home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава IV. Продолжение истории Тофаны. – Два преступления во имя денег

В этот момент своего рассказа Тофана прервалась во второй раз и, обращаясь к Екатерине, промолвила:

– Как страстно ваше величество ни желали бы прочесть книгу моей жизни, надеюсь, вы не станете настаивать на том, чтобы я листала ее перед вашими глазами год за годом, месяц за месяцем, день за днем? Полагаю, вам важно знать лишь самые занимательные ее страницы, и только эти страницы?

– Разумеется! – ответила королева-мать добродушным тоном. – Я не намерена вас мучить, моя дорогая Елена. Вы показали мне ваше детство. Детство, право же, многообещающее! Ах! Отравление всей этой свадьбы через блюдо zeppole – факт весьма причудливый! Расскажите мне теперь одно или парочку событий из вашей молодости, особенно как, убив ради удовлетворения вашей ненависти, вы убили, дабы наполнить ваш кошелек. А затем мы вернемся к истории этих двух близнецов, которые вам так дороги и которых вы воспитали, проявив поистине поразительное самоотречение. Должно быть, вы очень сильно его любили, отца этих детей?.. Как правило, больше всего мы дорожим плодами самой нежной связи.

– Это был единственный мужчина, которого я когда-либо любила, – сказала Тофана мрачным голосом.

– Кто это был? Какой-нибудь венецианский дворянин? Флорентийский?

– Нет, ваше величество; он был дворянином французским.

– Ах, французским! Он еще здравствует?

– Нет, госпожа, он умер.

– На войне?

– Нет, я его убила.

– Ах! И его тоже!

Екатерина улыбнулась, произнося эти слова.

Тофана встала, налила себе стакан воды, медленно его выпила, а затем, снова сев напротив королевы, продолжала:

– Мое первое преступление ради денег датируется 1549 годом. Мне тогда было восемнадцать. Я жила в Риме уже полтора года, устроившись в одном из дворцов на площади Навоне и, как и советовал мне Себастьяно Гритти, ни в чем себе не отказывая. Народу у себя я принимала мало, притворяясь блюстительницей строгих нравов.

Это, если вы помните, госпожа, было время понтификата Павла IV, а Павел IV не любил куртизанок. Ни евреев, ни куртизанок – и тех и других он без особых раздумий отправлял на костер.

Я выдавала себя за вдову; я была не только красива, но и благоразумна. Я раздавала огромные подаяния. Инквизиция даже не помышляла о том, чтобы отправить меня на костер. Однако же, продолжай я и дальше так швырять деньгами, долго бы не протянула. Необходимо было срочно решать, как возместить издержки.

Среди молодых людей, которых я допустила в свое общество, и которые усердно, хотя и весьма почтительно, дабы не навлечь на себя суровые меры со стороны его святейшества, за мной ухаживали, был некто Маттурино Польятти, юноша довольно приятной наружности, но крайне застенчивый, хотя то состояние, которое ему предназначалось, позволяло ему ходить с высоко поднятой головой.

Правда, это состояние вполне могло отойти ему еще весьма нескоро.

Маттурино был внуком и единственным наследником старого торговца чётками с улицы Коронаро, Джилло Польятти, отошедшего от занятий коммерцией с почти ста тысячами цехинов[20], как поговаривали.

Это ж сколько ему пришлось продать чёток, этому торговцу! Определенно, он наводнил ими весь католический мир!

Но, хотя Джилло Польятти и был уже глубоким старцем, на плохое самочувствие он никогда не жаловался. К тому же то был скупец, каких мало, так что и на приличное содержание Маттурино, понятное дело, рассчитывать не приходилось.

Тем не менее именно молодой Польятти, по моим расчетам, должен был помочь мне с пополнением моих запасов золота.

Ожидавшие его сто тысяч цехинов выглядели слишком соблазнительной приманкой. Да и Вечный город с его добродетельными жителями мне уже порядком надоел, и я хотела его оставить. Но оставить с полными карманами. Вскоре ловушка уже была расставлена.

До этого момента я отвечала на ухаживания Маттурино так, чтобы дать ему не больше надежды, чем другим, хотя и не позволяла ему совсем уж отчаиваться. Однажды на прогулке я была с ним более любезна, чем обычно. На следующий день я благосклонно выслушала его все более и более пылкие объяснения в любви, а еще через день разрешила ему поцеловать меня… разок-другой.

Короче, через неделю он уже был страстно, безумно в меня влюблен. Я позволяла ему все, что только можно позволить… не позволяя всего. Я колебалась, не решалась отдаться ему всецело… Наконец, уступив его мольбам, к которым я сама его подвела, я согласилась принять его у себя ночью.

Как сейчас, вижу, как он украдкой пробирается в мою спальню по тайной лестнице вслед за моей доверенной камеристкой.

О, скажу я вам, в ту ночь его застенчивость как рукой сняло, и не напусти я на себя самый безразличный вид, возможно, и не устояла бы перед его пылкостью!

Но, оттолкнув его от себя, я промолвила:

«Нет, Маттурино, не стоит больше говорить о счастье. Счастье – это не для нас».

«Что вы хотите этим сказать, Елена?», – воскликнул он, побледнев.

Я отвернулась в сторону.

«Не требуйте от меня объяснений, деликатность не позволяет мне их вам дать. Я согласилась на эту встречу, но потом не нашла в себе сил написать вам, чтобы вы не приходили».

«Боже мой! Вы меня больше не любите! Вы любите другого».

«О!»

Я разрыдалась.

«Он думает, что я люблю другого!»

Он бросился к моим ногам.

«Ты любишь! Любишь только меня! Чего же тогда бояться? Говори, говори, Елена, умоляю! Что тебя удручает?»

«Вы хотите знать все? Что ж: я боюсь нищеты! Да, Маттурино, нищеты! Я разорена, совершенно разорена: мне сообщили об этом в письме, пришедшем на днях из Флоренции. Банкир, которому я доверила все мое состояние, ударился в бега».

«О!»

«Господь – свидетель, мой друг, что, останься у меня хоть что-то, то, живя с вами, всегда рядом с вами, я бы и не стала жаловаться. Но у меня ничего не осталось, ничего, слышите? Ничего! И вы тоже бедны! Так что прощайте и забудьте меня!»

Я вытащила из кармана небольшой флакон, на который посмотрела мрачным взором.

«Что это?» – в испуге воскликнул Маттурино.

«Это смерть», – ответила я.

«Смерть! – пробормотал он, вырывая флакон у меня из рук. – Так вы хотите умереть?»

«Да, я предпочитаю умереть, нежели стать объектом всеобщей жалости!»

Теперь вы понимаете, зачем были нужны эти мои мучительные объяснения? Маттурино уже начал забывать о своей привязанности к деду, этому старику, который, имея возможность осыпать расцветить его жизнь золотом, с упорством, достойным лучшего применения, продолжал жертвовать им ради своей любви к экю и цехинам.

Мы часто с ним разговаривали на эту тему.

«Знаете, Елена, – говорил он. – Мой предок, который обладает несметными богатствами и который совсем ими не пользуется, выходит из себя каждый раз, когда я осмелюсь заикнуться о бедности, в которой по его воле прозябаю. «Чем меньше я тебе дам сейчас, тем больше тебе достанется, когда я покину этот мир!» Хороша щедрость! Сделает меня богатым, когда умрет… потому что не может поступить иначе! По правде сказать, я уже настолько зол на него, что в голове моей начинают возникать кощунственные мысли!»

Без меня Маттурино, человек мягкий и рачительный, возможно, так и ждал бы, с большим или меньшим терпением, того момента, когда его дед, не имея возможности забрать их с собой в гроб, оставит ему наконец все свои богатства.

Но я была разорена, я, которую он так любил! И, в моем отчаянии, я уже готова была наложить на себя руки! Та, которая почти уже принадлежала ему, от него ускользала! И ради чего? Ужас! Ради того, чтобы сойти в могилу!

Я не сводила с него глаз, пока он мерил широкими шагами комнату, размышляя над тем, как ему совершить свое преступление.

Однако же он все еще пребывал в нерешительности. Ему было всего двадцать два года, и он был воспитан в религиозном духе. Он верил в Бога… и в другую жизнь. Еще бы он не испытывал угрызений совести!

Между тем, подавленная горем, в пылу объяснений, я совсем не обращала внимания на беспорядок моего туалета. Пока Маттурино размышлял, время от времени бросая на меня рассеянные взгляды, корсаж моего вечернего платья случайно расстегнулся, обнажив часть груди.

Я этого не заметила, так как была погружена в мои грустные мысли, но это заметил он. Глаза его загорелись, и он вновь бросился к моим ногам, обнимая меня дрожащими руками: «Елена! Моя Елена! Я люблю тебя!»

Теперь, когда он полностью был в моей власти, мы на всю ночь могли забыть о том, что я разорена, что я хотела умереть.

Вот еще! Какой бы восхитительной она, эта ночь, ему ни казалась, возможно, наутро он счел бы убийство… и сто тысяч цехинов чрезмерной за нее ценой!

«Вы что, сошли с ума! – сказала я ему, резко оттолкнув его от себя. – О, вы, напротив, ни капельки меня не любите! Я плачу… помышляю о смерти… тогда как вы думаете только о наслаждениях!.. Верните мне яд и уходите! Прощайте».

Он встал и решительно заявил:

«Нет, не «прощайте». Вы будете жить, Елена, жить для меня, и жизнью еще более роскошной, чем когда-либо!»

«Что вы собираетесь сделать? О, я вся дрожу!.. Маттурино, ответьте мне, заклинаю!.. Каков ваш план?»

«Вскоре узнаете. Одно лишь скажите – этот яд надежен?»

«Более надежен, чем удар кинжалом в сердце».

«Как быстро он действует?»

«Уже через пару минут».

«Он… причиняет боль?»

«Разве что совсем незначительную».

«Хорошо!.. Спасибо, и до свидания!»

Ха-ха!.. Мне ли было не знать, что он вернется?


Старый Джилло Польятти жил в миле от ворот Капенне, рядом с базиликой Святого Себастьяна, в доме – скорее крепости – построенном и оборудованном по его собственным планам. Обитые железом двери, запирающиеся на тройной засов, окна, снабженные тяжелыми решетками, – в общем, человеку постороннему вход в него был заказан.

Штат прислуги был сведен к минимуму: старый торговец чётками имел лишь одну служанку – Гвидуллу, капуйскую крестьянку. То была кормилица Маттурино, которую Джилло оставил у себя на службе, потому что ее содержание обходилось ему в сущие гроши; она питалась одним лишь маисом и пила только воду.

Эта Гвидулла была достойная женщина; она души не чаяла в своем ragazzino, маленьком мальчике, как она продолжала фамильярно называть Маттурино. И он тоже очень ее любил, свою старую balia, кормилицу, гораздо сильнее, чем деда! Она была такой доброй! Сколько раз, видя, как, опечаленный тем, что предок вновь отказался развязать для него тесьму на своем кошельке, он, понурив голову, идет к выходу, сколько раз Гвидулла говорила своему ragazzino, вкладывая ему в руку сэкономленные ею пять или шесть экю:

«Держи! Бери, бери – не отказывайся! Купишь себе перчатки… мыло… иль мазь какую!..»

О, да, он очень ее любил, свою кормилицу, этот Маттурино! Так любил, что, разбогатев, осыпал бы ее золотыми монетами вместо ее серебряных экю!

На следующий день после нашей встречи, в девять утра, он явился к деду. Так как день был неприемный, balia весьма тому удивилась.

«Уж не заболел ли ты, мой мальчик?» – живо спросила она.

«Да, немного», – ответил он.

«О, так и есть! Ты такой бледный! Что с тобой?»

«Кашель».

«Нужно лечить. Дедушка твой тоже неважно себя чувствует».

«Вот как!»

В глазах Маттурино зажегся слабый огонек надежды: вдруг дед умрет своей смертью, и ему не придется убивать старика?

«Кто здесь?» – прокричал последний из своей спальни, услышав голоса.

«Это я, дедушка».

«А, это ты, внучок. И что тебе от нас нужно сегодня?»

Маттурино прикусил губу. Вот и все, что старик имеет ему сказать – обеспокоенным тоном, так как он явился не в положенный день: «И что тебе от нас нужно?» Какие уж после такого угрызения совести, если они вообще еще оставались?

Но Гвидулла вошла в комнату вслед за своим ragazzino.

«А вот что… Он хочет… он хочет нас видеть, – сказала она. – Он болен, по лицу видно. Возможно, нуждается в чем-то»

«Нуждается!.. Нуждается!.. – проворчал скупец. – Когда ты болен, то нуждаешься только в одном – в покое!»

«И в целебном настое из трав, – добавила balia. – Вы-то его уж два дня принимаете, ваш отвар!»

«Я его принимаю потому, что ты мне его даешь, я его не просил!»

Гвидулла пожала плечами. Сидя в углу, Маттурино мрачно взирал на деда.

«Ничего, нет, ничего от него не дождешься… живого!»

«Давай, Гвидулла, – продолжал старик, – чеши языком, чеши. Что привело тебя, внучок? Если ты действительно болен, разрешаю тебе проконсультироваться с врачом. Но прежде, где болит-то?»

«В груди».

«Понятно! Ты простудился. Делай, как я, пей огуречник: стоит не дорого и эффективен. Подсласти его медом, самую малость. Хочешь, Гвидулла отсыплет тебе немного огуречника и даст с собой баночку меда?»

«Спасибо, дедушка».

«Отказываешься? А вот и зря: врач ничего лучшего не пропишет. Гвидулла, принеси-ка нам этот огуречник, пусть внучок испробует, что это такое. Сам я пить пока не буду; еще не время. Утром, как встал, выпил, так что следующий мой прием – в полдень. Не стоит злоупотреблять лучшими средствами!»

Маттурино встал со стула и теперь делал вид, что листает лежащую на комоде книгу, чтобы скрыть возрастающую бледность.

«Так вы еще не завтракали, дедушка?» – спросил он.

«Что? Нет, не завтракал. Когда я пью отвар, то не завтракаю. А ты хотел позавтракать со мной?.. Но раз уж ты болен, то не должен быть голоден!»

«О, я вовсе не голоден. Просто хотел поговорить».

«Поговорить! С каких это пор нужно есть, чтобы поговорить. И потом, о чем поговорить? Слушай, Маттурино, расставим все точки над «i», пока здесь нет Гвидуллы. Надеюсь, мой мальчик, ты не полагаешь, что тебе удалось меня провести? Ты болен болезнью лисицы, которой хотелось бы загрызть курочку! Так вот, внучок, если ты рассчитывал добыть эту курочку с моей помощью, то ты сильно просчитался. Деньги я тебе даю в начале каждого месяца; сегодня 17-е, так что если ты поиздержался, затяни пояс потуже! От меня ты не получишь ни байока![21] Когда меня не станет, делай что хочешь. Можешь хоть за год потратить все то, что я с таким трудом копил всю свою жизнь. А пока заруби себе на носу: ты не получишь ни байоком больше того, чем я назначил тебе на содержание! Ни байоком!»

Старый Джилло Польятти в ярости топнул ногой. Вернулась Гвидулла, неся на подносе чашку отвара.

«Что случилось?» – спросила она.

«Ничего», – ответил старик сухим тоном.

«Ничего», – повторил Маттурино глухим голосом.

И, дрожащей рукой, он взял чашку настоя, который предложила ему кормилица.

В этот момент во входную дверь громко постучали.

«Кого еще принесла неладная?» – сказал Джилло Польятти.

«Это, наверное, булочник», – ответила Гвидулла.

Молоточек стучал не переставая.

«Булочник! – воскликнул старик. – Он что, пьяный, что так молотит! Молоток сломает! Ну, дождется он у меня!»

И в то время как Гвидулла спускалась открыть булочнику – так как это действительно был он, – Джилло Польятти через окно поливал его отборной бранью.

«Скотина! Так ли стучатся в приличные дома? С ума ты сошел, что ли?»

Инцидент длился всего пару минут, но и этой пары минут хватило Маттурино для того, чтобы перелить содержимое флакона в чашку с настоем огуречника.

Вернулась Гвидулла. Не переставая браниться, старик опустился в свое кресло.

«Разбойник! Негодяй! Ах! Какое несчастье, что приходится иметь дело с подобными мерзавцами!»

«Ну, – спросила balia, заметив, что ее ragazzino так и стоит с полной чашкой в руке, – чего не пьешь, малыш?»

Маттурино покачал головой.

«Я попробовал, – ответил он, – но мне как-то не понравилось».

«Ишь, какой разборчивый! – проворчал старик. – Пей давай! Это пойдет тебе на пользу».

«Спасибо, но меня от него мутит».

«Его, видите ли, мутит! Ну что ж, оставь: я сам его выпью… в полдень».

Маттурино вздрогнул, но только и смог вымолвить:

«Прощайте, дедушка».

«Прощай, мой мальчик. И дома сразу же ложись в постель; покой – это все еще лучшее лекарство, когда болен».

Внизу кормилица отвела молодого человека в сторонку.

«Ты хотел немного денег, так ведь?»

«Да».

«И он тебе отказал?»

«Угу».

«Возвращайся вечером, в шесть. Я дам тебе четыре или пять экю, которые смогу достать. И тебе нет необходимости подниматься к нему; я буду ждать тебя на пороге. Ты слушаешь?»

«Да. Спасибо, кормилица. До свидания».

«До свидания, мой мальчик. Как? Ты меня даже не обнимешь? О, да ты весь горишь! В шесть часов, не забудешь?»

«Не забуду!»


Маттурино весь день бродил по улицам, то и дело сверяясь с часами; ожидая и одновременно опасаясь часа, когда можно будет узнать, подействовал ли яд.

Наконец этот час пробил. Внук вернулся к дому деда. И сперва удивился, не обнаружив у дверей кормилицы.

«Сейчас подойдет», – подумал он.

Он прождал пятнадцать, двадцать минут, прохаживаясь взад и вперед. Никого! И ни шума шагов, ни какого-либо движения внутри. К удивлению, в нем добавилась смутная тревога. Почему Гвидулла, которая всегда держит данное слово, на сей раз его нарушила?

В семь часов он решился постучать. Никто не явился. Лишь звонкое эхо в ответ на стук молотка. Может, Гвидулла вышла? Да, она могла пойти за помощью… для умирающего хозяина.

Но если бы она вышла по этой причине, соседи бы знали об этом. А соседи, которые видели, как Маттурино стоит целый час у дома, и у некоторых их которых он даже осведомлялся, не видели кормилицу с утра.

Что до старого Джилло Польятти, то он никогда не покидал свою крепость.

«Наверное, со стариком и служанкой случилось несчастье, – даже не подозревая, как он прав, сказал юноше один торговец. – На вашем месте, синьор Маттурино, я бы вызвал офицера полиции, чтобы тот проник в дом».

Это предложение заставило Маттурино вздрогнуть. Вызвать полицию! И кому – ему!

Тем не менее так и следовало поступить: нужно же было как-то выходить из ситуации!

Разыскали barigello[22], который приказал некому слесарю открыть дверь. Тот промучился с замками с полчаса, но в конце концов дверь поддалась и barigello, двое сбиров и Маттурино направились в покои старого Джилло.

Поднимаясь по лестнице, отцеубийца держался руками за стену.

«Мужайтесь! – повторяли ему полицейские, принимая его страх за дурное предчувствие. – Мужайтесь, синьор! Возможно, несчастье не столь велико, как вы его себе представляете».

Несчастье оказалось еще более велико, чем его представлял себе Маттурино. И вырвавшийся вскоре у него крик отчаяния – настоящего отчаяния – доказал это.

Старый Джилло Польятти был мертв, безусловно, мертв. Но вместе с ним, рядом с ним умерла и Гвидулла. Как это случилось? По какому фатальному стечению обстоятельств служанка приняла яд, предназначавшийся ее хозяину? Вероятно, настой показался тому не достаточно подслащенным, или скорее больной нашел его переслащенным и, дабы убедить служанку в ее оплошности, заставил бедную женщину сделать пару глотков.

Как бы то ни было, Маттурино принялся рвать на себе волосы при виде безжизненного тела кормилицы. О! За все сокровища мира, за всю любовь – даже мою, он сам мне в этом признался – он бы и на день не сократил жизнь этой доброй и достойной женщины!

И – какое наказание для того, кто верил в божественное вмешательство! – убил ее он! Убил, убивая другого!

Маттурино плакал горючими слезами, но большая их часть была отнесена на счет горя, вызванного внезапной потерей деда.

Столь благополучно предупрежденная общественным мнением, полиция, не подозревая злого умысла, даже не стала проводить расследование.

Двое внезапно умерших стариков. То, в общем-то, был факт обычный, если не ординарный.

После того как были соблюдены все установленные законом формальности, Маттурино Польятти вступил во владение имуществом деда. Имуществом ликвидным: все свое состояние старый Джилло держал наличными, у себя в погребе. Сто тысяч цехинов. Его репутация толстосума не была преувеличенной.

Уже на следующий день после двойных похорон Маттурино явился ко мне – рассказать о случившемся. Я изобразила страх и ужас! Но долго ли можно таить злобу против человека, который заканчивает признание в убийстве такими словами: «Я пошел на это ради тебя!»

Я простила. Я простила с тем большей легкостью, что, отказываясь даже дотрагиваться до этого золота, которое, по его словам, пахло кровью его славной кормилицы – на кровь деда ему было наплевать! – Маттурино изъявил желание передать эти деньги в мое полное распоряжение.

В добрый час! О, в тот день, когда мне были переданы сто тысяч цехинов, я была столь нежна с моим любовником, что, утонув в опьяняющем сладострастии, его угрызения совести уменьшились на три четверти.

По взаимному согласию, мы покинули Рим. Ему там было не по себе; я же там скучала. Мы отправились в Милан и сняли чудесную виллу в пригороде, у подножия горы Брианца.

Три месяца пролетели в довольно приятном ничегонеделании. Однако ближе к концу этого срока Маттурино вновь сделался печальным и мрачным. Его совесть вышла из спячки, и моя нежность, которая уже начинала утомляться, ничего не могла с этим поделать.

Приближалась зима. Я намеревалась провести это время года в Милане, выйти в свет; Маттурино был против.

«Что ж, – сказала я ему после нескольких споров на эту тему, – оставайтесь в Брианце; а я поселюсь в городе, где вы будете меня навещать, когда сами того пожелаете».

«Нет, – ответил он, – я не желаю, чтобы вы меня покидали, и вы никогда меня не покинете! Это ради вас я совершил это гнусное преступление, так что будет справедливо, если теперь вы пойдете на небольшую жертву ради меня!»

Ха! Пока у меня не было ста тысяч цехинов, я еще могла смириться с тем, что Маттурино возлагает на меня ответственность, пусть и относительную, за свои поступки, но теперь, обладая этой суммой, я мыслила иначе. Он меня раздражал, этот человек, с его вечными упреками!

Глупец, если подумать!.. Дурачок, не только убежденный в том, что существует Бог отмщения, который рано или поздно наказывает виновных, но и изводимый видениями, фантазмами.

Зачастую ночью он начинал метаться по кровати, издавая крики ужаса. Днем, забывая, что слуги видят и слышат его, он предавался тысячам сумасбродств, внезапно бледнея и трясясь всеми членами, потому что ему являлся призрак-мститель его кормилицы или деда.

Впрочем, вскоре его беспрестанные и компрометирующие страхи закончились: в одну из ночей его камердинер нашел его мертвым в постели.

– А от этого вы как избавились? – спросила Екатерина.

– Честно говоря, точно уже и не помню, – ответила Тофана. – Кажется, это был какой-то фрукт… да, персик, который Маттурино Польятти съел за ужином.

Это «кажется», произнесенное Великой Отравительницей беззаботным тоном, вызвало у королевы-матери улыбку.

– Ну, а после? – спросила она.

Елена Тофана продолжала:

– Богатая, независимая, я вела веселую и широкую жизнь в Милане. Мой дворец – восхитительный дворец, который я сняла на Пьяцца дель Дуомо – был местом встреч самых красивых женщин и самых богатых синьоров всего герцогства. Блеском моих балов, великолепием моих приемов восторгался весь местный бомонд!

Я пропущу несколько галантных, но не имевших последствий приключений того времени, и вовсе не потому, что не встречала мужчин, расположенных глубоко мной увлечься – некоторые доходили до того, что готовы были взять меня в жены, а потому, что никто из них меня не прельстил… по крайней мере, в качестве серьезного любовника. Я была капризна и не признавала долгих связей. Мой час любить тогда еще не пробил.

Некто маркиз Жерарди, которому, как и прочим, я дала отставку после полутора десятка интимных свиданий, не пожелал с ней смириться. Он заявлял, что безумно любит меня; я принадлежу ему, и он никогда со мной не расстанется.

Я лишь посмеялась над этими самоуверенными притязаниями, которые были высказаны мне тет-а-тет. Но когда после одного из пышных обедов, где я совершенно не обращала на него внимания, Жерарди, в присутствии кучи гостей вновь обрушил на меня град уже набивших оскомину упреков, я, выйдя из себя, выкрикнула:

«Да избавьте же меня наконец от этого надоеды и глупца, кто-нибудь!»

«Если позволите, синьора, это сделаю я», – произнес чей-то голос.

То был голос шевалье Асканио Гаргальо, лишь недавно прибывшего в Милан в поисках приключений и всего несколько дней назад вошедшего в круг моих обожателей.

«Охотно, шевалье, – ответила я. – Убейте синьора Жерарди, и я буду вашей».

Гаргальо заколол Жерарди на дуэли. В тот же вечер, верная своему обещанию, я отплатила моему освободителю десятками поцелуев.

Он был весьма уродлив, этот шевалье Гаргальо, но уродливостью довольно своеобразной. К тому же он был умен и имел дурные наклонности. Он меня забавлял: я держала его рядом собой около месяца. Но в одно прекрасное утро я дала ему понять, что он волен искать новую любовь; я же, со своей стороны, желаю обрести полную свободу.

Он выслушал меня, не выразив не малейшего неудовольствия. Лишь когда я закончила, он подошел к кровати, на которой я отдыхала.

«Так это решено, моя дорогая Елена, и я вам надоел?»

«Всему есть свой предел, мой дорогой Асканио».

«Увы!»

Он вздохнул.

«Жаль! Мне с вами было так хорошо! Вы так прекрасны! Но раз уж вы настаиваете… Тому, кто наказал маркиза Жерарди за нелепое упрямство, не пристало выставлять себя на посмешище. Прощайте, моя дорогая».

Он поцеловал мою руку с печальным видом и вышел. Чтобы вскоре вернуться, но уже не грустным, а серьезным, степенным, почти церемонным.

«В чем дело? – спросила я удивленно. – Вы что-то забыли, шевалье?»

«Вовсе нет».

И, отвесив мне глубокий поклон, Асканио продолжал:

«Illustrissima signora[23], вы прогнали любовника – любовник ушел и больше не вернется! Сейчас перед вами мужчина, который просит вас уделить ему пару минут для одной крайне выгодной сделки, которую он намерен вам предложить».

«Сделки? Это еще что означает? Я не занимаюсь никакими сделками!»

«Если прежде и не занимались, то вскоре займетесь, синьора. Всему есть не только предел, но и начало. И сделками, как я уже сказал, крайне выгодными, раз уж я собираюсь стать вашим подручным».

«Моим подручным? Но в чем?»

«Именно об этом я и буду честь вам сейчас поведать».

«Поведать быстро, я надеюсь? Мне уже нужно уходить. Вы ведь не собираетесь, под видом шутки, по меньшей мере, сомнительного свойства, удерживать меня здесь насильно?»

«Насильно!.. О, синьора! Какое выражение! Насильно! Но если он вам так сильно сейчас докучает, только прикажите – и мужчина удалится так же, как и любовник, сию же минуту! Разве что он еще возвратится, так как он должен с вами переговорить. Это жизненно необходимо. И он с вами обязательно переговорит».

Невольно я почувствовала, что склонна подчиниться Асканио Гаргальо. Под напускной степенностью его тона я узрела нечто действительно серьезное, возможно, даже угрожающее.

«Я вас слушаю, – произнесла я. – Говорите».

«Благодарю. Я беден, но хочу стать богатым. С этой целью я разработал грандиозный план. В двух словах он таков: в Милане имеется порядка сотни юношей из богатых семей – по всей же Италии таких наберется около тысячи, и это еще по самым скромным прикидкам, которые только и ждут, когда их отец, мать, дядя, тетя или еще какой-нибудь родственник усопнет и они получат наследство, и которые ради приближения этого долгожданного момента без раздумий уступят более или менее значительную часть этих денег, особенно если будут знать, что сами они ничем не рискуют. Так вот: я решил, при поддержке нескольких друзей – и, главным образом, вашей, синьора, поддержке – стать тем, кто будет помогать этим достойным людям вступать во владение имуществом, которое им так не терпится заполучить».

«При моей поддержке? С какой стати мне вас поддерживать? – вопросила я, взволнованная схожестью слов Гаргальо с теми, что я так часто слышала – по этому же поводу – от Себастьяно Гритти. – Почему вы думаете, что я стану помогать вам в этих преступлениях, так как, очевидно, именно преступным путем вы намереваетесь «приближать» вступление этих юношей в права наследства?»

Отвечая на мой вопрос вопросом своим, Асканио Гаргальо холодно промолвил, вытащив из кармана записную книжку:

«Вы позволите мне, синьора, зачитать вам некоторые наблюдения, которые были сделаны вашим покорным слугой в отношении самых примечательных ваших слов и жестов за последние лет десять?»

«Прошу вас», – ответила я, с трудом сохранив невозмутимый вид.

Шевалье начал быстро читать заметки, изложенные примерно в таком виде:

«В 1541 году Елена Тофана, дочь бедного неаполитанского рыбака, которой на тот момент не исполнилось и десяти лет, повстречала некого Себастьяно Гритти, венецианца, по слухам, объявленного вне закона и нашедшего прибежище в Неаполе, который проникся к этой девочке глубокой симпатией и взялся дать ей образование. Он принимал ее в своем доме на Монте Кальварио, где на протяжении с поистине отеческой заботой обучал различным наукам.

Год 1545-й. Девочка выросла в привлекательную девушку. У нее появляется любовник, рыбак, некто Маттео Руццини, вследствие чего Елена забрасывает учебу. Но Маттео Руццини решает расстаться с Еленой Тофаной, намереваясь жениться на другой девушке – Флавии Клавоне.

Елена Тофана возвращается к Себастьяно Гритти.

Маттео Руццини и Флавия Клавоне играют свадьбу.

В день бракосочетания они умирают; умирают вместе со всеми своими родственниками в результате отравления, как показал врач, вызванный констатировать смерть, ядовитыми грибами.

Проходит три с половиной года после этой трагедии… Все эти три с половиной года Елена Тофана усердно грызет камень науки под началом Себастьяно Гритти.

Но Гритти умирает от внезапного апоплексического удара. Через несколько дней Елена Тофана украдкой покидает Неаполь для того, чтобы объявиться уже в Риме. Пять месяцев она живет там, ни с кем не заводя близких отношений, на то золото, которое оставил ей Себастьяно Гритти, прежде чем отошел в мир иной.

Но это золото подходит к концу. В числе прочих воздыхателей за Еленой Тофаной ухаживает некто Маттурино Польятти, единственный наследник своего деда, старого торговца чётками, человека необычайно богатого и не менее скупого, чье состояние оценивается в сто тысяч цехинов наличными.

Однажды ночью Елена Тофана принимает Маттурино Польятти у себя. На следующий день дед последнего внезапно умирает вместе со своей служанкой.

Маттурино наследует сто тысяч цехинов.

Проходит три месяца. Маттурино Польятти мрачен; его мучают угрызения совести. Елена Тофана желает на зиму переехать в Милан; Маттурино, которому не по душе светская жизнь, желает остаться в деревне.

Маттурино Польятти скоропостижно умирает. Заполучив деньги усопшего, Елена Тофана перебирается в Милан».

– Ваше величество понимает, сколь ужасный эффект произвело на меня чтение этих заметок? Тем не менее я позволила шевалье дочитать их до конца, ни разу его не перебив, но когда он закончил, воскликнула:

«Но кто вы такой, Асканио Гаргальо?»

Он поклонился.

«Я же уже сказал вам это, синьора, – ответил он. – Бедняк, который желает стать богачом и который рассчитывает, что благодаря вам и вашим знаниям его мечты сбудутся».

Я ужасно побледнела.

«Ну же, мой дорогой друг, – продолжал шевалье сердечным тоном, – возьмите себя в руки. Что вас так пугает?»

«Как вы узнали… все, что знаете?»

«Желая это узнать, только и всего».

«Вы были знакомы с Себастьяно Гритти?»

«Ни с одной из персон, перечисленных в этом историческом резюме, я знаком не был».

«Но тогда кто вам сказал?»

«Я задавал вопросы; наводил справки в Неаполе, Риме, Брианце, здесь. О, не волнуйтесь! Никто и нигде вас не подозревает!»

«За исключением вас?»

«Обо мне можете не беспокоиться. Именно потому, что у меня есть даже не подозрение, а уверенность в том, что вы способны на все, моя красавица, я заранее готов выразить вам свою признательность».

«Признательность!..»

«Разумеется. Так как, благодаря нашему союзу вскоре я буду купаться в золоте».

«Так этот союз – отнюдь не выдумка?»

«Вот те на!.. Выдумка!.. Вам нужно немедленное доказательство его реальности? Так слушайте.

Промотав за пять лет все доставшиеся ему от отца деньги, лишившись родового имения, граф Винченцо Пинтакунда теперь положил глаз на состояние своего дядюшки. К сожалению, у этого дядюшки есть жена и дети. Если только не вмешается Провидение, Винченцо и думать не стоит о том, чтобы прибрать наследство к рукам.

Почему бы нам, моя дорогая Елена, не сыграть роль этого Провидения, которого он так ждет? Даю слово, что лично вы получите десять тысяч цехинов из состояния маркиза Амброзио Пинтакунды».

«Но вам ведь понадобятся сообщники для достижения вашей цели…»

«Разве я не говорил вам, что у меня есть друзья, готовые действовать по первому моему слову?»

«И эти друзья узнают…»

«Будьте спокойны: эти друзья узнают лишь то, что я соизволю им сообщить. Я нашел вас… как находят сокровище; я догадался, что Себастьяно Гритти, этот ссыльный венецианец, достиг великих высот в искусстве убивать, и что вы стали его достойной ученицей и соперницей. Я не настолько глуп, чтобы скомпрометировать эту тайну, доверив ее даже друзьям. Благодаря вашим талантам – а их я ценю очень высоко, – вы станете душой этого союза, душой загадочной; я буду его головой, головой, в которой зреют планы; все прочие – его руками, которые выполняют то, что им приказано. Вам будет отходить треть всего дохода; такую же долю буду забирать себе я; оставшиеся деньги станут делить между собой наши помощники, и, поверьте мне, им не на что будет жаловаться. Ну, что думаете? Не приступить ли нам сейчас же к обсуждению наших действий? Граф Винченцо готов; мне осталось лишь договориться с ним о конкретной цифре нашей прибыли. А за ним последуют другие, десятки других… Повторяю вам, моя дорогая: мы напали на золотое дно, и едва мы начнем его беспардонно разрабатывать, как нам станут доступны любые удовольствия!»

Я протянула Асканио Гаргальо руку.

«Я согласна. Но почему вы только сейчас решили обсудить это со мной?»

Он улыбнулся.

«Будучи вашим любовником, я не хотел вас пугать», – сказал он.

«А сейчас?»

«А сейчас, когда мы лишь друзья, как человек деловой, я предпочитаю уже не церемониться».

Граф Винченцо дал свое согласие на начало операции. Морально – в подобного рода сделках Асканио Гаргальо на подписании контрактов не настаивал. Он был убежден, что подобные требования в девяти случаях из десяти вынудят заинтересованных лиц прервать переговоры.

Оставалось лишь поразмыслить над тем, как все провернуть. Выяснив у Гаргальо привычки маркиза Пинтакунды и его семьи, я приняла соответствующие меры.

Самолюбие всегда подталкивало меня к использованию различных методов уничтожения.

Маркиз Пинтакунда, его жена и дети, которых было четверо – двое сыновей и две дочери, – были людьми в высшей степени набожными. По воскресеньям все вместе они ходили в собор слушать мессу. Кроме того, первого числа каждого месяца, в полночь, они в обязательном порядке присутствовали в личной часовне, выстроенной в их дворце и обслуживаемой дьяконом храма Святого Александра, на поминальной службе в честь одного из их предков, свято почившего во времена Крестовых походов в Палестине.

Скорее по расчету, нежели из чувства долга, обычно бывал на этой церемонии и граф Винченцо; но 1 сентября 1550 года, по совету Гаргальо, он от нее уклонился.

Месса длилась два часа, ни больше, ни меньше, и на протяжении всего этого времени, как если бы во дворце маркиза находился сам великий герцог, слуги получали приказ ни в коем случае не отвлекать хозяина и его семью от их молитв.

Итак, было 1 сентября 1550 года. За несколько минут до полуночи Амброзио Пинтакунда, его жена Радегонда, сыновья Систо и Тациано, дочери Олива и Текла вошли в часовню, ярко освещенную пятьюдесятью свечами, и заняли места на своих креслах – маркиз с супругой – в первом ряду; позади них – дочери, семнадцати и шестнадцати лет от роду, и наконец за сестрами, Систо, которому шел двадцатый год, и Тациано, совсем еще ребенок.

Полночь. В сопровождении мальчика из церковного хора появился дьякон. Служба началась. По прошествии четверти часа Текла шепнула Оливе:

«Сестра, у меня что-то кружится голова…»

«И у меня тоже, – ответила Олива. – И дышать тяжело».

Заметив, что девушки о чем-то переговариваются, Систо наклонился к ним и спросил:

«Что-то не так?»

«Мы плохо себя чувствуем».

«И я тоже. Едва могу дышать. Сообщить о вашем состоянии отцу и матери?»

«О, нет, брат мой! Вы же знаете, что они запрещают нам их беспокоить во время молитвы».

«Ладно».

Систо откинулся на спинку кресла рядом с младшим братом, который, казалось, задремал. Тем временем маркиза прошептала супругу:

«Вы не находите, мой друг, что сегодня здесь очень душно, и ладаном пахнет сильнее, чем обычно?»

«Замолчите, сударыня, – ответил маркиз. – Время ли думать о нас, когда священник молит Господа об успокоении души нашего высокочтимого предка, знаменитого Массимино-Джулио-Фабиано-Бениньо Пинтакунды!»

Маркиза умолкла. Вслед за недомоганием наступило оцепенение, в котором не было ничего мучительного: ей показалось, что она погружается в сон, сладкий сон. Мутным взором она окинула сыновей и дочерей: все были неподвижны; закрыв глаза, они поникли головами в свои молитвословы.

Даже священник, преклонивший колени на ступени алтаря, рядом с мальчиком, из хора не шевелился.

Маркиза закрыла глаза. Глаза ее супруга закрылись еще пару минут назад.

В три часа утра, когда, удивленные столь продолжительной службой, слуги замка Пинтакунды осмелились войти в часовню, в ней не оказалось ни единого живого существа.

Маркиз, его жена, их сыновья и дочери, дьякон и мальчик из церковного хора – все они были мертвы, все!

Их убили аромат ладана и испарения, шедшие от свечей, которые прошли через мои руки и которые я отравила!


Глава III. История Тофаны. – Себастьяно Гритти. – Первое преступление | Последние из Валуа | Глава V. Конец истории Тофаны. – Преступление во имя любви