home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава IX. Где Великая Отравительница плачет, а королева бледнеет

После встречи в Лувре с королевой-матерью Тофана вернулась в дом Рене-флорентийца в прекрасном расположении духа: госпожа Екатерина не только торжественно поклялась вернуть ей послезавтра утром сыновей, но и пообещала выделить многочисленный эскорт, который сопроводил бы графиню Гвидичелли и двух пажей так далеко, как бы та пожелала.

Через сорок восемь часов – даже раньше, так как Тофана рассчитывала отправиться в путь на рассвете – она сможет воссоединиться с детьми! Воссоединиться навсегда! О, она никогда больше с ними не расстанется – ни на день, ни час, ни на минуту! Вот только как объяснить им столь поспешный отъезд из Парижа, из Лувра, в обществе женщины, которую они совсем не знают? Ну… сначала придется сказать им, что она – подруга графа Лоренцано, вынужденного по той или иной причине оставить столицу, графа, к которому она их и везет.

Потом… потом, по прошествии нескольких дней, когда они начнут к ней привыкать, когда полюбят ее – а она будет так добра, так ласкова с ними, что они быстро ее полюбят! – что ж, вот тогда-то она им и скажет: «Я ваша мать».

Как долго она была лишена этой невыразимой радости! Но теперь, раз уж, несмотря на все приятые ею меры предосторожности, враги узнали секрет уз, связывающих ее с Марио и Паоло, есть ли смысл скрывать эту тайну от ее сыновей?

«Они узнают все, – думала Тофана, – все, что должны знать! В их возрасте мало беспокоишься о прошлом перед лицом благоприятного настоящего и будущего! Они, конечно, спросят, где их отец, и я отвечу, что их отец умер… недавно, в другой стране, куда я за ним последовала. Придумаю какую-нибудь душещипательную историю по этому поводу, и они мне поверят. Потом я сообщу им, что они богаты, что они богаче, чем сыновья короля! И в этом я им не солгу. Эскорт сопроводит нас до Голландии – в Италию возвращаться как-то не хочется, там слишком опасно. К тому же три четверти моего состояния хранятся на депозите у одного из амстердамских банкиров… Несколько месяцев мы проведем в Амстердаме, затем, когда Марио и Паоло надоест эта страна, мы ее покинем; уедем, куда они пожелают – в Германию, в Англию, в Испанию… Точно: в Испанию! Говорят, небо Испании столь же прекрасно, как и небо Италии; моим сыновьям будет там хорошо!..»

«Моим сыновьям!» Елена Тофана аж просияла, мысленно произнеся эти два слова. При мысли о том, что вскоре она сможет громко, без стеснения, ничего не боясь, говорить это вслух, сердце ее забилось от живой и восхитительной радости. Она уже забыла обо всем, что не имело отношения к ее сыновьям и радостям будущей жизни среди них. Ее любовь к Карло Базаччо, или скорее Филиппу де Гастину, уже угасла, совершенно угасла в ее душе. Она уже не была любовницей – она стала матерью. Любовница, отравительница, преступница – все это стерлось перед матерью.

Но Луиджи Альбрицци, который всегда и везде знает все, что имеет к ней хоть малейшее отношение, Луиджи Альбрицци, объявивший ей непримиримую войну, оставит ли он ее в покое? Не проведал ли он уже о ее планах бежать вместе с сыновьями? Болезненное содрогание пробежало по членам Тофаны, когда она задала себе этот вопрос.

Но, как говорят, и мы это повторяем: человек легко готов поверить в то, на что надеется.

– Нет, – отвечала себе Великая Отравительница, – нет, Луиджи Альбрицци никак не мог прознать про мой последний разговор с госпожой Екатериной. Этот разговор прошел без свидетелей, без единого свидетеля. Даже если у маркиза есть в Лувре шпионы, на сей раз им нечего будет ему доложить, так что и воспрепятствовать Альбрицци мне ни в чем не сможет.

Наполненный для Тофаны надеждами и радостными проектами, день, что последовал за визитом в Лувр, прошел очень быстро. Вечером она задумалась о приготовлениях к отъезду.

Ах! В этот момент она горько пожалела о том, что рядом с ней нет ее дорогого Орио, верного и находчивого оруженосца! Будь Орио жив, с ним во главе обещанного королевой-матерью эскорта Тофане и вовсе нечего было бы опасаться в предстоящей поездке! На следующий день ей предстояло сообщить Екатерине, в записке, переданной через Пациано, место, в котором она намеревалась воссоединиться с Марио и Паоло.

Проснулась Тофана уже довольно-таки поздно, часов в десять. Погода стояла чудесная; солнечные лучи, пробиваясь сквозь стекла окна ее спальни, играли на ее кровати. Она встала, чему-то загадочно улыбаясь, неспешно оделась, вызвала Жакоба, доверенного слугу Рене, и приказала ему попросить хозяина подняться к ней.

Не намереваясь вводить Рене в курс своих планов, она, однако же, желала с ним посоветоваться. Рене не заставил себя долго ждать. Когда он вошел, колокол монастыря Сент-Оноре пробил одиннадцать.

Великая Отравительница сидела, делая вид, что внимательно разглядывает золотой перстень, украшенный чудесным восточным аметистом, – камнем, встречавшимся в то время в Европе достаточно редко и потому пользовавшимся спросом.

– А, вот и вы, мэтр Рене, – сказала она. – Я хотела кое о чем у вас спросить. Но прежде – каково ваше мнение относительно этого перстня? Он весьма красив, вы не находите?

Рене зажал украшение, которое ему протянула Тофана, между указательным и большим пальцами, несколько секунд с видом знатока его рассматривал, а затем изрек:

– Он восхитителен!

– Прекрасно! Однако же, сколь восхитительным бы ни был этот перстень, мне он не нравится, так как напоминает об одном досадном эпизоде моей жизни… Вы меня очень обяжете, если примете его от меня в дар. Возможно, через пару дней мне придется уехать из Парижа, так что мне будет приятно, покидая вас, оставить его вам в знак моей благодарности за ваше гостеприимство.

Рене поклонился и без дальнейших церемоний сунул перстень в карман, сказав:

– Предложенное мною вам гостеприимство, дорогая госпожа, мне было авансом и крайне щедро проплачено королевой-матерью; сейчас вы – не менее великодушно – соизволили заплатить за него еще раз. Что ж: я принимаю ваш подарок! Каких именно сведений вы от меня ждете? Чего-нибудь, как-то связанного с вашим отъездом, полагаю?

– Да. Я не знаю Париж, так что не могли бы подсказать мне какое-нибудь уединенное место, где я могла бы, не привлекая к себе лишнего внимания, встретиться… с кое-какими персонами, которые будут сопровождать меня в моем путешествии?

– Гм… То есть что это будет за место, не так уж и важно, главное, чтобы там было немноголюдно, я верно вас понял?

– Абсолютно верно!

– Что ж, неподалеку от Университета есть такие Сен-Жерменские ворота; мне кажется, это место вполне вам подойдет. Предместье Сен-Жермен, пусть там и началась уже перестройка, все еще полно заброшенных хибар и лачуг, стоящих по соседству с полями, – три четверти дня там совершенно пустынно.

– Замечательно! А далеко отсюда до Сен-Жерменских ворот?

– С час пешком; с полчаса – верхом.

– Я бы не хотела ехать туда верхом.

– Я достану вам паланкин. Когда вы намереваетесь уехать?

– Может быть, завтра. Повторю: может быть – я еще не определилась. Как только решу, скажу вам.

– Хорошо.

– А пока я была бы вам очень признательна, мэтр, если бы позволили Жакобу отнести в Лувр написанную мною записку.

– Жакоб всегда к вашим услугам, госпожа. Он вам нужен уже сейчас?

– Нет, минут через пять, я ее еще не написала.

– Хорошо… Да, и маленькое замечание, если позволите. Если ваша записка предназначена госпоже Екатерине, то должен вас предупредить, что госпожа Екатерина сейчас на охоте, в Медонском лесу, куда она отправилась с его величеством королем.

Тофана едва заметно нахмурилась. Сколь бы невинным оно ни было, замечание Рене ей не понравилось, – она сочла его непрямой попыткой флорентийца влезть в то, что его не касалось.

– Мне известно, что госпожа Екатерина – на охоте в Медоне, – ответила она сухо, – но это не воспрещает мне писать в Лувр. Пришлите Жакоба, если не трудно.

– Сию же минуту.

Парфюмер после смиренного поклона – поклона человека, который просит извинить его за нетактичность, направился к двери.

Его пальцы уже легли на дверную ручку, когда дверь вдруг резко распахнулась снаружи, и в комнату ворвался тот самый слуга, которого просила Тофана.

– В чем дело? – в один голос вопросили Рене и Тофана, изумленные этим внезапным появлением.

– Записка от синьора Пациано к госпоже графине Гвидичелли, – ответил Жакоб, протягивая Великой Отравительнице запечатанный конверт.

Та побледнела. По лицу ее пробежало предчувствие чего-то дурного.

– Что бы это значило? – пробормотала она.

Разломив печать, она прочла:

«Госпожа графиня, по получении этого послания поспешите не медля ни минуты в Лувр.

Пациано. P.S. Я выслал за вами прогулочные носилки королевы».

– Что бы это значило? – повторила Тофана, проходясь вокруг себя отсутствующим взглядом.

Мэтр Рене, а вместе с ним – и Жакоб, уже, из приличия, удалились.

– Что бы это значило? – машинально, в третий раз, пробормотала Великая Отравительница. – Что может иметь ко мне такого срочного Пациано в отсутствие его хозяйки? О, что бы то ни было…

Произнеся эти слова, Тофана накинула на плечи плащ с капюшоном, скрыла лицо под маской и стремительно сбежала по лестнице, что оканчивалась у аллеи, ведущей к улице. Паланкин ждал у ворот. Она забралась внутрь, и носильщики тронулись в путь.

Пусть и крайне обеспокоенная, Тофана даже не подозревала, сколь ужасное потрясение ждет ее в Лувре. Она предвидела печаль, но не несчастье. Возможно, госпожа Екатерина передумала и уже не намерена возвращать ей сыновей. И потому, дабы избежать упреков, приказала своему доверенному слуге сообщить об этом Тофане в ее, королевы, отсутствие. Но нет! Это невозможно! Госпожа Екатерина поклялась, а когда королевы дают слово, они его держат. О! Особенно такая королева, как Екатерина Медичи!

– Если она, эта женщина, пожелает оставить Марио и Паоло при себе, – бурчала Тофана, – я ее убью, какой бы могущественной она ни была! Убью, как собаку! – И несчастная продолжала, вытирая сбегавшую по щеке слезу: – Хотя что мне даст ее убийство? Разве я верну себе детей?.. Напротив! Я буду вынуждена прятаться, бежать… без них! И больше никогда, никогда не смогу к ним приблизиться!.. О, этот Лоренцано, столь глупо подставившийся под удар Луиджи Альбрицци! С ним, через него, я бы добилась от королевы… Полно, полно, я безумна, архибезумна, чтобы так волноваться! Вероятно, речь идет о каком-то сообщении… важном, но не касающемся Марио и Паоло. Возможно, госпожа Екатерина действительно передумала, но лишь относительно того, каким именно способом избавиться от адмирала де Колиньи. Ей просто нужен другой яд взамен того, что я ей дала, вот и все!

Пока Тофана предавалась таким размышлениям и комментариям, паланкин быстро перемещался по городу.

Быстро!.. Но не так, как бы ей этого хотелось! Если б могла, она бы, не раздумывая ни секунды, превратила носилки в тучку, гонимую ветром, чтобы та понесла ее еще быстрее.

Наконец, будучи занесенными в Лувр через одно из ворот, выходящих на набережную, носилки остановились в темном коридоре, хорошо Тофане знакомом. В глубине коридора находилась тайная лестница, ведущая в личные покои королевы-матери. Тот самый слуга, что доставил на улицу Сент-Оноре записку Пациано и уже успел вернуться во дворец, помог Тофане выбраться из паланкина.

И, вопреки собственной воле, едва ступив на мощенный плитами пол, Тофана громко вскрикнула, заметив стоявшего на нижних ступенях лестницы Пациано. Лицо пожилого флорентийца, как и всегда, представляло собой холодную и невозмутимую маску, однако же в шаблонной бесстрастности этой маски Тофана заметила – или ей это только почудилось? – некоторое изменение. Пациано выглядел если и не более бледным, то более желтым, чем обычно.

Что вы хотите! Каким бы черствым ни обладает человек сердцем, не может же он совсем не испытывать угрызений совести после того, как помог отправиться на тот свет двум юным красавцам?

– Что случилось? Что вы имеете мне сказать, Пациано? – воскликнула Тофана, бросаясь к нему.

Но, приложив палец к губам, он прошептал:

– Тссс! Извольте проследовать за мной, госпожа графиня.

Тофана задрожала. Держась за перила, чтобы не упасть, двинулась за стариком, который ввел ее в свою комнату и предложил кресло. Она отрицательно покачала головой.

– Говорите скорее, зачем позвали меня?

Пациано молчал.

– Да говорите же! – повторила она, судорожно сжимая его руку. – Королева, вероятно, поручила вам… сообщить мне о… каком-нибудь несчастии… случившемся с… пажами… Марио и Паоло… племянниками графа Лоренцано… к которым я проявляю определенный интерес…

– Потому что они – ваши сыновья, – прервал ее Пациано.

Тофана вздрогнула.

– А!.. Так вам известно…

– Мне известно все, что известно королеве, – подытожил старик. – Вот уже двадцать лет, как у нее нет от меня никаких секретов.

– Ну, хорошо… Да, это правда: Марио и Паоло – мои сыновья… Но что все-таки случилось? Вчера королева мне обещала…

– Вернуть их вам завтра, потому что, по вашим словам, им грозила опасность.

– Именно! И теперь, сегодня, она отказывает мне в том. Что обещала вчера?..

Пациано покачал головой из стороны в сторону.

– Нет, – сказал он, – госпожа Екатерина не имеет к произошедшему несчастью ни малейшего отношения.

– Несчастью!.. – сдавленным голосом повторила Тофана. – Какому… несчастью?

И так как – хотя он и подготовился к этой сцене – Пациано упорно продолжал хранить молчание, Великая Отравительница продолжала, пытаясь загнать в глубь души то неистовое нетерпение, которое бурдило там, словно лава:

– Вот видите, видите, Пациано, ты видишь, я спокойна… насколько это возможно… Но не нужно злоупотреблять моим мужеством… видишь же, как я страдаю… Вот, я присела и готова выслушать тебя спокойно, не перебивая… И заранее, в качестве благодарности за то, что ты послал за мной, зная, что мои сыновья во мне нуждаются… вот, возьми это… и вот это… и это…

Тофана срывала, один за другим, со своих пальцев перстни, перстни столь же ценные, как и тот, который она подарила Рене, и бросала их на стол перед Пациано…

– Ну, теперь, надеюсь, у тебя нет уже больше причин молчать? Ты мне все расскажешь? Все! Один из моих сыновей болен? Опасно болен?

Тот же негативный жест со стороны старого слуги.

– Они оба… быть может, поранились, играя… забавляясь? – вопросила Тофана.

Пациано собирался вновь повторить этот жест, но черты Великой Отравительницы приняли столь грозное и хищное выражение, что старик понял: затягивать с ответом больше не следует.

– Вот что случилось, – начал он наконец. – Ваши сыновья играли в саду и, между прочим, забавлялись разорением птичьих гнезд. Это заметил граф де Солерн и сделал им выговор. Они горько заплакали и пришли сюда, чтобы дождаться королевы-матери, желая пожаловаться ей на главного оруженосца молодой королевы. Я всегда чувствовал особое участие к этим милым детям и старался выказать им его, чем мог… Мне пришло в голову впустить их в кабинет королевы-матери и дать карты, чтобы занять их…

Пациано остановился. Он не привык произносить столь длинные речи.

– Дальше… дальше, Пациано!

– Дальше?.. Гм!.. Впрочем, я напрасно держу вас в неведении, так как… быть может, только вы и в состоянии… спасти их…

– Спасти их! – повторила Великая Отравительница глухим голосом. – Стало быть, им действительно угрожает опасность. Но какая опасность?

– Да… несчастные дети, обычно державшие себя так скромно… на этот раз вздумали… посмотреть, что находится в буфете королевы… а там находилась бутылка вина… приготовленная для… для…

Взрычав, Тофана вскочила и схватила Пациано за горло.

– Заканчивай же… негодяй!.. Ты отравил… моих детей? – выкрикнула она.

– Да нет же… нет же… Вы ошибаетесь, – бормотал старик. – Я ни в чем не виноват… уверяю вас… они сами…

– Где они?.. Где?

– Я же говорю: в кабинете королевы-матери…

– Марио!.. Паоло!.. Дети мои!..

Тофана почти обезумела. Инстинктивно она чувствовала, что именно Пациано погубил ее детей, и жаждала отомстить ему тут же, но вместе с тем ей хотелось скорее удостовериться собственными глазами в их смерти; она боролась между этими двумя желаниями. Наконец материнское чувство взяло верх; оставив старика, она кинулась в кабинет.

Какое ужасное зрелище предстало ее взору!.. На полу лежали трупы ее детей! Она не хотела верить, что все было кончено… Она кидалась то к одному, то к другому, прислушивалась, не бьются ли все еще их сердца… Все было тщетно.

– Они мертвы! Мертвы! – жалобно повторяла Тофана.

Она уже была не в силах плакать; но зато стонала так, как редко может стонать человек. Вдруг она дико расхохоталась.

– А еще говорят, что есть Бог!.. Но разве Он мог бы допустить подобное злодеяние?.. О, горе тем, которые лишили меня моих детей!.. Бога нет!.. Нет никакого небесного правосудия!.. Пациано!.. Презренный Пациано!.. Ты был орудием чудовищ, которые убили моего сына… ты должен умереть… потом я отомщу другим… я вырву твое сердце…

С этими словами она ринулась к двери, но хитрец Пациано запер ее, как только избавился от Тофаны.

Графиня начала барабанить по двери кулаками и звать Пациано. Вид ее был ужасен: в эту минуту она напоминала запертую в клетке львицу. Но вскоре лицо ее приняло самое мягкое, нежное выражение, и она снова опустилась на колена возле тел своих сыновей, целуя и прижимая их к себе.

– О! о! о! – застонала она опять. – У меня нет больше детей… О! о! о!.. Да, черный всадник не напрасно сказал мне: «мы даже можем назвать тебе имена двух персон, которым твое искусство будет стоить жизни»… Вот эти персоны… мои собственные сыновья!.. Разве они не умерли от яда, составленного мною?.. Верх моего искусства, aqua tofana, свел их в могилу!.. Но это слишком жестокое наказание за то зло, которое я делала другим!.. Марио, Паоло, откройте же глаза!.. Не может быть такого, чтобы вы умерли!.. О, неужели вы умерли, так и не сказав мне ни единого ласкового слова?.. Не назвав меня матерью?.. Нет, нет! Я не могу допустить такой мысли!.. Я уверена: сейчас свершится чудо… и вы ответите мне… Но если нет Бога, то не может быть и чудес!.. О, Пациано! Напрасно ты надеешься избежать моей мести!.. Я убью тебя!..

Неистовство ее внезапно было прервано легким шумом; оглянувшись, она увидела перед собой маркиза Луиджи Альбрицци, вошедшего через потайную дверь, не знакомую Тофане.

Лицо его выражало полнейшее спокойствие, спокойствие человека, совесть которого абсолютно чиста. В руках он держал небольшую курильницу, из которой поднимался белесоватый, густой пар, производивший ошеломляющее действие на вдыхавших его, но не лишавший между тем сознания. На груди маркиза висел маленький флакон с каким-то спиртом, предохранявшим его от влияния пара.

Альбрицци медленно приблизился к Великой Отравительнице. Та хотела было броситься на него, но не смогла найти в себе сил даже для того, чтобы подняться.

– Да, это я! – произнес он насмешливо, отвечая на ее преисполненный ненависти взгляд.

Она пыталась заговорить, но и этого оказалась не в состоянии сделать.

– Да, это я, Елена Тофана! – продолжал он. – Ты за горсть золота умертвила мою дорогую сестру, которую я любил больше всего на свете. Дабы отомстить за ее смерть, я убил графа Лоренцано, заставив его мучиться целый месяц… Я же убил и этих детей, в которых заключалось все твое счастье… убил с твоей же помощью… Ха-ха-ха! Екатерина Медичи так доверяла своему Пациано, а он-то и изменял ей на каждом шагу… Именно он заманил сюда твоих детей… именно он дал им отравленного твоим ядом вина… Разумеется, все это он сделал по моей инициативе… Да, Великая Отравительница, каждому воздастся по заслугам его!.. Согласись: ты недостойна вкушать радостей матери!.. Я мог бы убить и тебя, но не хочу: мертвые не страдают; а я желаю, чтобы ты страдала столь же ужасно, сколь ужасно, по твоей милости, страдал я!.. Моя задача окончена; чрез час меня уже не будет в Париже; со мной, разумеется, уедет и граф Филипп де Гастин… Не старайся проследить наш путь: твои усилия будут напрасны… Предупреждаю: если тебе удастся найти нас, ты горько раскаешься в этом… Итак, прощай, Елена Тофана, прощай навсегда!.. И напоследок хочу дать тебе один хороший совет: когда похоронишь своих детей, отправляйся в монастырь и проведи там остаток жизни в посте, молитве и чистосердечном раскаянии. Быть может, Бог простит тебе то, чего не могут простить люди. Если же ты продолжишь свою адскую миссию, то тебе будет худо, Елена Тофана!.. Ты воображаешь, что сегодня испила горькую чашу до дна, но, вероятно, сильно ошибаешься!.. Возможно, Провидение поразит тебя еще сильнее, чем сегодня!.. Что ж, я сказал все, что хотел. Прощай!

Луиджи Альбрицци исчез.

И – последний и странный эффект дурманящего средства – в тот самый момент, как Тофана неимоверным усилием воли повернула голову к уходящему врагу, оба ее виска пронзила боль столь острая, что она уже не смогла ей противостоять: тело ее обмякло, глаза закрылись, и, потеряв сознание, она повалилась на пол, рядом с трупами сыновей.

Тем временем, сразу же по получении записки Пациано, то есть примерно в полпервого дня, Екатерина Медичи покинула Медон ради возвращения в Париж.

Несшие ее носилки мулы были выносливыми; королева приказала мчать во весь опор. В два часа она была уже в Лувре. Ничто не доказывало, чтобы кто-либо знал о том обстоятельстве, вследствие которого она вынуждена была оставить охоту. Слуги и солдаты держались столь же бесстрастно, как и прежде. Пажи преспокойно играли в своем зале.

– Это хорошо, – подумала Екатерина. – Если Тофана серьезно тронулась умом, то Пациано сумел это скрыть.

Она направилась в свой рабочий кабинет.

– Подождите здесь, – сказала она сопровождавшему ее Маларету.

Войдя в комнату, королева-мать невольно вздрогнула, увидев лежащими на полу не только сыновей Тофаны, но и саму графиню.

– Вероятно, она отравилась, чтобы хоть в могиле быть вместе со своими детьми, – заключила она.

Но, приглядевшись к Великой Отравительнице внимательнее, она убедилась, что ошибается.

– Она только в обмороке, – пробормотала Екатерина. – Несколько капель укрепляющего лекарства приведут ее в чувство… Но где же Пациано?.. Что же он не помог ей?.. Должно быть, испугался и убежал в соседнюю комнату… Пациано! Пациано!

Она достала из кармана пузырек с укрепляющим лекарством, разжала Тофане рот и влила несколько капель, и тут ее взгляд упал на стоявшую на столе бутылку испанского вина, приготовленную для адмирала де Колиньи.

«Как могло пажам прийти в голову пить вино… да еще в моем кабинете!.. Кто мог подать им эту мысль?» – недоумевала она.

– Пациано! Пациано! – снова позвала она раздраженным, нетерпеливым тоном.

Но Пациано все не являлся. Тем временем Тофана начала приходить в себя. Екатерина подложила ей под голову бархатную подушку и позвала виконта де Маларета.

Тот прибежал на ее зов.

– Посмотрите, пожалуйста, где мой первый камердинер Пациано.

Лейтенант гвардейцев подошел к той двери, в которую недавно так тщетно стучалась Тофана. Теперь она была уже не заперта, и виконт смог свободно пройти в комнату Пациано. Но не сделал он и трех шагов, как громко вскрикнул.

– Что там? – вопросила Екатерина.

– Извольте сами взглянуть, ваше величество, прошу вас, – ответил лейтенант.

– Но что с вами? Почему вы так побледнели?.. А!..

Взгляд ее упал на труп Пациано; очевидно, тот был убит ударом кинжала в грудь.

– О! И его не пощадили! – воскликнула Екатерина после небольшой паузы, во время которой с ужасом и сожалением смотрела на убитого. – Но кто же убил его? За что?

– Госпожа… – промолвил виконт де Маларет, указывая на листок бумаги, прибитый стилетом к спинке кресла.

– Что это? – воскликнула королева-мать. – Дайте сюда, виконт!

Маларет снял листок и протянул хозяйке, которая прочла следующее:

«Госпожа королева,

Пациано предавал вас. Воспользовавшись его изменой, я предположил, что окажу вам немалую услугу, избавив вас от него, перед моим отъездом из Парижа.

Ваш покорный слуга, маркиз Луиджи Альбрицци. Р.S. Примите к сведению, что адмирал де Колиньи не будет пить сегодня вечером вина за королевским столом».

Тонкие и бледные губы старой королевы еще больше бледнели и истончались по мере того, как она, не произнося ни слова, проговаривала про себя каждое слово, каждую фразу этого дерзкого письма.

Пациано был предателем!.. Предателем, продавшимся маркизу Альбрицци!.. Нужно наказать этого наглеца, так насмехавшегося над ней!

– Маларет, – промолвила она прерывистым голосом, – возьмите двадцать человек солдат… слышите: двадцать… а то и всех сорок, и отправляйтесь с ними немедленно в особняк д’Аджасета, где вы схватите, живыми или мертвыми, двух проживающих там господ: маркиза Альбрицци и шевалье Карло Базаччо. Ступайте, нельзя терять ни минуты!

Виконт де Маларет торопливо удалился, между тем как королева принялась снова перечитывать записку маркиза.

– Неужели, ваше величество, вы думаете, – раздался вдруг голос Тофаны, неслышно приблизившейся к Екатерине, – что господин Маларет застанет маркиза Альбрицци и графа де Гастина на месте?.. Или, по-вашему, они так глупы, что так и сидят в особняке д’Аджасета, ожидая, пока за ними придут?.. Поверьте, госпожа: их уж и след простыл! Вам их не достать.

Екатерина мрачно сдвинула брови; вопреки своей воле, она вынуждена была признать, что Тофана права.

– Но неужели вы не желаете отомстить Альбрицци? – спросила она. – Или забыли уже, что именно он умертвил ваших сыновей, Марио и Паоло! Неужели мы так все и оставим?

Тофана бросила мрачный взгляд на заколотого кинжалом слугу.

– Если бы маркиз Альбрицци не убил его, то это сделала бы я! – проговорила она глухо.

– Но убийство ваших детей… пусть его совершил и Пациано… но ведь действовал-то он, конечно же, по приказу Луиджи Альбрицци… Неужели вы простите маркизу убийство ваших детей?

Глаза Тофаны блеснули странным огнем.

– Я никогда не прощаю… но я могу забыть… я хочу забыть все!

На лице королевы отразилось глубочайшее изумление.

– Вы хотите… вы можете забыть? Вы! – воскликнула она.

– Да. Я побеждена и должна покориться. Не угодно ли будет госпоже королеве приказать, чтобы тела моих сыновей отвезли туда, где я могла бы вдоволь над ними поплакать.

– А когда наплачетесь, что будете делать тогда?

– Выплакав все мои слезы и похоронив их, я, с разрешения вашего величества, уеду из Франции…

– И куда же вы отправитесь?

– В какой-нибудь итальянский монастырь. В Рим… Милан… Неаполь… Туда, где меня примут.

– Гм! Вы говорите искренне, графиня? Вы совершенно отказываетесь от мести?

– Да, госпожа, отказываюсь. С этого дня я всецело посвящу себя молитве.

С этими словами Тофана, пройдя в кабинет, опустилась на колени перед трупами близнецов, на лбу каждого из которых она запечатлела медленный прощальный поцелуй.

Королева-мать, не отводившая от нее взора, пожала плечами, словно говоря: «Да она сошла с ума!.. Уже разучилась ненавидеть!.. Совершенно обезумела!.. Ее детей убили, а она не желает мстить!..»

Тофана между тем, склонившись над Марио и Паоло, или скорее тем, что некогда было Марио и Паоло, нежно шептала близнецам, словно те были живыми:

– Нет-нет!.. Не верьте этому, дети мои!.. Не верьте!.. Я солгала… Я не забыла, не забуду до тех пор, пока в моих жилах течет хоть капля крови!.. Я отомщу, жестоко отомщу. Но пусть никто не знает этого… ведь мне могут помешать!..


Глава VIII. Где Луиджи Альбрицци занимается теми, кого любит | Последние из Валуа | Глава X. Как в 1571 году в Ла Мюре появилась фея, которую все звали Барышней, и об обете, который дала одна женщина, чтобы отправиться в Рим