home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава I. О свадьбе, где говорят о змее, тигре и сове

В четверг, 17 мая 1571 года, в замке Ла Мюр, в десяти льё от Гренобля, что в Дофине, был большой пир. Барон Робер де Ла Мюр выдавал свою дочь Бланш за графа Филиппа де Гастина.

До чего ж прелестная то была пара: двадцатипятилетний Филипп – хорош собой, честен и отважен; восемнадцатилетняя Бланш – красива, добра и любезна. А как они были влюблены друг в друга!

Десять лет назад их отцы, старые и отважные капитаны королей Франциска I и Генриха II, во имя вечной дружбы решили обручить своих детей. Но, увы, один из стариков – граф Сигизмунд де Гастин, – так и не дождавшись сего счастливого дня, переселился в лучший мир в 1566 году. Старый граф последовал за своей обожаемой супругой Элеонорой, потерю которой так и не смог перенести.

В этот вечер Филипп де Гастин еще острее почувствовал боль утраты своих дорогих родителей, которых он хотел бы поблагодарить за уготованное ему счастье. Юноша вдруг сделался печальным и на его глазах выступили слезы. Ведь он – сирота.

Впрочем, разве барон де Ла Мюр, его супруга Шарлотта, наконец, братья его избранницы, Этьен и Поль, не могли заменить ему родных? Филипп старался казаться веселым, но сердце его время от времени щемило какое-то тяжелое, непонятное чувство. Разум отрицает предчувствия, но и в его отрицании бывает не меньше погрешностей, чем в доказательствах.

Дальнейшие события покажут, что Филипп де Гастин не ошибался, когда под лазурью чистого неба инстинктивно уловил приближающуюся бурю.

Пир проходил в большой парадной зале. Гости – а их собралось человек шестьдесят – по большей части были родственниками хозяев замка, проехавшими ради такого случая десять, двадцать, а то и тридцать льё.

И, дабы оказать честь барону и баронессе, все – и дамы, и господа – явились на свадьбу в лучших своих нарядах и украшениях. Повсюду виднелись бархат и шелк; алмазы, рубины, изумруды, драгоценные камни всех видов сверкали на корсажах и головных уборах. Двадцать лакеев и столько же пажей, под руководством мажордома, мэтра Клода Тиру, старого слуги барона, разносили кушанья и вино.

Все ели и пили тогда от души – в этом я вам ручаюсь! Не в обиду сегодняшним балам-фуршетам будет сказано, но наши предки держались за столом куда более браво! Куски говядины, баранины, птица, рыба, пирожные исчезали, как по волшебству, и тотчас же заменялись другими, которым предстояло исчезнуть не менее быстро. Громадный стол, за которым легко могло бы поместиться и двести человек, был уставлен старинным серебром и хрусталем; посередине возвышалось великолепное чучело павы – необходимая принадлежность всех брачных пиров.


Пробило семь часов вечера, а начатый в полдень – сразу же после брачной церемонии в часовне – пир, казалось, еще и не начинался – с таким аппетитом штурмовали столы гости. Дважды уже, украдкой покидая свое место, Филипп де Гастин подбегал к своей супруге, Бланш, чтобы шепнуть ей три слова. Три слова – полагаю, не нужно быть колдуном, чтобы догадаться, что это были за слова, на которые Бланш, еще более тихо, отвечала тремя такими же. До чего ж восхитителен язык любви, когда, не опасаясь обвинений в однообразии, и напротив, чтобы понравиться собеседнику, вам достаточно лишь повторить его же слова!

Итак, пробило семь, когда, встреченный ворчанием дюжины собак, фамильярно разделявших всеобщее веселье, в зал вошел капитан стражи Гийом Барре.

Прикрикнув на псов, барон де Ла Мюр обратился к капитану:

– В чем дело, Барре? Быть может, вам и вашим людям недостает вина?

Капитан весело покрутил усы.

– Нет, монсеньор, мы ни в чем не нуждаемся. О, господин Клод Тиру не поскупился для нас ни на вино, ни на закуску!

– В таком случае он только исполнил мое приказание: этот день должен быть праздником для всех!

– Но вот почему, монсеньор, я осмелился вас побеспокоить: сюда прибыла одна путешественница, в сопровождении своего оруженосца и, ссылаясь на усталость от дороги, просит вашего гостеприимства.

– Моего гостеприимства!.. Приведи ее сюда сию же минуту, Барре, сию же минуту. В день свадьбы дочери я не желаю никому отказывать в месте за столом! Иди! Впрочем… Этьен, Поль!

Оба сына барона, двадцатилетний Этьен и Поль, бывший годом моложе, вскочили со своих мест.

– Мы поняли вас, отец, – сказал Этьен, – вы желаете, чтобы мы сами привели эту даму?

– Да.

Этьен и Поль удалились в сопровождении капитана стражи, но спустя несколько минут вернулись, ведя под руки даму, просившую гостеприимства господина де Ла Мюра.

То была женщина лет сорока, с чрезвычайно бледным лицом, но еще весьма привлекательная. Одета она была в дорожный костюм темного цвета. На почтительном расстоянии от дамы следовал ее оруженосец.

При появлении незнакомки барон де Ла Мюр встал. Его примеру последовали и гости. Женщина решительно подошла прямо к хозяину замка.

– Простите меня, господин барон, – начала она, – за то, что я осмелилась явиться сюда в такой день… без приглашения; но у себя на родине я много слышала о вашей любезности и была уверена, что вы не откажете мне в просьбе провести несколько часов под вашим кровом. Я графиня Гвидичелли из Венеции, где мы встречались с вами лет тринадцать тому назад. Не припоминаете?

При слове «Венеция» господин де Ла Мюр вздрогнул.

– Все верно, сударыня, – ответил он, – я действительно был в Венеции в 1558 году, будучи посланным королем Генрихом II с частной миссией к дожу Лорану Приули, но…

– Но вы не помните, господин барон, ни моего лица, ни моего имени? Однако я часто беседовала с вами у маркиза Тревизани, супруга которого была одной из моих ближайших приятельниц.

– У маркиза Тревизани? Да, да… славный человек этот маркиз Тревизани… А! Сударыня, теперь я припоминаю, что действительно встречался с вами… вы ведь – простите за откровенность – из тех женщин, увидев которых лишь раз, уже не забудешь… Но… вы, вероятно, тоже помните, какое ужасное горе постигло меня в Венеции? Такое горе, которого я не в силах забыть… Мой бедный Конрад де Верль!

Под влиянием какого-то страшного воспоминания господин де Ла Мюр вдруг словно оцепенел.

– Отец! – прошептала ему на ухо Бланш.

– Да, ты права, доченька! – промолвил барон, беря себя в руки. – И о чем я только думаю! Сегодня я не должен печалиться. Не угодно ли вам присесть, госпожа графиня; вы здесь у себя! Клод Тиру! Вина, мой друг, вина!.. Пью за ваше здоровье, сударыня!

Графиня, усаженная по правую руку от барона, легонько чокнулась кубком с кубком хозяина замка. По знаку Бланш Альбер Брион, ее паж, подал иностранке кушанье. Веселье, прерванное на несколько минут прибытием графини, возобновилось; один лишь господин де Ла Мюр, казалось, все еще преследовал некую мрачную мысль. Он снова обратился к графине:

– Позвольте задать вам один вопрос, сударыня. Хотя я, во имя настоящего торжества, и не желал бы возвращаться к такой грустной теме, но тем не менее не могу удержаться от просьбы сообщить мне кое-что… Это для вас едва ли будет особенно трудно, так как вы едете из Венеции.

Графиня кивнула в знак согласия.

– Я к вашим услугам, господин барон, – ответила она, – и очень рада, если могу чем-либо быть вам полезной.

– Ну-с! Раз уж вы посещали дворец маркиза Тревизани в то самое время, когда я был одним из его постоянных застольных товарищей… вместе с моим двоюродным братом, Конрадом де Верлем, – вы, случаем, не помните, как внезапно и ужасно у него была отнята жизнь?.. О, как вам не помнить! Вся Венеция была взбудоражена тогда этим гнусным преступлением… Он вечером ушел от меня таким веселым, а утром его нашли мертвым в постели, отравленным, как поговаривали, чудовищем в женском образе, Еленой Тофаной, которую он имел несчастье любить.

– И покинуть… Да, я помню, господин барон, что смерть шевалье де Верля приписывали Елене Тофане. Но ведь ничто не доказывает справедливости подобного обвинения: кроме Тофаны в Венеции найдется немало женщин, способных отомстить оставившему их любовнику.

– О, полноте, госпожа графиня! Вы несправедливы к венецианкам!.. К тому же разве вся жизнь этой мерзкой женщины не свидетельствует против нее? Разве не известно, что она с детства выбрала себе ремесло убийцы? Вряд ли тот, кто убивает за золото, побоится убить во имя мести.

Графиня не ответила.

– Скажу вам прямо, – продолжал господин де Ла Мюр, – что если б я где-либо встретил эту змею в человеческом обличье, то беспощадно раздавил бы ее… Да, кстати, вот о чем я хотел спросить вас: она, вероятно, получила достойное возмездие за свои возмутительные деяния – умерла в страшных мучениях на костре?

Графиня бесстрастно подняла голову.

– Очень досадно, господин барон, что я не могу удовлетворительно ответить на ваш вопрос, – сказала она, – я положительно не интересовалась судьбой этой женщины и потому не знаю, что с ней сталось… Возможно, мой оруженосец более информирован. Орио!

На зов явился спутник итальянки.

– Орио, – молвила графиня, пристально глядя на него, – господин барон де Ла Мюр интересуется, что стало с женщиной, известной в Италии под именем Великой Отравительницы. Я этого не знаю; может быть, знаешь ты?

Едва заметная улыбка скользнула по губам Орио.

– Елена Тофана мертва, убита, вот уже, наверное, лет пять как, – ответил он.

– Убита! – воскликнул барон.

– Вы удовлетворены, сударь? – спросила графиня.

– Да, сударыня, вполне!.. Убийством этой змеи отомщен Конрад де Верль! Небо справедливо, и я приношу ему за это свое благодарение!

Из-под длинных полуопущенных ресниц графиня метнула странный взгляд на человека, который так обрадовался смерти.

К ним уже подходили Филипп и Бланш.

Обеспокоенная серьезным выражением, которое приобрело лицо барона с самого начала его разговора с иностранкой, Бланш пожелала направить беседу в другое русло, для чего и привлекла на помощь Филиппа.

– Отец, – промолвила девушка, – мы с Филиппом, от нашего имени и от имени гостей, просим вас распорядиться зажечь канделябры. Уже темнеет…

– О, маленькая кокетка! Ты непременно хочешь, чтобы все тобой любовались, – воскликнул барон. – Мажордом, свету скорее! Приказывает графиня де Гастин!

Бланш покраснела, услышав, что ее назвали по имени, присвоенному ей лишь несколько часов тому назад. Графиня Гвидичелли посмотрела на новобрачных с каким-то особенным любопытством; преимущественно же ее внимание привлекал Филипп.

– Они оба так красивы, не правда ли, сударыня? – промолвил в порыве отеческой гордости барон де Ла Мюр.

– Очень красивы! – ответила итальянка.

По распоряжению Клода Тиру, мажордома, мигом были принесены десять канделябров, каждый с сотней восковых свечей, и расставлены на столы, на некотором расстоянии друг от друга.

Нечто странное случилось в эту минуту, чего никто, однако, не заметил, да и едва ли мог заметить: Клод Тиру направился к единственному окну парадного зала и простоял у него, опираясь на балкон, пару минут; он был бледен – почти столь же сильно, как и графиня Гвидичелли, – и дрожащие губы его бормотали, словно сами того не желая, слова, которых никто не мог слышать, – никто и не услышал.

И слова эти были не менее странные.

– Иуда, Иуда, настал час твоего гнусного деяния!.. – шептал мажордом. – Ты продал своего господина, Иуда! Пришло время выдать его!


Девять часов. Пир по случаю свадьбы Филиппа де Гастина и Бланш де Ла Мюр в самом разгаре. Никто уже не ест, но все продолжают пить, и под воздействием крепких паров руссильонских и бургундских вин в головах начинается легкое помутнение. Забывая о законах этикета, большинство дам под председательством баронессы де Ла Мюр и ее дочери собираются у верхнего края стола и болтают о моде и нарядах.

Мужчины рассуждают большей частью о сражениях, охоте, оружии, собаках и лошадях.

Графиня Гвидичелли держится среди мужчин. Она разговаривает с господином бароном де Ла Мюром, его сыновьями и Филиппом де Гастином, которому скорее хотелось бы сидеть возле своей обожаемой Бланш, нежели занимать ничуть не интересующую его путешественницу.

Графиня рассказывала, что она едет в Гренобль проститься со своим мужем, живущим там, а затем отправится к французскому двору, как вдруг барон де Ла Мюр обратился к одному весьма молодому человеку, сидевшему поодаль и с жаром о чем-то рассуждавшему.

– Виноват, Шатене, – сказал господин де Ла Мюр, – но я считаю своей обязанностью напомнить вам наше условие: не упоминать сегодня об известной вам персоне.

– Я вполне сознаю свою вину, барон, но прошу вас принять к сведению, что виконт де Лёз первый завел разговор о…

– О, такому солидному человеку, как виконт де Лёз, не следовало подавать столь дурной пример, – проговорил господин де Ла Мюр.

– Искренне каюсь, – сказал виконт де Лёз, – однако же персона, о которой идет речь, имеет касательство к такому множеству самых разнородных происшествий, что чрезвычайно трудно избегнуть…

– Держать данное слово никогда не должно быть трудно, – во второй раз перебил господин де Ла Мюр.

Наступила полнейшая тишина, ясно свидетельствовавшая, что все согласны со словами барона.

На лице графини Гвидичелли отразилось недоумение, что не ускользнуло от внимания хозяина замка.

– Сударыня, – обратился он к ней, – вы, конечно, спрашиваете себя, кто тот человек, имя которого мы условились не произносить, дабы не испортить этот радостный вечер? Я готов удовлетворить ваше справедливое любопытство, тем более что этим, раз уж вы едете в Гренобль, быть может, еще и предостерегу вас от доверия к этой персоне, на тот случай, если вам доведется с нею встретиться… Мы только что говорили о дьявольском создании, которое долгие годы сеяло траур на большей части территории Италии – Елене Тофане. Увы, сударыня, от преступлений настрадалась не только ваша страна, но и наши края. И если Венецию, Флоренцию, Неаполь, Геную опустошала змея в человеческом обличье, то жителей Лиона, Гренобля, Вьенна, Валанса… да всего Грезиводана[1]… истреблял тигр. А зовут этого тигра… О, возможно, его имя вам знакомо – мерзость всегда имеет печальную известность, – так вот, речь идет о бароне дез Адре, прозванном за свою кровожадность тигром… о вероотступнике, клятвопреступнике дез Адре, убивавшем католиков, как собак, а затем и гугенотов, тех самых, которых еще за день до того он называл братьями! И он осмелился простирать к нам свои святотатственные руки, обагренные нашей же кровью. Общее презрение было ему ответом… О, если бы герцог Анжуйский не просил меня сдержать мой гнев, этот бандит дорого заплатил бы за дерзость – протянуть мне руку! Вот почему, сударыня, между моими гостями, моими друзьями – настоящими друзьями – и мной было условлено не произносить на этом празднике имени барона дез Адре… Пусть он, укрывшись, словно дикий зверь в своем логове, в четырех стенах замка Ла Фретт, спокойно переваривает ту кровь, которой он напился… Раз уж король так захотел – пусть так и будет. Но я не желаю, чтобы честные дворяне даже вспоминали об этом негодяе, пусть и для того лишь, чтобы наслать на него проклятия! Его имя столь отвратительно, что оно оскверняет те уста, которые его произносят, те уши, которые его слышат… Я сказал достаточно для того, чтобы вы могли понять, почему мы относимся к его имени с презрением. Да хранит вас Бог от когтей этого тигра!.. Ну, а теперь выпьем же, дамы и господа!

Во время объяснения господина де Ла Мюра дамы подошли к кавалерам и, по его приглашению, все взялись за кубки…

Но бутылки оказались пустыми.

– Это еще что означает? – весело воскликнул барон. – Уж не вздумал ли ты, Клод Тиру, мой старый товарищ, оставить нас без вина?

Клод Тиру не ответил по весьма простой причине: он удалился из залы во время разговора хозяина с графиней Гвидичелли.

– Мой славный мажордом, должно быть, в погребе. Ален, Жерве, ступайте к нему и помогите принести побольше вина.

Двое слуг бросились к двери парадного зала, но тотчас же вернулись назад со словами:

– Монсеньор, дверь заперта снаружи – отпереть ее нет никакой возможности!

В это мгновение по залу пронесся жалобный крик совы, которая, будучи привлеченной ярким светом, влетела в окно и села на одно из украшений потолка, тараща свои большие круглые глаза на благородных дам и господ.


Об авторе | Последние из Валуа | Глава II. Которая доказывает, что иногда отцу бывает полезно иметь нескольких сыновей