home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава VII. Монмартрское аббатство. – Екатерина де Бомон

Аббатство монахинь ордена Святого Бенедикта, основанное в 1133 году на вершине Монмартра королем Людовиком Толстым и его супругой, королевой Аделаидой, в веке шестнадцатом отнюдь не пользовалось доброй славой.

Если верить скандальным слухам и особенно Брантому, одному из главных в то время рассказчиков сплетен, вышеназванное аббатство являлось скорее рассадником весьма доступных красавиц, всегда готовых исполнить любые желания придворных вельмож, нежели, нежели святым домом, где порядочные женщины, прославляют Бога.

Одно несомненно: проводя время в своем парижском дворце, Генрих IV не стеснялся ухаживать в этом аббатстве за некой сестрой Марией де Бовилье, которая ему очень нравилась, а высшие должностные лица королевства, входившие в его свиту, встречали в этом приюте невинности не больше целомудренных женщин, чем он.

На правах беспристрастного историка, не желающего ни подвергать чрезмерным нападкам, ни защищать то, что в нашей защите и не нуждается, мы же в свою очередь, позволим себе заметить, что и при Карле IX и Генрихе III Монмартрское аббатство напоминало религиозное сообщество в гораздо меньшей степени, чем своего рода пансионат, обитательницы которого, в том числе и его услужливая директриса, пользовались всеми возможными свободами.

Стоит ли удивляться, что влюбленным мужчинам вход туда никогда не был заказан?

Местная аббатиса, Антуанетта д’Андуэн, дама весьма приятная, не признавала строгих и наводящих тоску правил; всегда делая то, что ей хочется, она и монашкам своим позволяла поступать так же.

Так, к примеру, в ее аббатстве посетителей принимали не в приемном покое, где им приходилось бы переговариваться с сестрами через решетку, что крайне неудобно, особенно когда беседа становится более оживленной, а в саду, под огромной, обвитой виноградными кустами беседкой в летние месяцы или же в роскошной гостиной в зимнюю пору.

Если же посетителям необходимо было несколько продлить свой визит, то, с разрешения игуменьи – а она в таковых просьбах никогда не отказывала, – им позволяли остаться на обед.

За общим столом, разумеется – монашкам не следует превращать кельи в частные кабинеты, но и за общим столом веселья хватало, так как обед всегда оказывался крайне изысканным. О, монашки ордена Святого Бенедикта питались очень хорошо! После же обеда гостям дозволялось прогуляться с приглянувшимися им сестрами по саду так долго, как они сами того желали.

В общем, Монмартрское аббатство представляло собой заведение во всех отношениях образцовое, за исключением разве что религиозной его составляющей, и если читатель изволит последовать туда за нами во втором часу дня 16 июня – опять же на следующий день после прошедшего в Лувре бала, то он увидит, сколь странным образом там понимали отречение от всего мирского.

Итак, шел второй час дня. Все или почти все монашки – общим числом около сорока – находились в саду, укрываясь от палящего солнца в уже упомянутой нами беседке: одни вышивали или вязали, болтая, другие читали, но большинство прогуливались группками по двое рука об руку.

Были и такие, которые о чем-то грезили, сидя в одиночестве в сторонке.

К числу последних относилась и мадемуазель Екатерина де Бомон, старшая дочь барона дез Адре, одна из самых красивых обитательниц аббатства. И самая благоразумная. Тщетно десятки молодых вельмож, привлеченных ее красотой, пытались тронуть это, казалось, высеченное из мрамора сердце – оно оставалось равнодушных ко всем их галантным атакам Его час любить еще не пробил, только и всего.

Стало быть, Екатерина мечтала о чем-то своем в сторонке, когда чья-то изящная рука сжала ее руку, в то время как небольшая головка легла ей на плечо Эта небольшая головка, миловидная и шаловливая, принадлежала мадемуазель Женевьеве д'Аджасет, ее ближайшей подруге.

– Ах! – воскликнула Екатерина, вздрогнув. – Как ты меня напугала, негодница!

– Негодница! – повторила Женевьева, надув губы. – Вот и спеши тут принести добрые вести, чтобы тебя так встретили.

– Добрые вести?

– Да. Вот, послушай, что было в записке, которую только что принес слуга моего двоюродного брата д'Аджасета, графа де Шатовилена.

Женевьева вытащила спрятанный на груди листок и вслух прочла следующее:

«Дорогая кузина!

В мое последнее посещение, неделю назад, я говорил вам, если помните, о двух итальянских вельможах, недавно прибывших в Париж, которых я обещал представить вам и вашей прекрасной подруге, мадемуазель Екатерине де Бомон. Сегодня я имею возможность исполнить мое обещание и потому предупреждаю вас, что приеду в два часа вместе с маркизом Луиджи Альбрицци и шевалье Карло Базаччо. Имейте в виду, милая кузина, что эти господа не только баснословно богаты, но и чрезвычайно умны и любезны. Что до мадемуазель Екатерины де Бомон, то ей предохранять себя от опасностей этой встречи даже не стоит, так как ее сердце разбить невозможно – факт доказанный, и не раз. Полагаю, все же, Карло Базаччо мог бы восторжествовать над этой холодностью, так как более благовоспитанного кавалера мне встречать не доводилось. Короче, мы рассчитываем приятно провести в аббатстве время и задержимся до вечера, так что до скорого. Мадемуазель де Бомон ничего не говорите – пусть наш приезд станет для нее сюрпризом.

Ваш преданный кузен, граф д'Аджасет де Шатовилен».

– Ну, что ты на это скажешь? – спросила Женевьева, заглянув подруге в глаза.

– А то, – ответила последняя, улыбнувшись, – что я не могу похвалить тебя за послушание. Ведь твой кузен просил тебя ни о чем мне не рассказывать.

– А я всё рассказала! В подобных, знаешь ли, случаях трудно быть скрытной… О, моя дорогая, похоже, эти итальянцы – еще более красивы и великолепны, чем о них говорит д'Аджасет! В последние две недели весь монастырь только о них и судачит. Все наши сестры горят желанием с ними познакомиться! А они едут сюда ради нас! Какая радость! Только представь, как нам будут завидовать!

– Сумасшедшая!

– Что ж, пусть я и сумасшедшая, но уж лучше такое сумасшествие, чем твоя рассудительность… которая делает тебя такой бесчувственной.

Екатерина де Бомон спокойно пожала плечами.

– Я не более бесчувственная, чем любая другая, разве что…

– Ты еще не встретила того счастливца, которому бы тебе хотелось отдать свое сердце. Кто знает, вдруг им окажется шевалье Базаччо? Однако эти господа будут здесь в два часа, так что самое время нам заняться нашим туалетом.

– Нашим туалетом!

– Разумеется. О, я знаю, что с этими ужасными монашескими одеждами особо не развернешься. Но все равно, добавив к ним немного кокетства, мы сможем не растерять совершенно те преимущества, которыми нас наградила природа! Пойдем. Ты сегодня очень плохо причесана… волос почти не видно… А этот апостольник слишком туго затянут… Пойдем ко мне; я все исправлю. Если ты не кокетка, я побуду ею для тебя.

С этими словами Женевьева потащила Екатерину в свою келью, роскошью обстановки напоминавшую будуар великосветской женщины. Возложив на себя функцию камеристки, она помогла Екатерине раздеться и распустила ее волосы, чтобы одеть ее и расчесать уже по-своему. И, с беспримерным рвением принявшись за дело, бойкая кузена д'Аджасета принялась восторгаться красотой подруги.

– Восхитительные волосы! Бьюсь об заклад, таких нет даже у молодой королевы, а кожа твоя превосходит своей белизной самую белую лилию! А эти тонкие, изящные брови, эти длинные шелковистые ресницы, этот крошечный ротик с пурпуровыми губками! Улыбнитесь-ка, мадемуазель, чтобы я могла увидеть ваши зубки… Настоящие жемчужины!.. А эти ножки!.. Нет, Екатерина, определенно, такую красоту просто грешно скрывать в монастырских стенах! Это просто преступление – жить в тени, когда ты так прекрасна! Ты, моя дорогая, создана для того, чтобы блистать в свете, где бы тебя любили, обожали, носили на руках!

– Сумасшедшая, сумасшедшая! – твердила покрасневшая под потоком этих комплиментов Екатерина.

Но может ли девушка, пусть даже она скромна и напрочь лишена тщеславия, не испытать тайного удовольствия, услышав, как ее называют самой красивой? Лесть – опьяняющий яд, и Женевьева д'Аджасет знала что делала, когда восхваляла так Екатерину де Бомон.

В келью, запыхавшись, ворвалась одна из сестер.

– Вас требуют в сад. К вам пришли: ваш кузен граф де Шатовилен, Женевьева, и двое его друзей.

Женевьева увлекла подругу за собой.

Осведомленная об именах и достоинствах посетителей, аббатиса, Антуанетта д'Андуэн, несмотря на ее сорок лет, тоже еще весьма интересная женщина, сочла за честь встретить гостей лично.

Когда явились Женевьева и Екатерина, аббатиса сидела с этими господами в беседке, у входа в которую – не из скромности, но потому, что им так было приказано – толпились все до единой послушницы, с любопытством разглядывая иностранцев издалека.

Подруги пробились сквозь толпу и подошли ближе, одна – с широкой улыбкой на лице, другая – не смея поднять глаз.

Той, что смеялась, нетрудно догадаться, была Женевьева.

Д'Аджасет, Альбрицци и Базаччо встали, дабы их приветствовать, после чего первый сказал:

– Моя дорогая кузина, госпожа игуменья, как всегда, любезная, позволила мне и этим господам провести с вами здесь, в аббатстве, весь день.

Женевьева захлопала в ладоши.

– Однако же, – промолвил Базаччо, – нам не хотелось бы доставлять своим присутствием неудобство вашим подругам, мадемуазель. Полагаю, эта беседка служит вам здесь летней гостиной, поэтому я, от своего имени и имени моих друзей, осмелюсь просить госпожу игуменью не исключать из нее тех, кто имеет право в ней находиться.

По знаку аббатисы послушницы поспешили вернуться в беседку.

– Надеюсь, вы изволите, господа, – произнесла игуменья, обращаясь к гостям, – отобедать с нами? Правда, наша повседневная трапеза весьма скромна…

– О, – весело ответил Альбрицци, – на этот счет извольте не беспокоиться, сударыня. Господин д'Аджасет сообщил нам по секрету, что ваши «скромные» трапезы ничуть не хуже королевских обедов.

– Господин д'Аджасет преувеличивает.

– К тому же, – продолжал Альбрицци, – на правах иностранцев, путешественников, возвращающихся из далеких стран, мы имели смелость привезти сюда несколько ящиков итальянских и испанских вин и ликеров, которые, надеемся, госпожа игуменья, вы не выставите за дверь монастыря.

Аббатиса улыбнулась, что означало: «От ваших вин и ликеров мы не откажемся!»

– Кроме того, – взял слово Карло Базаччо, – опять же на правах иностранцев, то есть людей, облеченных некоторыми привилегиями, мы подумали, сударыня, что вы не обидитесь, если мы предложим вам и вашим сестрам – в знак признательности за ваше любезное гостеприимство – кое-какие вещицы, главное достоинство которых состоит в том, что они привезены нами из Рима и освящены самим папой.

Произнеся эти слова, шевалье подал знак внезапно возникшему у входа в беседка пажу, в руках у которого был небольшой ларец.

Нечто подобное, вы, дорогой читатель, уже видели накануне, в Лувре – Альбрицци и Базаччо никуда не являлись с пустыми руками.

Но на сей раз вместо цветов из чистого золота, подарков восхитительных, но мирских, таких, какие принято дарить лишь придворным дамам, аббатисе и ее послушницам были преподнесены чётки. Чётки, которые стоили многих украшений, и самых дорогих. Зерна тех, что достались игуменье, были коралловыми и все как одно – величиной с лесной орех. Прочие были изготовлены из янтаря, вещества весьма редкого в то время, и зеленой слоновой кости. Можно себе представить, какой эффект произвела подобная щедрость!

Один философ – судя по всему, знавший в этом толк – говорил: «Хотите нравиться женщинам – опустошайте ваши карманы в их юбки».

В адрес Альбрицци и Базаччо со всех сторон неслись приветственные возгласы, их благодарили горячо, порывисто, страстно. В обмен на их дорогие подарки маркиза и шевалье награждали многообещающими улыбками, самыми пленительными взглядами.

Пожелай того итальянские гости – и они бы сорвали столько поцелуев с губ послушниц, сколько было зерен в подаренных ими чётках. Признательность монашек Монмартрского аббатства была воистину безграничной!

Менее щедрая на проявления удовольствия, Екатерина де Бомон, получив из рук Карло Базаччо предназначавшиеся ей чётки, поблагодарила шевалье лишь легким поклоном и тут же покинула беседку. Она дошла почти до конца густой липовой аллеи, когда раздавшиеся позади торопливые шаги заставили ее оглянуться. То был Карло Базаччо, пытавшийся ее догнать.

Она вся задрожала, но не стала искать возможности избежать разговора, которого ждала, который предвидела… сама не зная по каким признакам.

– Простите, мадемуазель, – сказал Базаччо, подходя к ней, – но я должен сказать вам несколько слов.

– Говорите, сударь.

– Позвольте мне на секунду взять чётки, которые вы изволили от меня принять.

– Прошу вас.

О неожиданность! В руках Карло эти чётки – из слоновой кости, как и порядка двадцати других, розданных монашкам, – в мгновение ока превратились в чудесное жемчужное ожерелье.

Протянув его девушке, Базаччо сказал:

– Вот, мадемуазель, возьмите! Оно вас, несомненно, достойно.

Подарок был галантный. Но что он означал? Если Екатерина это и поняла, то не подала виду.

– Я не имею права, сударь…

– Ошибаетесь, мадемуазель! Именно вы и имеете право на эту вещь, как самая красивая и самая добродетельная из всех сестер!.. Примите же, умоляю вас!

– Это очень дорогой подарок, сударь, а вы меня совсем не знаете…

– О, я очень хорошо вас знаю, мадемуазель, и давно… через все то хорошее, что я о вас слышал.

– Но этого не достаточно…

– Для того чтобы я мог позволить подарить вам его в залог моего почтения? Что ж, мадемуазель, раз вы его не хотите, пусть оно достанется тому, кто его найдет.

Карло Базаччо размахнулся, желая забросить ожерелье подальше в кусты, но Екатерина его остановила. Столько боли было в голосе молодого человека, и потом… и потом, он был так красив! О, мы же говорили, что малышка Женевьева д'Аджасет знала, как подействовать на подругу!

Вот почему Екатерина так поспешно покинула беседку, чтобы уйти в сад, где, инстинктивно, она знала, что недолго останется одна.

Дело в том, что с первой же секунды, как она увидела Карло Базаччо, с первого же взгляда, коим они обменялись, Екатерина де Бомон, сама того не осознавая, отреклась от своей природной холодности. Екатерина де Бомон познала любовь. Она взяла ожерелье и надела на себя.

– Благодарю, тысячу раз благодарю! – пробормотал он, прижимая ее руку к губам, а затем взяв ее в свою.

Екатерина не сопротивлялась, а покорно пошла за ним среди цветущих лип.

– Вы поверите мне, мадемуазель, – начал он снова после непродолжительной паузы, – если я скажу, что знал вас даже раньше, чем услышал о вас, раньше даже моего прибытия во Францию?

Она улыбнулась.

– В это будет трудно поверить, – ответила она.

– Почему?

– Потому, что я никогда не выезжала из Франции.

– А между тем я впервые увидел вас вовсе не во Франции!

Она посмотрела на него с удивлением.

– Объяснитесь.

– О, это престранная история! Вы, быть может, слышали, мадемуазель, что я приехал из Нового Света, где жил несколько лет, вместе с моим другом маркизом Альбрицци?

– Да, мне известно, что вы вернулись из Америки.

– Так вот, мадемуазель… Нет, вы не поверите в мой рассказ, сочтете его за бред сумасшедшего…

– Если этот бред не содержит ничего оскорбительного для меня, то отчего ж мне не выслушать его?

– О, вы воплощенная доброта! Так вот… Вам, конечно, известно, что во Флориде, особенно в восточных ее районах, каждое индейское племя имеет своего колдуна, к которому питает безграничную веру. Проживая в кругу этих людей, я и маркиз Альбрицци не могли противостоять искушению прибегнуть к ним с просьбой рассказать нам будущее… Могу я продолжать, мадемуазель? Смею вас заверить, все, что я намереваюсь вам поведать, есть самая что ни на есть правда.

– Продолжайте, сударь.

– Однажды один из этих краснокожих колдунов – самый известный на берегах Тампы – спросил меня, желаю ли я видеть ту женщину, которую полюблю и на которой женюсь. Разумеется, я ответил утвердительно. Он запер хижину, в которой мы находились, наполнил водой деревянную вазу с широким дном и начал говорить над ней заклинания. К моему величайшему удивлению, вода вдруг забурлила и заблистала, как расплавленное золото. «Теперь смотри!» – прокричал мне колдун, указывая на вазу. Я последовал его совету – и что же? На поверхности воды отчетливо обрисовалась очаровательная головка молодой девушки с ангельскими чертами лица.

Карло Базаччо вдруг остановился и нежно взглянул на Екатерину.

– То был ваш образ, мадемуазель, – сказал он тихо. – Это ваш образ я увидел год назад за несколько тысяч льё от Парижа, в хижине индейского колдуна.

Лицо Екатерины сделалось багровым.

– Действительно, сударь, ваш рассказ похож на бред, – постаралась она проговорить шутливым тоном.

– Если это бред, – живо воскликнул Карло Базаччо, – то почему тогда, увидев вас в беседке, я тут же сказал Луиджи Альбрицци: «Мое флоридское видение»?! Почему мое сердце забилось так быстро, как никогда? Почему сейчас, в эту самую минуту, я говорю вам: «Вас в этом аббатстве держит данный обет, Екатерина де Бомон, но обет, который тяготит нас, всегда можно разорвать». Я имею связи при дворе. Позвольте мне надеяться, что вы не откажетесь принять мою руку в тот день, когда я заявлю вам, что все препятствия к нашему союзу устранены?

Екатерина молчала, но ее мокрые от слез глаза ответили вместо ее уст. Карло Базаччо притянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Она не помнила себя от внезапно нахлынувшего на нее счастья.

– Вы позволите мне любить вас, Екатерина? – прошептал шевалье, когда губы его были уже в нескольких сантиметрах от губ девушки.

– Да, – пролепетала она.

Уже готовый сорвать самый сладострастный поцелуй с этого приоткрытого ротика, он вдруг резко отпрянул, сделавшись бледным как смерть.

– Сюда идут! – сказал он. – Придите в себя, Екатерина!

То была Женевьева д'Аджасет, которая в сопровождении маркиза явилась сообщить гулявшим, что обед уже подан.

Женевьева подхватила подругу под руку, и они пошли вперед по тенистой аллее, что вела к главному строению аббатства.

– Ну что? – едва слышно спросил маркиз у шевалье.

– А то, – ответил тот с холодной улыбкой, – что монашка ничем не отличается от своей сестры-фрейлины.

– Да, – весело заметил Луиджи, – и об одной, и о другой вы теперь можете сказать, как Цезарь, одержавший победу над Фарнаком: veni, vidi, vici… Пришел, увидел, победил… Впрочем, иного я и не ожидал, друг мой – такой красавец, как вы, может торжествовать триумф заранее!

Филипп де Гастин печально покачал головой.

– Триумф, который меня отнюдь не украшает, – ответил он.

– Что вы хотите этим сказать?

– Этим я хочу сказать, мой друг, что комедия, которую я играю перед этими девушками, мне глубоко отвратительна, и, чтобы от нее не отказаться, мне приходится ежеминутно напоминать себе о том, для чего она была начата. Это подло – лгать женщинам, пусть и не самого достойного рода. Минуту назад я едва не поцеловал Екатерину… Так вот: в этот момент я презирал себя, мне казалось, что я слышу голос Бланш: «Ты можешь убить ее, но не должен бесчестить!»

Альбрицци пожал плечами.

– Можешь убить, но не должен бесчестить! – повторил он. – Но саму-то Бланш, не убей она себя, уж непременно бы обесчестили!

– Тут ты прав, – сказал Филипп, – и именно это ужасное воспоминание заставляет меня продолжать эту игру, и я сыграю ее до конца! И все равно, Луиджи, я жду не дождусь, когда от женщин мы перейдем к мужчинам.

– Скоро очередь дойдет и до них. Но прежде они должны испытать тот позор, который их отец причинил вам. К тому же время пока еще терпит, мой друг; если задуманные нами планы вас больше не устраивают, мы можем поискать другие… менее жестокие. Дез Адре убил ваших тестя и тещу, их детей, друзей, слуг, вынудил вашу жену заколоть себя во избежание ужасных страданий. Если вам нелегко заставить барона отплатить слезами за слезы, яростью за ярость – что ж, воля ваша.

Кровь бросилась Филиппу де Гастину в лицо при последних словах маркиза.

– Нет, – ответил он, – нет, я никогда не откажусь от моего возмездия, даже если ради него мне придется стать самым последним подлецом.

– Странные вы, французы, люди – никак не желаете понять, что с негодяями нужно бороться их же методами.

После обеда Филипп де Гастин вновь гулял в саду с Екатериной де Бомон. На сей раз угрызений совести он уже не испытывал: не один, а сотню поцелуев сорвал он с этого рта, только того и желавшего, чтобы их вернуть.

Однако же по возвращении в особняк д'Аджасета супруг Бланш де Ла Мюр, пройдя в свою спальню и перебирая в памяти события минувшего дня, не сдержал тягостного вздоха и пробормотал: «Это подло – лгать женщинам, пусть и не самого достойного рода».

Луиджи Альбрицци был прав. В любом французском сердце живет инстинкт великодушия, которому отвратителен – пусть и в целях законного возмездия – всякий низкий поступок.

Но жребий уже был брошен: в первом порыве ненависти Филипп де Гастин согласился с придуманным маркизом Альбрицци планом, в соответствии с которым прежде барона дез Адре за его злодеяния предстояло ответить всем его детям.

Возврат назад был уже невозможен: этот план следовало претворить в жизнь, каким бы ужасным он ни казался, но, как мы увидим вскоре, претворение его в жизнь приведет к такой неожиданной развязке, что он станет еще более ужасным.


Глава VI. Как Зигомала вынудил маркиза Альбрицци и шевалье Базаччо присутствовать при одном любопытном опыте | Последние из Валуа | Глава VIII. Развлечения Марио и Паоло. – Отравленные свечи