home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава V. Люди в черном. – Перед отчаянием – страх. – Он смеется!!!

В тот же день, 17 мая 1571 года, примерно в тот же час, когда графиня Гвидичелли, путешествующая со своим оруженосцем Орио, просила гостеприимства в замке, которому вскоре предстояло быть уничтоженным бароном дез Адре, пятеро всадников, ехавших по Итальянской дороге, вступали в небольшую деревушку Сен-Лоран, отстоявшую от Ла Мюра на несколько льё.

Одетые во все черное, они были на вороных конях и – примечательная особенность – имели к тому же черные бархатные полумаски на лицах, которыми издавна пользовались в Италии те, кто желал предаться удовольствиям или каким-либо делам, оставаясь неузнанным, и которые вошли в моду во Франции при Франциске I.

Выглядели они весьма необычно, эти пятеро странников, необычно и зловеще!.. Столь зловеще, что, когда они въехали в вышеназванную деревушку, каждый крестьянин, каждая крестьянка, повстречавшиеся им на пути, спешили отскочить в сторону, бормоча про себя ту или иную молитву.

Еще бы! В те времена даже в Париже многие боялись (и боялись жутко, уверяю вас) дьявола – могло ли быть иначе в провинции?

А, повторимся, вид этих пятерых странников отнюдь не внушал доверия! К тому же, и день уже клонился к закату, а всем известно, что с сумерками, словно летучие мыши, на улицы высыпают всевозможные злодеи…


Пустив лошадей рысью по главной, и единственной, улице Сен-Лорана, пятеро всадников достигли гостиницы – так же единственной в этой деревне – «Серебряный лев».

Перед дверью «Серебряного льва» их ожидал шестой всадник – на таком же коне и в такой же одежде, он так же, как и они, был в маске. Обменявшись парой слов с тем, кто ехал во главе группы – должно быть, начальником, – он почтительно поклонился и умчался по той же дороге, откуда приехали вновь прибывшие.

Начальник обернулся к своим спутникам.

– Пока все идет хорошо. Как думаете, Зигомала и Скарпаньино, не остановиться ли нам здесь на пять минут, чтобы выпить стакан французского вина? – спросил он по-итальянски.

– Будем только рады, синьор Луиджи! – ответили на том же языке вопрошаемые.

Двое остальных – вероятно, слуги, хотя, как мы уже сказали, их одежды ничем не отличались от одеяний хозяев – соскочили с лошадей, чтобы принять поводья из рук синьора Луиджи и господ Зигомалы и Скарпаньино.

Ничто не может лучше смягчить эффект первого впечатления, чем впечатление второе!

При виде первого всадника в маске, остановившегося у их гостиницы, хозяин «Серебряного льва», мэтр Сидуан Дори, и его достопочтенная половина, госпожа Тибо, немного растерялись; теперь же, когда на смену одному путнику пришли пятеро таких же, содержатель постоялого двора и его супруга уже вполне владели собой.

– Вина, и самого лучшего! – прокричал на сей раз по-французски синьор Луиджи, бесцеремонно опустившись на скамью за одним из столов общего зала таверны.

– Сию минуту, господа! – ответил Сидуан Дори и побежал было в погреб, но предводитель людей в черном остановил его.

– Но прежде один вопрос, добрый человек! Далеко ли отсюда до замка Ла Мюр?

– Нет, монсеньор, вовсе нет; не более двух льё.

– А по какой дороге нужно ехать к нему?

– По Гренобльской. Если никуда с нее не станете сворачивать, то слева увидите Шатеньерский лес, проехав через который, окажетесь у самого замка.

– Хорошо! Вот тебе за предоставленную информацию, дружище, а вот и за вино! Не забудь только дать моим людям, которые остались с лошадьми, по кружке вина.

– Да… о, да, монсеньор! Будет исполнено!

Путешественник дал ему два золотых экю; за такую цену Дори готов был принести его людям дюжину кружек и проболтать с их хозяином с дюжину часов.

Но последний уже закончил свой разговор с трактирщиком – теперь ему хотелось расспросить госпожу Тибо.

– Скажите, голубушка, – продолжал он, в то время как та церемонно накрывала стол, за который сели спутники, белой скатертью, – любим ли барон де Ла Мюр окрестными жителями?

– О, очень любим, монсеньор! Его любят столь же сильно, сколь презирают другого.

– Другого? Какого – другого?

– Э! Да барона дез Адре же! Вы никогда не слышали о бароне дез Адре? В таком случае вы, верно, не француз, господин?

– Вы не ошиблись, дорогуша, я действительно не имею счастья быть вашим соотечественником, но это не мешает мне знать барона дез Адре… по слухам… Он, кажется, живет в своем замке Ла Фретт, недалеко от Сен-Марселена?

– Да, господин. Вот уж четырнадцать месяцев, как он живет там совершенно тихо, но отец Фаго говорит, что долго так продолжаться не будет.

– А! А! Кто это – отец Фаго?

– Наш декан, господин; старик, который много чего повидал за те восемьдесят лет, что живет на земле.

– И что же он говорит?

– Что под лежачий камень вода не течет, и что поэтому барон дез Адре, кажущийся теперь спящим, в один прекрасный день проснется, к величайшему ужасу своих соседей, то есть благородных, богатых господ; нам же, людям бедным, бояться его нечего – он редко нас беспокоит, разве только когда ему вздумается похитить одну из наших девушек… Дубы, они завидуют лишь другим дубам – до камышей им никогда нет дела…

Пока госпожа Тибо нравоучительным тоном изрекала эту философскую мысль, из погреба поднялся мэтр Дори.

– Вот как ты тут болтаешь, – сказал он, – не хуже любой сороки! Надеюсь, ты не выражалась дурно о господине дез Адре? Ты ведь знаешь, я терпеть не могу, когда о ком-либо отзываются дурно. Вдруг эти господа – друзья ему…

– Успокойтесь, милый человек, – прервал его синьор Луиджи. – Мы не считаем друзьями разбойников… напротив.

– Черт возьми! Да разве люди, едущие к барону де Ла Мюру, могут быть друзьями господина дез Адре? – воскликнула госпожа Тибо. – Кстати, позвольте полюбопытствовать, господа, вы, верно, приглашены бароном на свадьбу?

– На какую свадьбу?

– Разве вы не знали, что сегодня он выдает свою дочь за графа Филиппа де Гастина, сына давнишних своих друзей?

– Нет, не знал, и мы не приглашены к барону, но тем не менее едем к нему с дружескими намерениями.

– Так вы не видели еще дочь барона, мадемуазель Бланш? Это чудо что за хозяйка!

– Бланш? Это имя новобрачной?

– Да. Такая милая девушка…

– Довольно!

Тон иностранца сделался вдруг повелительным, суровым, и госпожа Тибо умолкла.

Кружки с вином уже стояли на столе; по ту сторону двери уже попивали свое слуги.

– Полноте, сеньор, – промолвил тот, кого Луиджи назвал Скарпаньино, – лучше выпьем за наших друзей, и долой мрачные мысли!

Синьор Луиджи провел рукой по лбу, словно желая отогнать некое тяжкое воспоминание.

– Вы правы, господа! – воскликнул он наконец по-итальянски. – С той минуты как я вступил на французскую землю, я перешел от отчаяния к мщению!.. Глаза мне застилают слезы, а я должен видеть!.. Неважно!.. Хотя… Не пообещай я маркизу Тревизани передать от него привет барону де Ла Мюру, я бы отказался от этого визита… Это имя – Бланш, – которое принадлежит мадемуазель де Ла Мюр… это имя, оно напоминает мне… А! Все в порядке! Тофана уехала в Париж, где ее с нетерпением ожидает королева Екатерина Медичи… Ха-ха! Екатерина Медичи и Елена Тофана заключили союз! Сатана может торжествовать! Великая Отравительница бежала из Италии, где ей было уже небезопасно оставаться, и приехала сюда, где ее примут с распростертыми объятиями и осыплют золотом… О, здесь в ней нуждаются! Но она и не воображает, что за ней, как тень, следит враг, который не успокоится до тех пор, пока не изрубит ее черное сердце на мельчайшие куски… Все в порядке! Выпьем же, Зигомала и Скарпаньино, за успех этого дела, выпьем!

Трое мужчин в черном подняли кружки, тогда как державшиеся немного поодаль и весьма обиженные тем, что им приходится выслушивать чужеземную речь – а разговор путников происходил на итальянском, – с любопытством наблюдали за ними…

Деревню тем временем окутала непроглядная тьма.

– В дорогу! – промолвил Луиджи, вставая из-за стола.

И, помахав на прощание хозяевам «Серебряного льва», добавил по-французски:

– До свидания, добрые люди, и да хранит вас Бог от барона дез Адре! Хранит так, как он должен хранить кое-кого от Тофаны! – закончил он на родном языке.


Поднималась полная луна. Наши пятеро путников галопом скакали по широкой дороге, освещенной, как при полуденном солнце. Еще несколько минут – и они оказались бы в Шатеньерском лесу, за которым и находился замок Ла Мюр. Возглавлял группу Луиджи, или – почему бы нам сейчас же не указать его имя и титул? – маркиз Луиджи Альбрицци.

Путешественники выехали не прилегавшую к лесу лужайку. Шум галопа лошадей, еще минуту назад столь звучный на торной дороге, среди клевера и эспарцетов звучал уже не столь громко.

Внезапно маркиз остановился.

– Прислушайтесь-ка, господа, – сказал он, жестом предложив товарищам и слугам последовать его примеру, – по-моему, я слышал…

– Вот так вот! – промолвил Скарпаньино.

Ответом маркизу стали рыдания, доносившиеся с края леса.

– Я не ошибся, – проговорил последний, – там кто-то плачет. Наверное, какой-нибудь заблудившийся ребенок! Пойдемте посмотрим.

То плакал не ребенок, а мужчина, пожилой крестьянин, сидевший в траве, рядом с кустами, и прижимавший к груди неподвижное тело молодой козочки, прекрасной серенькой козочки.

И таким было горе старика, что даже появление всадников никак на него не подействовало.

– Моя Ниетта! – бормотал он, ежесекундно прерывая свою фразу сокрушенными всхлипами, которые так взволновали господина Луиджи Альбрицци. – Моя Ниетта, возможно ли, чтобы ты умирала вот так! Но что же с тобой такое? От чего ты страдаешь? Вероятно, съела какой-нибудь сорнячок, бедная моя лакомка, но ведь такое с тобой случалось уже сотню раз, и ты же не умерла от этого!.. Открой же глаза, Ниетта! Поднимайся! Поговори со мной хоть немного! Ты же знаешь, как больно мне думать о том, что я тебя теряю, тебя, которую я взрастил, тебя, которую я люблю, как своих внуков! И потом, я же совсем не богат, если помнишь!.. Как я буду жить без твоего молока… твоего чудесного молока!.. Ниетта, моя Ниетта, если ты умрешь, я уже не смогу взрастить другую, так как уже слишком стар… и тогда я умру от голода!

Те, что смеются над всем, так как ни над чем не плачут, поднимут на смех и отчаяние отца Фаго – а это был именно он, декан Сен-Лорана, – который оплакивал так внезапную кончину своей козочки.

Те же, что уважают любое горе – и в особенности то, что исходит от человека пожилого, – смеяться не станут.

Луиджи Альбрицци был из числа последних.

– Бедняга! – сказал он. – Вы не могли бы, доктор, посмотреть, нельзя ли как-то спасти его козу?

Доктором был тот человек в черном, которого звали Зигомалой.

Ничего не ответив, он незамедлительно спрыгнул с лошади, отстегнул от пояса небольшой фонарик, зажег его и, направив свет на морду животного, другой рукой приподнял веко козы, словно то было человеческое веко.

– Пустяки, – произнес он. – В Эрзеруме, в стадах паши, мне часто доводилось видеть животных, готовых испустить дух по той же причине… И, говоря «испустить дух», я, возможно, ошибаюсь… так как никто еще не доказал, что у животных нет души… Пьетро, друг мой, подержите, пожалуйста, фонарик!

Один из слуг соскочил на землю. Доктор продолжал, вытащив из седельного кармана сумочку с инструментами врача:

– Коза – животное, главным образом, нервное и кровяное, которое требует соответствующего обращения… Позвольте мне, милый человек, и перестаньте плакать. Клянусь пророком, вам следует сохранить эти капли воды, которые зовутся слезами, для более серьезных случаев… Впрочем, мне известно, что, старея, слезные железы ослабевают, и вы уже не можете управлять ими так, как в двадцать лет… Ну вот, посмотрите на вашу козочку: она дышит уже гораздо лучше. Она просто задыхалась, вот и все. Через пару минут ваша Ниетта будет уже в состоянии следовать за вами, пощипывая, как и раньше, травку.

И правда – уколотая в шею, за ухом, острым концом ланцета, мадемуазель Ниетта, по сероватой шерстке которой тонкой струйкой стекала кровь, похоже, возвращалась к жизни. Она пошевелила хвостом, ногами и даже – хотя мы и не уверены – издала слабое блеяние.

Что до отца Фаго, то тот, переводя взгляд с козочки на каждого из остановившихся перед ним людей в маске – как тех, что спешились, так и тех, что остались в седле, – бормотал:

– Ах, мои добрые сеньоры, мои добрые сеньоры, Господь, несомненно, благословит вас за то, что вы сжалились над стариком и его животным!

– Да услышит Бог ваши слова, милый человек! Его благословение нам не помешает. А пока же возьмите вот это и помолитесь за нас сами.

С этими словами Луиджи Альбрицци протянул отцу Фаго золотую монету.

Но тот, покачав головой, воскликнул:

– Нет-нет, я и так вам слишком обязан. Мне больше ничего от вас не нужно.

Повернувшись к Скарпаньино, маркиз заметил:

– А наши-то крестьяне менее бескорыстны!

– Вот уж действительно, – отвечал Скарпаньино, – уже для того стоило приехать во Францию, чтобы увидеть, как бедняки отказываются от золотых монет!

Доктор и слуга вернулись в седло.

– Полноте, милый человек, – настаивал Луиджи, – возьмите! Если это будет и не для вас, то для ваших детей.

– Нет, – ответил отец Фаго твердым тоном. – Вы и так оказали мне неоценимую услугу, так что это мне…

И, словно на него вдруг снизошло вдохновение, старик вскочил на ноги так живо, как ему только позволяли его годы.

– Позвольте полюбопытствовать, господа, куда это вы направляетесь?

– Хе-хе! – ухмыльнулся Скарпаньино. – Вопрос столь же неожиданный, сколь и необычный! Да туда, куда сердце подскажет, мой старый друг! Но вас-то это почему интересует?

– Прошу вас, ответьте. Возможно, и я, каким бы жалким ни казался, смогу вам помочь! Куда вы едете?

– В замок Ла Мюр, – промолвил Луиджи.

– В замок… Так вы, вероятно, друзья барона де Ла Мюра будете? Едете издалека на свадьбу его дочери?

– На свадьбу нас не приглашали, но мы действительно едем к барону, и с дружескими намерениями. И мы не сомневаемся, что он примет нас самым сердечным образом.

– Ну так слушайте! Когда я говорил, что даже песчинка иногда может оказаться полезной… Вот что: не стоит вам ехать в Ла Мюр, господа! Поворачивайте назад, и скорее, скорее!

– Но почему?

– Потому что сейчас в замке уже не празднуют… Потому что там уже не смеются, а сражаются и убивают! Потому что ночная птица, сова – вы слышите? сова! – пробралась в голубятню! Я в этом уверен, я был внизу, в лощине, с моей Ниеттой, у которой тогда еще ничего не болело, когда он и его люди вошли в замок через северную потерну.

Луиджи наклонился к отцу Фаго.

– Объясните точнее, милый человек, кого вы видели входящим в замок Ла Мюр?

– Барона дез Адре.

– Барона дез Адре!

– Да… А, теперь вы понимаете, почему вам не следует туда ехать?

– Как! Так барон дез Адре…

– Воспользовавшись этой ночью, когда все в Ла Мюре веселились, барон дез Адре прокрался туда, примерно с час назад, со своими солдатами. Повторяю же вам: я видел его, видел собственными глазами!

– И сколько их было?

– Солдат? Кто ж знает… Целая туча. Сто, двести человек.

Луиджи Альбрицци тяжело вздохнул.

– Да, двести человек – это слишком много, – промолвил Скарпаньино, уловив мысль маркиза. – Вот если б их было с пару десятков…

– Но, – сказал Луиджи, – возможно, этот старик ошибается. У страха, как известно, глаза велики.

– Нет, – проговорил отец Фаго, – я не ошибаюсь! Их было очень много. Не думаете же, что гренобльский тигр столь легкомыслен, чтобы выйти на охоту, не подготовившись?

– Это очевидно, – заметил Зигомала, – что, дабы неожиданно нагрянуть в замок, где проходит свадьба… то есть туда, где не может недоставать гостей, дез Адре должен был принять все необходимые меры предосторожности.

Луиджи Альбрицци задумался.

– Неважно! – воскликнул он. – Я обещал Тревизани заехать в Ла Мюр – я туда заеду. И если я не успею помочь барону… Кто знает… Может, тогда я стану Мстителем?.. В дорогу, господа! Прощайте, милый человек!

Дорога – примерно с четверть льё, – ведущая в Ла Мюр, проходила через Шатеньерский лес, пересекая его вширь. Не прошло и десяти минут, как, сквозь просвет в листве, взорам маркиза и его спутников, предстал замок.

– Стой! – скомандовал Луиджи Альбрицци.

Замок Ла Мюр возвышался над холмом, у подножия которого простирался зеленый луг. Проскакать по этой залитой лунным светом равнине значило привлечь внимание врагов барона, без какой-либо пользы как для самого Ла Мюра, так и для его гостей. И напротив, растворившись в темной гуще леса, всадники могли все видеть, оставаясь незамеченными. Ничто в облике замка не подтверждало зловещих речей отца Фаго.

Дело в том, что наши путешественники оказались у замка в тот самый час, когда ужасная драма, разыгравшаяся в ту ночь в Ла Мюре, еще только начиналась.

Разве что время от времени, разрывая тишину ночи, до всадников доносился некий глухой гул.

– Должно быть, этому доброму человеку, все это привиделось, – промолвил Луиджи. – Там, внутри, не происходит никакого сражения.

– Иногда, прежде чем сражаться, люди разговаривают, – заметил Зигомала.

– И, если судить по тому шуму, что мы слышим, разговор там идет бурный! – сказал Скарпаньино.

– Определенно, это отнюдь не праздничные крики, – поддержал его Зигомала.

– Но господа, – произнес Скарпаньино, вытянув руку в направлении холма, – откуда же тогда едут эти двое?

Вынырнув из тени, что отбрасывал вокруг себя гигантский замок, на лужайке появились женщина и мужчина, оба – на лошадях, и направились к лесу.

– Гм! – пробормотал Зигомала. – Они едут из замка.

– Из замка… когда там находится барон дез Адре… быть такого не может! – промолвил Луиджи. – Дез Адре никого не щадит!

– Да уж, он живет в согласии с самим дьяволом! – откликнулся Зигомала. – Впрочем, что нам мешает расспросить этих людей?

– Постойте! – сказал Луиджи. – Постойте! Я не могу ошибаться! Эта женщина… Посмотри на эту женщину, Скарпаньино… посмотри! Это она, не так ли? Это она!..

Скарпаньино издал приглушенное восклицание.

– Ну да, – ответил он, – несомненно, она! Ах, я уже не удивлюсь, если мы вдруг узнаем, что на замок Ла Мюр обрушилось несчастье!.. Раз уж там была она!.. Что будем делать, господин маркиз?

– А вот что…


Ею была та самая итальянка, что провела час-другой на правах гостьи в замке Ла Мюр; эта графиня Гвидичелли, которой удалось ускользнуть от дез Адре благодаря волшебной силе некого документа.

Проведенная со всеми почестями – как и приказал барон дез Адре – Сент-Эгревом до ворот замка, графиня, все от того же Сент-Эгрева, узнала, какое направление ей следует выбрать, дабы выехать на Гренобльскую дорогу… Путь ее пролегал через Шатеньерский лес.

В то время как сотня других на ее месте, обрадовавшись столь чудесному спасению, поспешили бы как можно скорее умчаться прочь от захваченного разбойниками замка, она ехала неспешно, о чем-то размышляя.

Лошадь ее шагом преодолела то расстояние – примерно в тысячу метров, – что отделяло холм, на котором стоял замок от леса.

Какие мысли ее занимали? Сожалела ли она – немного поздно! – о том, что не сказала ни слова в защиту тех несчастных, что остались в плену у дез Адре? Этого мы сказать не можем.

Внезапно крик, повторенный эхом, вырвал ее из задумчивости.

То был последний вопль Клода Тиру, сброшенного с башни.

– Гм! – промолвил Орио. – Похоже, там, вверху, ситуация ухудшается!

Графиня вздрогнула.

– Этот дез Адре – настоящее животное! – сказала она.

– В любом случае, – откликнулся оруженосец, – не нам на это животное жаловаться! Для нас оно разомкнуло свои когти…

– Так-то оно так, но…

– Но?

– Ты не находишь, Орио, что этот молодой граф де Гастин – весьма красивый вельможа?

Губы Орио растянулись в улыбке.

– Да, – ответил он, – очень красивый! Но такой красотой, которая не продлится долго! Через пару часов самый уродливый и бедный из живущих на этой земле не позавидует ни красоте, ни богатству сеньора де Гастина… Хе-хе!

– Замолчи!

Пришпорив лошадь, графиня прежде своего оруженосца достигла опушки леса в том самом месте, где еще несколькими минутами ранее находились пятеро всадников в масках.

Остановившись там, она бросила последний взгляд на замок, а затем, похоже, примирившись с событиями, сказала:

– Поехали!

И графиня углубилась в лес.

Но успела она проехать и двадцати шагов, как лошадь ее была остановлена сильной рукой, а две другие руки обхватили графиню за талию и вытащили из седла.

– Ко мне, Орио! – крикнула итальянка.

– Не зовите его напрасно, прелестная госпожа, – ответил ей чей-то спокойный, резкий голос, – он, подобно вам, в плену у нас. Если вам угодно сохранить его жизнь, то не зовите его больше, потому что при первом же движении он ее лишится. Прошу вас не беспокоиться: мы остановили вас единственно из желания поболтать с вами; мы вовсе не разбойники, как вы, вероятно, полагаете.

– Если вы не разбойники, то кто же? И что вам нужно?

– Будьте терпеливее, Елена Тофана! Мы все вам объясним. Поверьте, Екатерина Медичи не будет в претензии, если Великая Отравительница явится к ней часом позже назначенного срока.

При имени «Елена Тофана» – а то было ее настоящее имя – итальянка вздрогнула; услышав же последние слова, она задрожала всем телом.

Она донельзя напрягала зрение, чтобы рассмотреть, кто ее остановил и кто с ней говорил, но не увидела ничего, кроме двух черных мужских фигур в масках перед собою и трех таких же возле лежавшего немного в стороне Орио, связанного по рукам и ногам.

Тем временем Зигомала, так как говорил именно он – почему маркиз Альбрицци уступил ему это право, мы узнаем позднее – позволив мнимой графине Гвидичелли немного перевести дух, спросил:

– Прежде всего, скажи нам, откуда ты едешь, Елена Тофана?

– Я не Елена Тофана! – ответила итальянка.

– Лжешь! Хоть я и не знал тебя до сих пор, со мной есть люди, которые давно тебя знают и которых ты тоже знаешь довольно хорошо.

– И что же это за люди?

– О, какой вопрос! Раз уж они предоставили мне право разговаривать с тобой, значит, не хотят, чтобы ты их узнала… Так говори же, откуда едешь?

– Из замка Ла Мюр, – ответила итальянка, поняв, что молчанием тут ничего не выиграешь.

– Что ты там делала?

– Я устала в дороге и попросилась отдохнуть.

– Что происходит в данный момент в Ла Мюре? Мы слышали по пути сюда, что туда ворвался барон дез Адре. Это верно?

– Верно.

– Сколько с ним людей?

– Я их не считала.

– Приблизительно?

– Приблизительно… около пятидесяти.

– И гости барона де Ла Мюра не защищались?

– Их застали за столом… по большей части безоружными.

– Ну да! А солдаты дез Адре, конечно, хорошо вооружены?! Но тебе-то как удалось улизнуть от него?

– Я и не улизнула, а предъявила дез Адре мою охранительную грамоту, подписанную одним влиятельным лицом.

– И барон поспешил отпереть тебе двери? Конечно, убийцы всегда обмениваются любезностями. Волки не едят друг друга. А что, по твоему мнению, будет с бароном де Ла Мюром и его гостями?

– Я не предвижу будущего.

– Я спрашиваю тебя не о будущем, а о прошлом. Предлагал ли дез Адре пленникам какие-то условия?

– При мне об этом речи не было. Впрочем, вам известно, каков дез Адре, не хуже, чем мне.

– Да уж! В этом барон похож на тебя: унюхав кровь, он ее пьет, не так ли?.. Что ж, об этом довольно, Тофана; теперь – о другом. Зачем ты едешь в Париж?

– Не знаю.

– Новая ложь! Тебя вызвал флорентиец Рене, парфюмер Екатерины Медичи; это он выдал тебе охранительную грамоту, которая выручила тебя в Ла Мюре. Рене весьма сведущ в составлении ядов. Вы оба когда-то обучались этому искусству во Флоренции. Тогда Рене был твоим учителем, но, ведомая вдвое большей жаждой наживы и преступлений, ты быстро превзошла его в мастерстве, и теперь, отбросив в сторону всю свою гордость, он призвал ученицу в помощницы. Стало быть, при дворе есть люди, которые мешают Екатерине Медичи, и одного Рене-флорентийца ей уже мало, признайся, Тофана?

Итальянка не ответила.

– О, я вижу, – продолжал Зигомала, – ты очень скромна… Ты права: некоторыми услугами похваляться не следует. Но, несмотря на твою скромность, моя дорогая, нам известна цель твоего путешествия. Более того: мы даже можем назвать тебе имена двух персон, которым твое искусство будет стоить жизни.

Тофана пожала плечами.

– Сомневаешься?

– Не сомневаюсь, а отрицаю.

– Серьезно?! Что ж, моя милая, тогда прими мой совет: сохрани как можно тщательнее память о настоящей встрече в одном из уголков твоего мозга, и тогда не пройдет и трех месяцев, как ты убедишься, что мы не обманывали тебя, говоря, что знаем имена тех двух персон, которых ты собираешься убить в Париже! Ха-ха!

– Ха-ха-ха!

Луиджи Альбрицци и Скарпаньино рассмеялись вместе с Зигомалой.

Тофана вновь ощутила холод во всех членах при этом резком, горьком, ироничном смехе.

– И… каковы же… эти имена? – спросила она.

– Ты слишком любопытна, – непринужденным тоном промолвил доктор. – Полагаю, мы и так доказали тебе, что, будучи более искусными, чем ты, умеем предвидеть будущее… Ну, а теперь езжай туда, куда тебя зовет призвание, Елена Тофана! И удачи твоему кошельку! Зарабатывай золото! Вскоре оно тебе пригодится!


Едва прозвучали эти странные слова, Антонио возвратил Тофане лошадь, в то время как Пьетро помог избавиться от пут и кляпа ее оруженосцу.

Орио брызгал слюной от ярости; он-то считал себя сильным, и таковым, в сущности, являлся, но, захваченный врасплох двумя слугами, сумел оказать не больше сопротивления, чем лист оказывает ветру, сорвавшему его с дерева.

– Удачи! – повторил Зигомала.

И тот же самый смех, угрожающий в своих насмешливых раскатах, донесся до ушей Тофаны.

В ту же секунду, подстегнутые слугами, лошади устремились в глубь леса.

– Я все сделал правильно, господин маркиз? – спросил Зигомала у Луиджи Альбрицци. – Я говорил с ней так, как следовало?

– Да, – ответил маркиз. – Прежде чем повергнуть эту женщину в отчаяние, я хотел, чтобы она познала страх. Я увидел его в ее глазах и не жалею об этой встрече!


Тем временем барон дез Адре заканчивал свой смертоносный промысел в замке Ла Мюр. В тот самый момент, когда дрожащая Тофана подвергалась допросу людей в черном, аркебузы выпустили первый залп по гостям Ла Мюра.

Когда же допрос закончился и Великая Отравительница, возможно, вопреки ее ожиданию, была отпущена на свободу, пляска, происходившая на платформе донжона, была в самом разгаре. К глубочайшему удовлетворению барона дез Адре, Сент-Эгрева, Ла Коша и солдат.

Луна, описав свой обычный эллипс, с запада на восток, скрылась за замком и теперь освещала лишь его верхушку, оставив как следствие лужайку, растянувшуюся у подножия холма, в темноте, что позволило Луиджи Альбрицци и его спутникам подойти немного ближе. Они уже отчетливо слышали насмешливые крики и аплодисменты дез Адре и его разбойников и шум падающих в овраг тел. Шум sui generis[3] – приглушенный и ужасный!

Они видели, как, один за другим, вельможи – тогда настал уже черед вельмож – прыгали вниз с зубцов башни…

– Похоже, это любимое развлечение сеньора де Бомона, – сказал Скарпаньино. – Мне уже о таком рассказывали. Таков его способ быстро очистить дом от врагов; способ, нужно признать, весьма эффективный.

– Оставь эти шутки, Скарпа, – промолвил Луиджи дрогнувшим голосом, – это зрелище просто ужасно! Я ненавижу Тофану… и ради того, чтобы насладиться возмездием, которое я приготовил для этого дьявольского создания, готов отдать десять… двадцать лет жизни! Так вот: клянусь перед вами, что, если для того, чтобы весь гнев Божий пал на дез Адре, мне придется отказаться от своего мщения, я пойду на это без малейших колебаний!..

Зигомала пожал маркизу руку.

– Это доказывает, сеньор, – сказал он, – что вы все еще более способны на любовь, нежели на ненависть… на добро, нежели на зло.

– А скажите, доктор, – спросил Скарпаньино, – они сильно страдают, умирая таким вот образом?

Доктор покачал головой.

– Нет, – ответил он, – при падении с такой высоты человек почти не страдает; он утрачивает возможность что-либо ощущать, еще не коснувшись земли. А вот и доказательство тому, прислушайтесь: ни один из тех, что упали, так и не издал ни единого крика. Я не стану утверждать, что тело, разбиваясь таким вот образом, совершенно не чувствует боли. Но что есть боль физическая, когда вы уже лишились способности мыслить!

– Поехали, – промолвил Луиджи Альбрицци, – мне страшно и стыдно смотреть на подобную мерзость! Мне кажется, что я становлюсь ее соучастником!

– Глядите-ка! – воскликнул вдруг Скарпаньино, который, будучи не таким чувствительным, как маркиз, так и не отвел глаз от платформы. – Один из них сцепился с кем-то… вероятно, со своим палачом… Ах! Он потянул его за собой!.. Браво!.. Если Бог милосерден, он должен совершить чудо для этого парня! Per Baccho![4] Вы позволите, господин маркиз, сходить посмотреть, дышит ли еще этот храбрец?

– И что вы хотите увидеть, Скарпа, ночью в битком набитом трупами овраге? – спросил доктор.

– Кто знает… Вдруг тот, что был внизу, спас того, что оказался сверху?

– Вы сошли с ума!

– Сошел он с ума или нет, – проговорил Луиджи, – но я присоединяюсь к надежде Скарпы. Иди, друг. Антонио, Пьетро, пойдите с ним.

Как мы помним, тем человеком, что утянул за собой в пропасть оруженосца барона дез Адре Грендоржа, был Филипп де Гастин. И, поступая так, граф де Гастин хотел не только выплеснуть переполнявшую его злобу – вполне, на наш взгляд, обоснованную, – но и попытаться спастись от смерти.

Надежд на спасение было очень мало, но, видимо, поэтому он и ухватился за них с такой горячностью. «Бог не допустит того, чтобы столько преступлений остались безнаказанными! – сказал себе Филипп. – Я выживу, чтобы стать орудием его мести!» И, услышав его, Бог сделал так, чтобы он выжил.

Мы вовсе не собираемся передавать ощущения, которые испытывал граф, летя, вместе с оруженосцем, в бездну, по той причине, что и сам герой этой авантюры – когда станет рассказывать ее позднее – не сможет вспомнить своих ощущений. «Все, что я помню, – скажет он по этому поводу, – это то, что первое впечатление от падения было скорее приятным, нежели мучительным. На протяжении какого-то периода времени мне казалось, что я пребываю во сне, что я лечу, словно птица. Затем я перестал отдавать себе отчет в чем бы то ни было; воздух хлынул в мои легкие, в широко раскрытый рот, и я начал задыхаться… Ужасный удар… невыносимая боль сотрясла все мои члены – то, вероятно, был момент, когда я соприкоснулся с землей, – и я почувствовал, что все мое естество вот-вот разорвется… И все – меня больше не существовало».

Однако же Филипп остался в живых. Как он того и хотел, тело его врага, более тяжелое, нежели его собственное, облаченное в железные доспехи, защитило его от смертельного удара. Последствия этого удара оказались тем не менее ужасными для графа. С трудом оторвавшись от тела оруженосца, он поднялся на ноги, но лишь для того, чтобы, сделав пару шагов, упасть на другие трупы…

Кровь хлынула из его рта, носа, ушей… Не окажись в тот момент рядом с ним никого, кто бы мог о нем позаботиться, вероятно, он тоже вскоре превратился бы в труп. Но мы-то знаем, что за ним наблюдали.

Поднятый Скарпаньино и слугами, он был поспешно перенесен в лес – прежде всего, нужно было позаботиться о том, чтобы убийцы не заметили, что у них выкрали тело одной из жертв.

В лесу, благодаря скорой и надлежащей помощи Зигомалы, жизнь, оборвавшаяся было в Филиппе, возобновила свой ход.

– Я спасу этого человека! – сказал Зигомала, когда под мощным воздействием укрепляющего средства, несколько капель которого удалось влить в горло графа, тот, все еще неподвижный, безжизненный, с виду – мертвый, испустил легкий вздох. – Я его спасу! Но мне нужна, и как можно скорее, какая-нибудь постель, где он сможет отлежаться по меньшей мере двое суток, пока я буду за ним ухаживать.

– Поищем же эту постель, – сказал Луиджи.

Антонио и Пьетро, нарезав веток, соорудили нечто вроде носилок…

Графа де Гастина уложили на эти носилки, которые затем поставили – поперек – на двух лошадей, удерживаемых на поводе, и небольшая группа путников возвратилась на Гренобльскую дорогу по уже знакомой ей лесной тропе.

Едва она отправилась в путь, как замок Ла Мюр воспылал зловещим пламенем.

– Барон дез Адре заканчивает свою работу! – промолвил Скарпаньино. – После убийств, грабежа, насилия – еще и пожар! О, он не любит оставлять дело незавершенным, этот дорогой барон!

– Пусть этой ночью негодяй наслаждается своими преступлениями, – сказал Луиджи Альбрицци, – очень скоро, или я сильно ошибаюсь, ему придется заплатить за выпущенную сегодня кровь своей кровью, за пролитые слезы – своими слезами! Что-то мне подсказывает, что этот человек, которого вы, Зигомала, обещали спасти, которого вы должны спасти, есть не кто иной, как Филипп де Гастин, зять барона де Ла Мюра. Что ж!.. Если Филипп де Гастин того пожелает, через несколько дней к французскому двору прибудет уже не один, а двое мстителей… Двое мстителей, идущих к разной цели, но помогающих друг другу, объединившихся и разумом, и сердцем, чтобы выполнить одинаковую миссию!.. Ах! Если этот человек действительно Филипп де Гастин и если он способен ненавидеть, то благодаря ему, благодаря мне, барон дез Адре и Тофана, какими бы могущественными они ни были, вскоре, в свою очередь, узнают – они, которые принесли столько страданий другим, – что значит страдать… А со страданиями к ним придет и смерть!

Возможно, виной тому был некий странный случай, но в ту же секунду, словно соглашаясь со словами маркиза, Филипп де Гастин, хотя и был все еще без сознания, испустил стон, более похожий на горький смешок.

– Он смеется!.. Его душа меня слышит! Пусть тело его безжизненно, душа его мне отвечает! – возбужденно воскликнул Луиджи Альбрицци. – Прекрасно! Смейся же, Филипп де Гастин! Давай! Ты можешь смеяться, так как вскоре, с Божьей помощью, – а Бог обязательно нам поможет! – наши враги омоют своими слезами наши ноги! Рука об руку, друг, мы пойдем по пути возмездия. Возмездия безжалостного! Неумолимого! Ответом на их злодеяния станет наша жестокость! Смейся, Филипп! За нашими врагами осталось прошлое! За нами же будет будущее!


Глава IV. Как именно барон дез Адре представлял себе пляску. – Паж. – Которая доказывает, что быть остроумным весьма выгодно. – Проклят! Проклят! | Последние из Валуа | Глава VI. Как два дровосека увидели нечто такое, чего никогда не видели, и как при этом один из них потерял осла и приобрел двадцать золотых экю