home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава III. Как шевалье Базаччо вновь стал для всех графом Филиппом де Гастином и о страшных последствиях этого поступка

В тот вечер в особняке д’Аджасета маркиз Луиджи Альбрицци и его друг шевалье Карло Базаччо давали прощальный ужин на сорок персон для ведущих сеньоров двора короля Карла IX.

Вынужденные, по их заверениям, вскоре вернуться в Италию, Луиджи Альбрицци и Карло Базаччо пожелали в последний раз собрать под своей крышей, за дружеской трапезой, всех тех господ, которые столь любезно приняли их в Париже.

В восемь вечера в гостиных итальянцев уже собрался весь цвет французского дворянства. Они все там были: Таванны и Вильруа, Бираги и Гонди, Шиверни, Лианкуры… Были там и оба сына барона дез Адре: Рэймон де Бомон и его брат Людовик Ла Фретт.

Да и могло ли быть иначе? Могли ли эти сеньоры отказаться от любезного приглашения Луиджи Альбрицци и Карло Базаччо?

Расставаясь надолго, если и не навсегда, меньшее, что они могли сделать, это обменяться дружескими рукопожатиями за распитием пары-тройки бутылок старого вина.

Лишь один дворянин отсутствовал на празднике – граф Рудольф де Солерн, главный оруженосец ее величества королевы Елизаветы. Он тоже был приглашен, но в середине дня внезапное недомогание вынудило его прислать маркизу Альбрицци свои извинения.

Так, по крайней мере, Альбрицци объяснил это отсутствие гостям. Правда же состояла в том, что вроде бы как рассчитывая увидеть Рудольфа де Солерна, как и всех прочих, на этом ужине, Альбрицци был совершенно уверен, что тот не придет, так как накануне, отведя главного оруженосца в сторонку, сказал ему:

– Завтра вечером, после даваемого мною ужина, произойдет нечто такое, что вам видеть не следует, мой друг. Это вас бы расстроило, так что не приходите.

– Довольно! – без лишних возражений ответил Рудольф де Солерн, уверенный, что из уст Луиджи Альбрицци может исходить – для него – только добрый совет.

Итак, в восемь часов, около сорока дворян ожидали, прогуливаясь группками по прилегающим к столовой гостиным, сигнала садиться за стол. Не хватало… лишь одного из амфитрионов, Карло Базаччо, и Луиджи Альбрицци выглядел даже более удивленным, нежели его гости, странной задержкой друга. Тот, говорил он, ушел по каким-то пустяковым делам вскоре после полудня, и давно должен был вернуться.

В половине девятого маркиз заявил, что не станет больше ждать, и пригласил всех к столу.

Некоторые предложили из вежливости подождать еще полчаса.

– Нет, нет, господа! Не справедливо, чтобы сорок желудков ждали одного. Садитесь, прошу вас! Шевалье нас нагонит.

Следуя приглашению любезного хозяина, несколько минут спустя все уже забыли об отсутствующем ради великолепно приготовленных, редких блюд, дорогих вин и веселой, пикантной беседы, завязавшейся после утоления первого голода.

Лишь один из гостей оставался в стороне от всеобщей горячности. Это был Людовик Ла Фретт.

С начала этой истории, где он столь мужественно дал отпор барону дез Адре, его отцу, желавшему вовлечь сына в постыдную экспедицию, у нас практически не было возможности поговорить о Людовике Ла Фретте… О чем мы сожалеем, так как это был во всех отношениях достойный молодой человек.

Но так часто бывает в рассказах, состоящих из множества событий. Зачастую приходится на какое-то время забывать о персонажах, которые вам симпатичны, дабы сопровождать тех, к которым вы и не можете испытывать иного чувства, кроме отвращения.

С тех пор как Людовик Ла Фретт оказался в Париже, в услужении (как и его брат) герцогу Алансонскому, его поступки и жесты можно, впрочем, резюмировать в нескольких словах: преследуемый глубокой печалью, лишь усугубленной резонансом от последнего и зловещего «подвига» сеньора дез Адре, Людовик Ла Фретт, несмотря на свою молодость и привлекательность (которые обещали ему все успехи при дворе, где единственными идолами являлись удовольствия и забавы), упорно сторонился любых развлечений.

Все те мгновения свободы, которая оставляла ему служба, он проводил, запираясь в своей комнате в особняке герцога Алансонского. Единственным за последние полтора месяца отступлением от этого правила стал его визит в Монмартрское аббатство, к сестре Екатерине. Изредка также ему нравилось ходить по утрам в Лувр – поболтать с другой сестрой, Жанной, в которой он тоже души не чаял.

Вот только в тот день, во время одного из таких разговоров Жанна показалась ему задумчивой. Он забросал ее вопросами относительно причины такой озабоченности; она отказалась ему отвечать… но при расставании в ее прекрасных глазах блеснули слезы.

Вот почему, независимо от его неприятия подобных пирушек – он и эту-то явился лишь по настоянию брата, Рэймона де Бомона, – вот почему Людовик Ла Фретт оставался в стороне от веселости прочих гостей господ Альбрицци и Базаччо.

Тщетно Бираг и Шиверни, между которыми он сидел, пытались его развлечь, тщетно даже сам Альбрицци адресовал ему по этому поводу любезные упреки, – к подаваемой еде он даже не притрагивался, разве что изредка смачивал свои рассеянные губы в бокале вина.

– Похоже, Ла Фретт, вы или влюблены, или больны, – заметил ему в какой-то момент Шиверни, – раз уж сидите с таким мрачным видом. Влюблены или больны!

– Да, я действительно болен, господин граф, – ответил молодой человек.

– Ба! И что же у вас болит?

Ла Фретт печально улыбнулся.

– У меня болит сердце.

– Ну, так и есть! – воскликнул Шиверни. – Вы влюблены! Лишь у того, кто любит, может болеть сердце!

«Знали бы вы, – подумал Ла Фретт, – что такое – иметь отца, имя которого никто не может произнести без содрогания!»

Тем временем пробило десять; подавали вторые блюда, когда звонкий голос Скарпаньино объявил:

– Шевалье Карло Базаччо!

Раздался крик изумления при виде вошедшего шевалье: до сих пор все знали его смуглым брюнетом, теперь же он предстал перед ними совершенным блондином.

Шевалье раскланялся со всем собранием и попросил извинить его за поздний приход, сказав, что его задержала неожиданная встреча.

– Мы извиняем вас, шевалье, – сказал за всех маршал де Таванн, – извиняем от души. – Для всех нас дела – на первом плане… Но не будете ли вы так любезны, чтобы объяснить нам произошедший в вас загадочный феномен. Вроде как это вы, если позволите, но в то же время – и не вы! В каком магическом источнике вы искупались, сеньор Марс, что превратились в златокудрого Феба?

Вопрос был задан шутливым тоном, Филипп постарался ответить таким же. Поклонившись с приветливым жестом, он промолвил:

– Эта загадка объясняется очень просто, господа: мне было необходимо скрывать свою личность… от некоторых персон. С этого вечера в этом больше нет нужды… так что я вновь становлюсь самим собою. О! и эта физическая метаморфоза – не единственная, которую я вам приготовил… Есть и другие… духовные, даже более любопытные. Но всему свое время, если позволите… Вот отужинаю, как вы…

С этими словами Филипп де Гастин занял свое место за столом. Он обещал вскоре удовлетворить всеобщее любопытство – чего еще можно было от него требовать? Каждый счел за честь стать его виночерпием.

Он тотчас же залпом выпил два бокала вина, предложив остальным последовать его примеру.

Сначала всеобщее внимание было устремлено только на шевалье, но, мало-помалу разгоряченные вином гости обратились к разговорам о картах, дуэлях, охоте, лошадях и женщинах, особенно женщинах.

Большинство из приглашенных были молоды, а молодежь начинает вспоминать женщин после первого же бокала.

– Какая жалость! – воскликнул маршал де Таванн. – Какая жалость, дорогой маркиз Альбрицци, дорогой шевалье Базаччо, что, дабы увенчать этот пир, вы не припасли для нас десятка два красавиц, которые усладили бы нас после ужина своими поцелуями!

– Да! – хором повторили Шиверни, Бираг и Лианкур. – Какая жалость!

Филипп улыбнулся.

– Десятка два красавиц, господа, это слишком много, – сказал он. – Но если бы вы не были столь требовательно, думаю, я и маркиз наши бы, чем удовлетворить по крайней мере двух из вас.

– Двух! – повторил Бираг, пожимая плечами. – Двух!.. От этого толку мало!.. Не смотреть же другим, как эти двое будут развлекаться!

– Остальные удовлетворятся тем, что присоединятся к своим любовницам!

– Фи! Любовницы! – сказал Вильруа. – Да чего мы в них не видели, в этих любовницах?

– А те две гурии, о которых вы упомянули, шевалье, они здесь? – спросил Таванн.

– Здесь.

– И кто же они?

– Да какая вам разница? Довольно того, что они будут к вашим услугам.

– Шевалье прав, – заметил Шиверни. – Если они красивы, какая разница, откуда они и кому принадлежат? Идем к ним! – добавил он, пошатываясь вставая из-за стола.

– Идем к ним! – подхватили с дюжину других дворян, все как один пьяные.

– Одну минутку, господа, одну минутку, прошу вас! – остановил их Филипп. – Умерьте ваше нетерпение!.. Мы – я и маркиз Альбрицци – не желали бы, чтобы эти женщины послужили для вас только яблоком раздора, а так неизбежно и будет, если не принять меры… Пусть судьба решит, кому из вас достанутся эти красавицы. Судьба слепа. Д'Аджасет, будьте так добры, напишите на отдельных клочках бумаги имена всех наших гостей. Эти бумажки должны быть свернуты трубочками и положены в вазу, откуда паж достанет имена тех двоих, кого поощрит Венера.

Это предложение было встречено громом аплодисментов и криков «браво».

Все господа нашли его оригинальным и в то же время восхитительным.

Все, за исключением Людовика Ла Фретта, который, подойдя к д'Аджасету, уже писавшему, как его и просил Филипп, имена, промолвил:

– Смею просить, господин граф, избавить меня от удовольствия соперничать с этими господами за право обладать одной из бывших любовниц господина шевалье Карла Базаччо.

Эти слова, произнесенные сухим тоном, возбудили негодование некоторых, но Филипп поспешил их успокоить:

– Оставьте, господа! Мы – сумасшедшие, а господин Ла Фретт – мудрец!.. Позволим же ему сохранить его мудрость и вернемся к нашему безумию, которое так нас развлекает! Каждый свободен выбирать то, что ему по душе! Д'Аджасет, вы слышали? Не вписывайте имя господина Людовика Ла Фретта среди имен соискателей расположения мадемуазелей Жанны и Екатерины.

– Жанны и Екатерины! – пробормотал Людовик, вздрогнув.

Рэймон де Бомон, хоть мозг его и был затуманен винными парами, разделил тягостное волнение Людовика, услышав эти имена…

– Жанны и Екатерины! – повторил он.

– Ну да, Жанны и Екатерины, – еще раз спокойно произнес Филипп. – Двух прекрасных девушек, смею вас заверить в этом, господа!

– Просто восхитительных! – подтвердил Луиджи Альбрицци.

И, улыбнувшись Рэймону де Бомону, он промолвил:

– Неужели вас так шокировали эти имена, мой дорогой друг? Или же, как и ваш брат, вы тоже намерены отказаться?

– Нет, нет! Я не отказываюсь! – воскликнул Рэймон, устыдившись внезапно мелькнувшей в его голове мысли.

– В добрый час! – воскликнул Таванн. – Если младший – мудрец, то старший столь же безумен, как и все мы!

Д'Аджасет окончил свою работу и подозвал пажа для выбора двух трубочек. Пока тот водил рукой внутри странной формы урны, Людовик внимательно наблюдал за Филиппом де Гастином и Луиджи Альбрицци. Ему показалось, что они обменялись недоброй улыбкой, и снова дрожь пробежала по всем его членам… Он не догадывался, не мог догадываться о том, что сейчас случится, но его уже терзало нехорошее предчувствие.

– Маршал де Таванн! Рэймон де Бомон! – провозгласил паж, развернув вынутые им трубочки.

Со всех сторон посыпались поздравления, но не обошлось и без восклицаний зависти.

– Ведите нас к ним! – кричали избранники судьбы.

– Мы сделаем лучше, господа, – сказал Филипп. – Мы приведем их к вам!

– Приведете к нам? – изумились Рэймон и Таванн.

– Разумеется. Или вы забыли, что я обещал не только уступить двум из вас мадемуазелей Жанну и Екатерину, но и позволить всему собранию полюбоваться их красотой?

– Так и есть! Так и есть! – вскричали гости. – Мы вправе получить хоть это утешительное лакомство… Давайте же взглянем на мадемуазелей Екатерину и Жанну!

– Извольте тогда присесть, господа, – промолвил Луиджи Альбрицци, жестом указывая присутствующим на два ряда стульев, расставленных слугами в глубине зала. – Если хотите, чтобы спектакль начался, соблаговолите вести себя как благопристойные зрители!

– Альбрицци прав! – сказал Бираг. – Присядем, господа, присядем…

– Не будем мешать мизансцене! – добавил Шиверни.

И каждый безумец, смеясь, нетвердой походкой направился к стулу. На правах победителей, Таванн и Рэймон де Бомон уселись в первом ряду.

Ла Фретт остался стоять. Инстинктивно он уже чувствовал, что присутствует при некой ужасной махинации, каком-то беспрецедентном событии. Кровь кипела в его венах, виски стучали, сердце билось так, что было тяжело дышать. Мизансцена – как говорил Шиверни, – мизансцена подготовленного спектакля и не смогла бы успокоить скрытые опасения более молодого и благородного из сыновей барона дез Адре.

Предоставив своих любовниц, как они называли Жанну и Екатерину, случайностям постыдной игры, шевалье Карло Базаччо намеревался предъявить их, как жалких рабов, алчному любопытству собравшихся!

Это было мерзко! Гнусно! Столь мерзко и гнусно, что Людовик Ла Фретт, хоть глаза его этого еще и не видели, отказывался верить своим ушам. Что такого сделали эти две несчастные женщины шевалье, если он готов подвергнуть их такому стыду? Какова цель этой отвратительной комедии?

Слуги уже убрали уставленный канделябрами праздничный стол, и теперь зал освещали лишь несколько торшеров, закрепленных на боковых стенах, тогда как одна из более широких стен, находившаяся напротив зрителей, была погружена во мрак.

Филипп де Гастин и Луиджи Альбрицци держались в той, свободной, части комнаты, что располагалась между дворянами и этой стеной.

Маркиз махнул рукой, и, по этому знаку перегородка, разделявшая зал надвое, исчезла: взорам нетерпеливых зрителей предстала роскошная кровать, под тщательно натянутыми бархатными занавесками, вышитыми золотом.

Филипп бросился к кровати, улыбаясь гостям:

– Они здесь – спят.

– Раздвиньте занавески! – закричали сеньоры. – Раздвиньте занавески!

– Одну минуту, господа, – промолвил Филипп. – В любом хорошем спектакле, как вы знаете, прежде чем начнется действие, имеется пролог. Пролог – это я, у которого есть для вас рассказ… Умерьте же ваше нетерпение, прошу вас! Если помните, я вам обещал, что этот вечер будет полон сюрпризов. И тот, который я предложу вам сейчас, весьма необычен, могу вас уверить.

В слегка легкомысленном тоне Филиппа проскальзывали мрачные нотки. Наиболее оглушенные действием вина ничего не ответили, тогда как менее пьяные ждали, когда оратор объяснится.

Тот продолжал:

– Я вам уже говорил, что был вынужден скрывать до этого дня свою личность… от некоторых персон, но это признание мало что вам сообщило, так как никто из вас раньше не знал меня лично, хотя, не сомневаюсь, господа, все вы слышали мое имя… Я не итальянец, и зовут меня не Карло Базаччо… Я француз, и мое имя граф Филипп де Гастин!

– Филипп де Гастин! – повторили несколько голосов, выражая глубочайшее удивление.

– Да, Филипп де Гастин, зять барона де Ла Мюра!.. Филипп де Гастин, которого весь свет считал убитым, вместе с его тестем, тещей, женой, со всеми родственниками и друзьями, подло умерщвленными бароном дез Адре в ночь с 17 на 18 мая, но который, как вы видите, остался в живых, чтобы отомстить за себя, отомстить самым ужасным образом!.. Господа Рэймон де Бомон и Людовик Ла Фретт! Ваш отец вынудил мою жену, Бланш де Ла Мюра, заколоть себя кинжалом: она предпочла смерть позору. Ваш отец убил мою вторую мать, моего второго отца, моих братьев! Он предал жен моих друзей нечистым, гнусным ласкам своих солдат! Он ограбил и превратил в пепел дом моей жены!.. Господа де Бомон и Ла Фретт! В ожидании того, что я убью вашего отца, как уже умертвил его побочного сына, Сент-Эгрева, и его наперсника, Ла Коша, я теперь убью вас, убью на глазах ваших сестер, обесчещенных мною… Ваших сестер, мадемуазелей Жанны и Екатерины де Бомон.

С этими словами он резко отдернул занавески… Крик ярости и бешенства братьев покрыл восклицания исступленного восторга остальной компании: на кровати, обтянутой черным атласом, лежали нагие, абсолютно нагие, погруженные в летаргический сон, Екатерина и Жанна де Бомон.

Их самые сокровенные прелести – восхитительные прелести, достойные целомудренного обожания какого-либо возлюбленного, – были без малейшего покрова выставлены на сластолюбивое рассмотрение сорока распутников!

– Какая низость! Какая гнусность! – вскричали гости, бросаясь к кровати.

Будем справедливы: супруг Бланш и сам не сдержал возгласа мучительного изумления, обнаружив этих двух девушек преданными всеобщему созерцанию. Идея этого унижения принадлежала не ему, а Луиджи Альбрицци. Между Филиппом и Луиджи существовала договоренность, что взором присутствующих на ужине сеньоров предстанут спящие Жанна и Екатерина де Бомон – всего лишь спящие, но никак не лишенные всей одежды.

Именно Луиджи, нарушив заранее согласованный план, тайно приказал двум женщинам, перевезшим девушек из дома на улице Святого Стефана Греческого в особняк д’Аджасета, привести последних в подобное состояние.

Будем, опять же, справедливы: в то время как Рэймон де Бомон – уже протрезвевший к этой минуте – и Людовик Ла Фретт – который и не был пьян – бросились задергивать занавески над картиной, от которой их лица залились румянцем, по рядам присутствующих, с любопытством взиравших на это завораживающее, но печальное зрелище, прокатился ропот облегчения.

Чувство жалости возобладало в них над ощущением похотливости. В душе оправдывая месть Филиппа де Гастина по отношению к дочерям и сыновьям барона дез Адре, все до единого сеньоры мысленно проклинали графа за то, что для осуществления этой мести он использовал средства, отвергаемые моралью и нравственностью.

Тем временем, укрыв сестер, Людовик Ла Фретт и Рэймон де Бомон бросились, со шпагами наперевес, на неподвижного Филиппа де Гастина и, вероятно, убили бы его в приступе ярости, если бы, по знаку маркиза Альбрицци, братьев не удержали вооруженные люди.

Они побагровели.

– Подлец отказывает нам в удовлетворении?

Эта апострофа, похоже, привела Филиппа де Гастина в чувство.

– Нет, господа! – ответил Филипп хладнокровно. – Я не откажусь убить вас – после того как уже унизил. Вы назвали меня подлецом? Как же тогда вы назовете вашего отца, который и принудил меня своими поступками к подобным жестокостям?.. Да и слишком ли я жесток?.. Тут только две обесчещенные женщины, тогда как в замке Ла Мюр, по милости вашего отца их было больше!.. Я намерен вас убить, как убил уже двух заместителей вашего мерзавца-отца, однако дам вам возможность защищаться… Вас только двое, но сколько благородных и отважных сеньоров оставил ваш отец там, под пеплом сгоревшего дотла замка Ла Мюр?.. Благородных и отважных сеньоров, которым он даже не дал возможности умереть как настоящим солдатам? Я обращаюсь если и не к вам, то ко всем присутствующим здесь господам: разве не справедлива моя месть, сколь бы ни была она ужасна?

Никто не посмел ответить: «Нет!» Но никто не нашел в себе силы и сказать: «Да!» Все довольствовались лишь легким наклоном головы.

– Что ж, будь по-вашему, господин граф де Гастин! – промолвил Людовик Ла Фретт. – Проклятые сыновья всеми презираемого отца, мы готовы отдать вам нашей кровью долг нашего отца… Но неужели вам мало нашей смерти? Зачем вам понадобилось нападать на наших невинных сестер?

– Моя жена тоже была невинна, но ваш отец отдал ее своим разбойникам… вследствие чего она и лишила себя жизни.

– Ну, так убивайте же меня скорее, сударь! Я не стану защищаться… Мне давно уже опостылела такая жизнь!

При этих словах Людовик Ла Фретт смело направился к Филиппу.

Рэймон де Бомон остановил его.

– Позвольте, Людовик, как старшему мне первому принадлежит право сразиться.

– Вы правы, брат! – согласился Ла Фретт, отступая.

– И, – продолжал Рэймон, – что бы там ни думал господин граф де Гастин, я намерен доказать ему, что одного из Бомонов убить не так просто, как оскорблять женщин…

На губах Филиппа заиграла меланхоличная улыбка.

– Увы, господа, – отвечал он, – я отнюдь не бахвалился, когда говорил, что убью вас. – Дело в том, что я уверен в этом. Дело в том, что я просто обязан вас убить, чтобы иметь потом возможность сказать вашему отцу: «У вас нет больше сыновей!»

На глазах толпы дворян, глазах, еще недавно блестевших от выпивки и веселья, а теперь серьезных, печальных, началась страшная битва, которой никто не осмелился помешать.

Рэймон нападал, Филипп лишь защищался со всем свойственным ему хладнокровием, однако уже через несколько минут, пораженный в самое сердце, старший сын барона дез Адре замертво упал на пол.

Ла Фретт опустился перед ним на колени, поцеловал в лоб, встал и промолвил:

– Моя очередь!

– Граф де Гастин! – не удержался маршал де Таванн. – Может, достаточно одной жертвы?

Филипп молчал, но Людовик Ла Фретт, обведя присутствующих высокомерных взглядом, ответил:

– Полноте! Кто здесь посмеет помешать мне умереть, когда я сам этого желаю?

И он ринулся на своего врага, но уже через минуту тоже упал замертво, заколотый в грудь. На сей раз среди собравшихся пронесся невольный ропот осуждения.

Филипп, бледный, но спокойный, повернулся к гостям:

– Господа, я отомстил за тех, кого любил, отомстил, потому что считал себя обязанным сделать это. Если кто-то из вас находит мою месть недостойной, пусть выскажет мне это откровенно – я за ответом не постою!

– А я, – промолвил Луиджи Альбрицци, становясь на сторону друга, – готов быть секундантом господина графа Филиппа де Гастина.

Глухой гул, вырвавшийся из десятков грудей, был ответом на эту провокацию. Несколько секунд казалось, что из самолюбия парочка-тройка гостей поднимут таким образом брошенную им перчатку.

Но господин де Таванн поднялся на ноги и, одним жестом успокоив зарождающееся возбуждение, сказал:

– Господа, как мы только что сами признали, право на стороне господина графа де Гастина. Его ударили – он ответил. Пусть мы и не согласны с тем, как был вынесен приговор, давайте будем все же уважать право!

С этими словами маршал поклонился маркизу Альбрицци и Филиппу де Гастину и направился к выходу; за ним, с хмурыми лицами, но со шляпой в руке, последовали остальные.


Глава II. Как Екатерина и Жанна де Бомон помолились одна о другой, и правильно сделали | Последние из Валуа | Глава IV. Как Тофана, очутившись на краю пропасти, вдруг вновь стала просто женщиной… то есть матерью