросил у сеньора де Бомона разрешение вернуться в Париж, куда, по его словам, его звали дела сердечные. В действительности же он горел желанием потратить там, по своему усмотрению, то золото, которое он накопил, выполняя приказы своего августейшего батюшки.

И, пользуясь случаем – он никогда не был в Париже, – Ла Кош, любезно отпущенный ad hoc[15] дез Адре, поехал со своим молодым другом Сент-Эгревом.

Какие наслаждения! Какие сладострастия всех видов ожидали этих достопочтенных персонажей в столице! А пока, проголодавшись, они решили позавтракать, и позавтракать плотно, в «Образе святого Иакова».

На сей раз трактирщику пришлось вертеться, как белке в колесе, – ведь эти путешественники так отличались от двух первых!

Более молодой – Сент-Эгрев – так и вовсе обещал сжечь заведение, если уже через пять минут стол, за который он и его друг уселись, не будет ломиться от яств!

Подгоняя, донимая таким образом трактирщика, внебрачный сын дез Адре разглядывал оруженосца и солдата, сидевших за соседним столом.

Солдата он не узнал, да и не мог узнать, так как и видел-то всего секунду, во мраке.

Но он узнал оруженосца.

– Эй, Ла Кош! – воскликнул он друг. – Уж не ошибаюсь ли я? Взгляни-ка вон на того парня…

Ла Кош, в свою очередь, посмотрел на Орио, который даже не попытался уклониться от этого – следует сказать, весьма наглого – осмотра.

– Взглянул, – ответил капитан.

– И что?

– Что – что?

– Разве ты нигде его не видел?

Ла Кош на пару секунд задумался, но затем покачал головой:

– Да нет же, черт возьми!

– Я освежу вашу память, сударь, – промолвил Орио, вставая, и губы его растянулись в самой приветливой улыбке. – Я имел честь встретиться с вами 17 мая этого года в замке Ла Мюр. Я оруженосец той иностранки, которую благородный барон дез Адре, по предъявлении пропуск, подписанного некой особой, поспешил освободить, препоручив заботе господина…

Господином – на которого оруженосец указал взглядом – был Сент-Эгрев.

– Да-да, – ответил тот со злорадной улыбкой, – и ваша хозяйка, господин оруженосец, предъявила сие охранное свидетельство очень вовремя, так как вы позволили себе сделать жест в мой адрес.

– В ответ на ваш, сударь, если изволите помнить.

– О, я помню все.

– Вы неподобающе повели себя по отношению к моей госпоже…

– Я собирался взять ее за подбородок… Эка беда!.. Она ведь не принцесса, полагаю, эта ваша хозяйка.

– Знатная дама, по меньшей мере, и, кто бы она ни была, мой долг – защищать ее от оскорбительных вольностей.

– Оскорбительных вольностей! – повторил Сент-Эгрев, пожимая плечами. – Вот невидаль!

– Ну-ну, не горячитесь! – вмешался Ла Кош. – Теперь и я вспомнил тот случай. Будем справедливы, шевалье, господин действовал согласно своему праву; будучи оруженосцем этой дамы, он ее защищал… Разве что, не найдись у нее пропуска… Хе-хе!.. Пропуска, подписанного, полагаю, какой-то важной персоной… он рисковал нарваться на серьезные неприятности… Мы в ту ночь урезонили всех, кто вел себя плохо, господин оруженосец.

– Я знаю, – слащаво промолвил Орио, – я знаю. Вы, господа, весьма жестоко обошлись с бедным бароном де Ла Мюром и его друзьями.

– Да уж – весьма жестоко! – высморкался Ла Кош.

– И потом, – сказал Сент-Эгрев, которого этот разговор начал несколько тяготить, – зачем вы опять сюда вернулись, господин оруженосец? Кто этот парень, с которым вы трапезничаете?

Тартаро вздрогнул, натолкав за щеки хлеба и сыру.

Орио ответил:

– Солдат графа Комминга, губернатора Лангедока, которого его хозяин – друг моей госпожи – позволил мне взять с собой в дорогу в качестве спутника. Моя госпожа, графиня Гвидичелли, которая проживает в данный момент в Париже, желает поселиться где-нибудь в Грезиводане. Она поручила мне, если я найду здесь подходящее жилище…

– Купите Ла Мюр, много с вас сейчас за него не возьмут!.. Хе-хе!.. – ухмыльнулся Ла Кош. – Хотя, вероятно, вам придется сильно постараться, чтобы разыскать его владельца. Замок, конечно, придется отстраивать заново, но…

– Но, – оборвал его Сент-Эгрев нетерпеливым тоном, – довольно уже болтать. Покупайте, что хотите, сударь. Вы ведь уже поели, не так ли? Вот и я хочу подкрепиться. Эй, Ла Кош, ты дичь думаешь разрезать?

– Сию минуту, шевалье… Никакого чувства юмора! Даже поговорить не дает.

– Всему свое время; когда я голоден, я кушаю, а не болтаю.

– Простите, господа; я вас покидаю.

На этом, поклонившись до земли Сент-Эгреву и Ла Кошу, Орио вернулся за свой стол.


Можно себе представить, через какое множество странных впечатлений прошел во время этой сцены Тартаро, который не пропустил ни единого слова, ни единого жеста.

Так называемый оруженосец атташе венецианского посольства во Франции, как оказалось, состоял на службе у некой графини Гвидичелли. Графини Гвидичелли, которая, вместе с этим оруженосцем, была в Ла Мюре 17 мая, и которой удалось выбраться из замка целой и невредимой благодаря пропуску, подписанному какой-то могущественной персоной.

Только что, с глазу на глаз с Тартаро, Орио называл дез Адре негодяем, а теперь вот любезничает с двумя заместителями барона, смиренно выслушивает дерзкие речи одного и разделяет низкую и жестокую веселость другого.

Что бы это означало? Внутренне, правда, Тартаро был признателен Орио за то, что тот не открыл Сент-Эгреву и Ла Кошу правды о своем сотрапезнике. Тартаро совсем не улыбалось оказаться узнанным этими господами, и, возможно, узнав, что он едет из Ла Мюра, они бы задали ему какой-нибудь затруднительный вопрос касательно его пребывания в этой деревне.

Ла Кош и Сент-Эгрев – убийцы барона и баронессы де Ла Мюр и их сыновей, – направлялись в Париж. Отлично! Эта новость, несомненно, обрадует Филиппа де Гастина, когда он сообщит ее графу. Но, опять же, зачем явился в эти края Орио и почему скрыл от него, Тартаро, тот факт, что он здесь уже бывал? К чему сперва эта ложь с ним, а затем эта услужливость с друзьями, сообщниками барона дез Адре? Однако же, когда Орио занял свое место напротив солдата, последний констатировал, что лицо оруженосца вдруг сделалось бледным. То была бледность угрожающего свойства; одна из тех бледностей, под которыми зреет гнев.

«Так, так, – подумал Тартаро. – Похоже, у этого итальянца все-таки есть сердце».

– Что ж вы мало пьете, мой дорогой Фрике? – громко произнес Орио, а затем, наклонившись к солдату, шепотом добавил: – Ничему не удивляйтесь, и главное, ничего не говорите.

– Вы видите, – ответил Тартаро тем же тоном, – я нем как рыба!

– Благодарю!

– Ха-ха-ха! – залился звонким смехом Ла Кош, разделывая цыпленка, который, судя по размерам, приходился братом-близнецом тому, что съели чуть раньше солдат и оруженосец. – Ха-ха!.. До чего ж смешное имя – Фрике!

– Действительно, – отозвался Орио, живо повернувшись к Ла Кошу, словно обрадовавшись возможности вновь завязать разговор, – очень смешное! Но, за вашу длинную и славную карьеру, вы, вероятно, слышали и не менее комичные?

– О, да. В Монконтурской кампании в моей роте был один аркебузир, которого звали Линотт[16]. Это еще почище Фрике будет!

– Да уж!.. Так вы сражались при Монконтуре? Вместе с бароном дез Адре?

– Разумеется! Я уж тридцать пять лет, как служу господину барону.

– Тридцать пять лет! Это делает честь вам обоим, капитан!.. Кстати, ненависть сеньора де Бомона к барону де Ла Мюру восходит, кажется, именно к той кампании? Ненависть, за которую последний заплатил такую дорогую цену.

– Да. Как-то раз господин де Ла Мюр прилюдно оскорбил моего хозяина, и тот поклялся, что рано или поздно, но он обязательно получит удовлетворение за это оскорбление. И он сдержал свое слово: господин де Ла Мюр отправился к праотцам. Тем хуже для него!

– Тем хуже для него – тут и спорить нечего!.. Не сочтите меня слишком любопытным, капитан, но не могли бы вы рассказать… в двух словах… что случилось в ту ночь в Ла Мюре, когда графиня Гвидичелли и я уехали?

Сент-Эгрев нахмурился.

– А зачем вам это нужно? – спросил он, посмотрев на Орио.

– Да так, – ответил тот, – просто интересно. В Париже каких я только версий этого события не наслушался. Хотелось бы услышать правдивую, так сказать, из уст очевидца этой трагедии.

– А, так вам бы хотелось…

– Оставьте, оставьте, шевалье, – прервал его Ла Кош, – любопытство господина… Простите, как вас зовут?

– Орио.

– Хорошо! Любопытство господина Орио понять можно, и я с удовольствием его удовлетворю. Он же вам сказал: в Париже извращают факты, относящиеся к нашей вылазке в Ла Мюр. Нет ничего плохого в том, чтобы восстановить их в их целостности. Пусть в столице узнают, что если мы и проявили… некоторую жестокость по отношению к барону де Ла Мюру и его друзьям, то лишь потому, что они сами нас к тому принудили.

– Принудили? – спросил Орио.

– Ну разумеется. И я вас уверяю, мой дорогой господин Орио: сеньор де Бомон установил выкуп для барона де Ла Мюра, его сыновей, зятя и гостей, короче, всех лиц мужского пола – женщины и девушки в счет не шли – в тысячу экю за голову. Разве это много?

– На мой скромный взгляд, не очень.

– Вот видите! Согласитесь, что в конечном счете мой хозяин оказался не слишком требовательным. Так вот, сперва любезно согласившись с этим условием, господин де Ла Мюр и его гости затем вдруг почему-то начали возмущаться, и, естественно, барон дез Адре вышел из себя и скомандовал пляску. И все они вынуждены были плясать.

– Все?

– Все. Как вельможи, так и солдаты… Нет, едва не запамятовал: был там один солдат, которому удалось избежать прыжка.

– Полноте!

– Да, гасконец. Он рассмешил сеньора де Бомона уж и не помню какой шуткой, и тот отпустил его на все четыре стороны.

– Правда? Вот так повезло парню!

– Еще как повезло, потому что, говоря между нами, я уже пообещал себе поймать его после пляски где-нибудь в уголке…

– Но так и не поймали?

– Нет, и очень о том сожалею. Не нравится мне, когда одного отпускают там, где уже покарали пятьдесят таких же. Я нахожу это в высшей степени несправедливым. А вы как полагаете?

– Полностью с вами согласен.

Произнося эти слова, Орио украдкой взглянул на Тартаро.

Солдат, который в эту секунду открывал девятую бутылку, и глазом не моргнул.

– Значит, – продолжал оруженосец, – за исключением этого гасконца…

– За исключением этого гасконца, все прыгнули. Все мужчины. О, мы никогда не подвергаем этому упражнению женщин! Это было бы неприлично, понимаете? А для барона дез Адре нормы приличия – превыше всего.

– Господин де Ла Мюр и его сыновья тоже прыгнули?

– А как же!

– И… граф Филипп де Гастин?

– И граф Филипп де Гастин.

– Вы в этом уверены?

– Уверен ли я?.. Ха-ха!.. Вы еще спрашиваете! Да я видел, как он полетел вниз, как вижу сейчас вас, сидящего передо мной, дорогой сударь! Он даже повел себя совсем не так, как подобает себя вести знатному вельможе, которого все считали храбрецом, этом граф!

– Что же такого он сделал?

– Выкинул дурную шутку: падая, потащил за собой одного из наших людей, которого сам же и попросил подтолкнуть его.

– Хе-хе… А шутка-то вовсе не дурная!

– Вы полагаете? Полноте! Этот бедняга-то в чем был виноват? Вот если бы на его месте оказался сеньор де Бомон… или господин Сент-Эгрев… или же я… в добрый час!

– Да, вы трое этого заслуживали больше. Особенно господин Сент-Эгрев. На месте графа де Гастина я бы утянул за собой в пропасть именно господина Сент-Эгрева!

Сент-Эгрев, который делал вид, что не участвует в разговоре, при этих словах Орио вновь нахмурился.

– Так, говорите, господин оруженосец, вы бы увлекли в пропасть именно меня?

– Да, господин шевалье, – ответил Орио. – Именно вас.

– Но из-за чего такое предпочтение, позвольте полюбопытствовать?

– О, единственно из-за желания убедиться, что вы до конца сохраните вашу наглость.

– Так вы находите меня наглым, господин оруженосец?

– Наглым до невозможности, господин шевалье… Эта наглость проявляется у вас во всем – в тоне, физиономии, манерах. Вы столь наглы, что теперь, когда господин капитан Ла Кош, человек, в отличие от вас, порядочный и любезный, предоставил мне те сведения, которые мне были нужны, я не могу устоять перед удовольствием преподать вам урок обходительности. Урок, на который вы, вероятно, не согласитесь. Хе-хе!.. Сейчас ведь с вами нет барона дез Адре и пятидесяти вооруженных солдат! Что ж, сейчас мы увидим, обладаете ли вы смелостью хоть на четверть от вашей заносчивости, господин шевалье Сент-Эгрев? Я к вашим услугам и готов вас проучить. Я не нравлюсь вам – вы не нравитесь мне. Мы инстинктивно это чувствуем с того самого момента, как встретились тогда, в Ла Мюре. Вы имеете в свидетелях капитана Ла Коша, я – моего юного друга, солдата Фрике, так, может быть, выйдем куда-нибудь, чтобы выяснить, за кем из нас останется последнее слово в эту нашу вторую встречу?

Тартаро перестал пить. Он смотрел на оруженосца графини Гвидичелли, слушал его речи, и не верил ни глазам своим, ни ушам.

Еще несколько минут назад – как мы уже сказали – смиренный до пресмыкательства перед заместителями барона дез Адре, Орио вдруг распрямился.

Положив руку на эфес шпаги, теперь он смотрел на Сент-Эгрева с пренебрежением, уничтожал его – своим голосом, взглядом, презрением.

Шевалье побледнел, столкнувшись с этой внезапной трансформацией, которой он, вероятно, не ожидал. Однако же он медленно встал и, обращаясь к Ла Кошу, с ухмылкой промолвил:

– Ты слышал? Теперь, когда он добился от тебя всего, чего желал, он сбросил маску. Глупец тот, кто не понял, что этот человек – враг.

– О, нет, – ответил Орио, – я отнюдь не враг – ни вам, господин Сент-Эгрев, ни уж тем более капитану Ла Кошу. Просто не в моем характере сносить грубость. Вы оскорбили меня дважды. Это уж слишком!

– Не беспокойтесь, – сказал Сент-Эгрев. – Возможности пережить подобное в третий раз у вас уже не будет. Ты идешь, Ла Кош? Этот сударь обещает преподать мне урок – я, в свою очередь, намерен проучить его. Осталось лишь выяснить, кто из нас двоих лучший учитель.

Ла Кош высморкался. Предвкушение битвы всегда было ему по душе.

Тем не менее, симулируя примиряющий тон, он промолвил:

– О, господа, да стоит ли драться из-за пустяка!

– Довольно! – сухо сказал Сент-Эгрев.

– Да, довольно! – повторил Орио.

– Хорошо-хорошо! – воскликнул капитан. – Умолкаю, дети мои… Раз уж это вас так забавляет, деритесь. Я не против!

И вразвалочку подойдя к столу, за которым по-прежнему сидел Тартаро, он сказал:

– Если господин Фрике того пожелает, мы могли бы расписать партеечку и на четверых.

Тартаро уже собирался ответить: «Охотно!», но его остановил окрик Орио.

– Нет! Это личная ссора. Господин Фрике к ней не имеет никакого отношения.

И в то время как Сент-Эгрев и Ла Кош первыми выходили из зала, Орио, подхватив гасконца под руку, добавил вполголоса:

– Или я сильно ошибаюсь, мой юный друг, или у вас тоже имеются причины еще больше моего не любить этих людей? Но, хотя я и уверен, что убью шевалье, произойти может всякое… И в этом случае вы должны остаться в живых, дабы оказать мне одну услугу.

– Будь по-вашему! – сказал Тартаро и мысленно заключил:

«Мне ведь советовали быть благоразумным. Графу Филиппу де Гастину будет больше пользы от меня живого, нежели мертвого. И, в конце-то концов, достаточно будет и того, что господин Орио, возможно, лишит господина графа удовольствия вспороть живот одному из этих мерзавцев в Париже; со вторым мы сможем поквитаться и позднее».


Четверо мужчин, попросив трактирщика проследить за тем, чтобы их не побеспокоили, направились к месту, на которое вышеупомянутый трактирщик указал как на наиболее подходящее для выяснения отношений.

В конце сада располагался утоптанный пустырь, покрытый тенью развесистых кленов, куда жители Визиля по воскресеньям приходили поиграть в кегли.

Внезапно гасконец заметил, что на лицо шедшего рядом Орио легла легкая тень.

– Уже жалеете о том, что все это затеяли, сударь? – спросил Тартаро.

– Нет! – живо ответил оруженосец. – Полтора месяц назад, в Ла Мюре, этот шевалье Сент-Эгрев поднял на меня руку, и я поклялся, где бы это ни случилось, потребовать у него удовлетворения за это оскорбление. Такая возможность представилась здесь… Это хорошо, вот только…

– Вот только?

Итальянец указал гасконцу на трех ворон, чьи черные силуэты вырисовывались на лазури неба.

– Вот птицы, встреча с которыми приносит несчастье! – сказал он.

Державшиеся несколько позади, Сент-Эгрев и Ла Кош тоже переговаривались шепотом.

– Будьте осторожны! – говорил Ла Кош. – Эти итальянцы действуют шпагой весьма ловко.

– И что из того? Я, что ли, никогда не держал ее в руках? Боишься за мою шкуру?

– Скажете тоже – боюсь! Да вы мой лучший ученик! И потом, если этот господин Орио станет вам в тягость, или вы почувствуете, что устаете, я ведь всегда могу прийти на помощь, не так ли?

Сент-Эгрев улыбнулся и дружески потрепал капитана за ухо.

– Старый прощелыга!.. Но солдат…

– А что – солдат?

– Что скажет он, если…

– Он скажет… Да какая разница, что он скажет! Еще только не хватало, чтобы вас ранили, и мы вынуждены были остаться здесь, вместо того чтобы развлекаться в Париже. Давайте договоримся, по какому сказанному вами слову я вступаю.

– Давай. В конце концов, я не больше тебя хочу… Бранное слово?

– Нет. Комплимент. Это польстит вашему сопернику и…

– Хорошо… «А вы, сударь, оказывается, искусный фехтовальщик!» – пойдет?

– Пойдет… Я пойму, что это значит.


Фехтовальщиком оруженосец Тофаны действительно оказался искусным. Более искусным, чем Сент-Эгрев и Ла Кош его себе представляли. С первой же защиты шевалье понял, что имеет дело с сильным противником. Противником тем более опасным, что тот играл в совсем иную игру, нежели он сам.

Сент-Эгрев дрался холодно, методично, по всем правилам французского фехтования.

Орио же – что вполне соответствовало его национальности – фехтовал в итальянском стиле, который и в наши дни является самым необычным из всех известных.

Он то набрасывался на соперника, словно тигр, то, словно жаба, припадал к земле. Левой рукой, вооруженной, как это было принято в то время, кинжалом, он вычеркивал в воздухе молниеносные круги, тогда как зажатая в руке правой шпага без устали порхала справа налево. Сопровождалось все это нескончаемыми криками – хриплыми, яростными, дикими.

Сент-Эгрев дрался отважно, но вскоре на лбу у него выступили капли пота – пота холодного. Нет, он был не испуган – скорее ошеломлен.

Также со шпагой в руке – потому что не было объявлено, что дуэль продолжается до чьей-либо смерти, – чтобы парировать удары, которые казались им либо дурного тона, либо слишком опасными, Ла Кош и Тартаро с трудом успевали следить взглядом за бесчисленными перипетиями битвы.

Сент-Эгрев почти весь поединок проводил в защите, так как всякий раз, как он пытался перейти в атаку, неожиданный выпад, необычный удар заставляли его забыть об атакующих действиях. Из чувства гордости он отказывался, однако, слишком скоро просить обещанной ему помощи. Ему совсем не хотелось, пусть даже и на глазах старого друга, так быстро признавать себя побежденным.

Тем не менее, после того как кончик шпаги итальянца дважды коснулся его лица, он начал осознавать, что ему вряд ли удастся одержать верх над столь ловким противником.

Когда вражеская шпага в третий раз оцарапала ему кожу, он ощутил страх. Попятившись назад, он прохрипел:

– А вы, сударь, оказывается, искусный фехтовальщик!

Не успел он закончить свою фразу, как оруженосец Тофаны, предпринявший новый выпад, вдруг замер на месте.

Грудь его пронзила шпага. И не шпага его противника, но – о, подлость! – шпага одного из свидетелей битвы – Ла Коша. Крик ужаса ответил на крик боли, изданный несчастным итальянцем. Такой низости Тартаро от капитана не ожидал! Ах, черт возьми, теперь для гасконца и речи не могло идти о благоразумии!

– Предатель! Подлец! – завопил он и, вскинув шпагу, набросился на убийцу.

– В чем дело, мой юный друг? – ухмыльнулся тот, успев встать в гарду. – Мы же тоже в этом участвуем!

– Да, мерзавец, теперь и я в этом участвую… чтобы ты никогда больше ни во что не смог вмешаться!

И шпага солдата, ставшая едва ли не живой под влиянием его негодования, с такой силой опустилась на шпагу Ла Коша, что выбила последнюю из руки капитана.

Но еще прежде, чем Сент-Эгрев поспел, в свою очередь, к товарищу на помощь, Орио, который едва держался на ногах, встал между Ла Кошем и Тартаро и все еще твердой рукой отвел шпагу гасконца в сторону.

– Нет, – промолвил он повелительным голосом, – я же сказал, друг: моя ссора – это только лишь моя ссора! Я не хочу, чтобы ты дрался, не хочу, чтобы тебя убили.

– Но это не меня сейчас убьют, – возразил Тартаро, пытаясь отстранить Орио. – Это я кое-кого убью!

– Вы в этом уверены, молодой человек? – вопросил уже подобравший шпагу Ла Кош.

– Молодой человек, вы в этом уверены? – повторил Сент-Эгрев насмешливым тоном.

И двое негодяев начали надвигаться на гасконца, который не отступил ни на шаг.

– Господа! Господа! – закричал обессилевший Орио, падая на колени. – Разве вам не достаточно одной смерти? Пощадите этого юношу!

Ла Кош и Сент-Эгрев обменялись взглядами.

С одной стороны – человек умирающий, и умирающий по их вине, который умоляет их, вместо того чтобы проклинать. С другой – горящий решимостью молодой человек, который готов поплатиться жизнью – при условии, конечно, что им удастся эту жизнь у него отнять.

Скорее некий безотчетный страх, нежели жалость, стал в этот момент советчиком убийцам.

– В сущности, шевалье, – промолвил Ла Кош, – а с какой стати нам убивать этого юношу?

– Действительно, капитан, с какой стати? – ответил Сент-Эгрев. – Похорони своего товарища, мой друг; мы не станем этому противиться. Прощай.

– Трусы! Трусы! Трусы! – глухо повторил Тартаро.

Сент-Эгрев улыбнулся; Ла Кош высморкался. И достойные друзья удалились, пожимая плечами, как люди, которым нет дела до ругательств ребенка.

Судорожно сжатая рука итальянца держала гасконца за край камзола, словно чтобы не позволить ему побежать за убийцами.

Когда они исчезли, оруженосец прошептал:

– Ты храбрый парень, Фрике.

Тартаро покачал головой.

– Спасибо, – проворчал он. – Но с вами и не нужно быть храбрым.

– Ты ошибаешься: нужно. Если не трудно, перенеси меня на траву…

– Может быть лучше мне сбегать поискать…

– Доктора? Не стоит. Мне уже ничто не поможет. Чувствую, что протяну еще минут двадцать, не больше. Сам виноват! Я должен был предвидеть то, что случилось… А вороньё?.. Я же тебе говорил! Ох, как больно!.. Уж лучше я умру на этом самом месте… Скажешь трактирщику… Но прежде, и скорее поройся в кармане моего камзола, Фрике… Фрике… Тебя ведь на самом деле зовут не так, верно? Ты ведь тот солдат, которого барон дез Адре пощадил в Ла Мюре?.. Но какое мне до этого дело… Кем бы ты ни был, ты храбрый парень и… Так вот: найди в кармане записную книжку, раскрой и положи рядом со мной, на траве, чтобы я мог черкнуть пару слов… Эта записная книжка… ты ведь отвезешь ее моей госпоже, графине Гвидичелли, правда?

– Графине Гвидичелли, которая живет?..

– В Париже… на улице Сент-Оноре… в доме Рене, парфюмера королевы-матери.

– Хорошо.

– Карандаш… Дай мне карандаш…

– Вот, держите.

– Ах, как же больно!.. Графиня Гвидичелли отомстит за меня, не беспокойся… Расскажешь ей подробно, что здесь случилось… всё!..

– Конечно-конечно…

– И она тебя вознаградит… о, щедро вознаградит за то, что ты сделаешь… для нее… и для меня… А теперь приподними меня, чтобы я мог писать.

Тартаро повиновался, и Орио смог черкнуть несколько слов на одном из листков. Изнуренный этим усилием, он откинулся назад и уже не двигался. Он умирал. Тем не менее он сумел еще прошептать:

– Записная книжка… графине Гвидичелли… обещаешь?.. В другом моем кармане… кошелек… сто золотых экю… Десять экю – трактирщику, за место на кладбище… Остальные – тебе… Возьми лошадей на почте, чтобы побыстрее добраться до Парижа… Спасибо…

Глаза итальянца, смотревшие прямо в глаза Тартаро, заволокло пеленой, грудь его конвульсивно затряслась, и он испустил последний вздох.

Тартаро взял записную книжку. Вот что он в ней прочитал:

«Signora,

Il signor conte Pilippo de Gastines e veramente morto, e quelli che l'hanno ammazzatto mi hanno assassinato.

Adio.

Orio».

Говоря, что Тартаро прочитал вышеупомянутые строки, мы несколько преувеличиваем; по правде сказать, он лишь догадался об их значении, и то не без труда, так как не знал итальянского.


«Госпожа, – писал Орио своей хозяйке, – граф Филипп де Гастин действительно мертв; я пал от рук тех самых людей, которые убили и его.

Прощайте».


– Что бы все это могло означать? – прошептал Тартаро после того, как ему удалось разгадать смысл этих двух строк. – И почему эта графиня Гвидичелли так жаждет знать, действительно ли мертв граф Филипп де Гастин?

Гасконец на какое-то время задумался.

– Ба! – промолвил он наконец. – То, чего не понимаю я, наверняка поймет господин Филипп!.. Поспешим же к нему… Почтовые лошади? А почему бы и нет? Как-никак средства мне теперь позволяют… О, но Фрике? Настоящий Фрике?.. Да у меня его купят в этом трактире! Опять же выгода!.. Где кошелек с сотней золотых экю? Вот он!.. Десять, двадцать, сорок, шестьдесят, сто. Все точно. В дорогу! Хе-хе!.. Будет что рассказать господину Филиппу де Гастину! Эта итальянская графиня, которая аж сюда послала оруженосца расспросить о нем… Эти двое разбойников из числа друзей барона дез Адре, которые направляются в Париж… Определенно, господин Филипп не сильно расстроится, что и тот и другой остались живы. Право убить их принадлежит ему, и лишь ему одному! Но действительно ли они уехали, господин капитан Ла Кош и господин шевалье Сент-Эгрев? Черт возьми! Нужно быть начеку!


Тартаро не следовало беспокоиться: Сент-Эгрев и Ла Кош покинули трактир сразу же после дуэли. Гасконец на скорую руку уладил дела с хозяином заведения, расплатившись как за завтрак в обществе оруженосца – о судьба! теперь ему, приглашенному, приходилось платить за трапезу! – так и за погребение вышеупомянутого оруженосца.

– Следует ли отслужить мессу во имя упокоения души этого несчастного господина? – спросил трактирщик.

– Да-да, – ответил Тартаро, – пусть отслужат. Он мне не говорил об этом, умирая, но думаю, что ему бы это понравилось… Вот вам за мессу. Только без шуток, друг! Смотрите не прикарманьте эти деньги!

– За кого господин меня принимает? Я честный человек.

Хозяин «Образа святого Иакова» действительно был очень честным человеком и, как мы видим, совсем не любопытным, не бестактным. Когда ему платили за то, чтобы похоронить кого-нибудь, он даже не интересовался, от чего этот человек умер.

И, как того и хотел Тартаро, он забрал себе и Фрике. Продавец потерял на этом лишь пять пистолей. Отличная сделка!

Уточнив, где находится почтовая станция, гасконец удалился, не слишком, впрочем, поспешая, – догонять Сент-Эгрева и Ла Коша теперь в его планы не входило.

– Эй! – прокричал ему вослед трактирщик. – А имя умершего, милый человек? Вы забыли назвать мне имя умершего. Это нужно для мессы.

– Орио! – был ответ Тартаро.

– Глорио! – послышалось хозяину «Образа святого Иакова». – Хорошо!

Так, под вымышленным именем, и был погребен на кладбище Визиля оруженосец Тофаны.

Возможно, так было и лучше для его бренных останков.

На протяжении всей своей жизни он творил лишь зло – пусть уж никто не узнает, где он упокоился после смерти.


Глава XIII. Как Жан Крепи закончил свое лечение и как Тартаро, собираясь в дорогу, предпочел двадцать пистолей, которые ему ссужали, ста экю, которые ему давали даром | Последние из Валуа | Глава II. Которая доказывает, что и у слов бывают крылья. – Остатки дьявола. – Трактир «Добрая женщина». – Как Тартаро, выехав из Ла Мюра на лошади, приехал в Париж н