home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава двадцать вторая

Когда Ариэль закончила рассказ и они обсудили его в течение минут десяти, Терри подумал, что либо происшествие на фестивале сильно потрясло ее, либо с группой «The Five» что-то происходит такое, чего он ни объяснить, ни понять не может. Во что из этого верить, он тоже не знал. Одно дело — услышать в церкви от человека, которого ты вряд ли знаешь, обращенный к тебе голос. Это тоже было странным и пугающим, но такое…

Это как смотреть на свое отражение в зеркале, тронуть стекло рукой — и вдруг она проходит внутрь, как через ледяную пленку, и там открывается другой мир. Ты подозревал, что он всегда там был, ты о нем говорил и строил теории, но увидеть это реально, увидеть то пугающее чудо, что скрывается прямо за твоим зеркалом…

Или как плавать в море ночью, под миллионом звезд, плыть дальше и дальше от береговых огней, пока тебя не увлечет течение и уже не вернуться, и ты плывешь и плывешь, сопротивляясь течению, пока не устанешь, но тебе нужно отдохнуть, и поэтому нужно плыть, куда несет вода, и вернуть свою силу, а потом в этой черной как ночь воде тебе под ноги скользит что-то массивное и покрытое шрамами времени и продолжает скользить дальше и дальше, сущность слишком огромная, чтобы на нее смотреть, и ты знаешь, что это левиафан пришел тебя поглотить — а может, дать тебе опору, чтобы поднять голову над волнами.

То, что сказала ему Ариэль, ее мысли о песне и той девушке, о Джордже, который увидел ее в своей палате и назвал ангелом жизни, о воронах, вылетающих изо рта Джереми Петта на ежевичном поле боя… слишком даже для верующего. Слишком даже для человека, который в далекой церкви услыхал свое имя из уст незнакомца.

— Не знаю, — ответил он, сидя на скамейке в благоуханной тени эвкалипта. Она его только что спросила, не считает ли он нужным обсудить это с Джоном и с Берк. Он видел, что ей этого хочется, но нужно было его согласие.

— Я не уверен, что они к этому готовы.

— То есть ты хочешь сказать, что ты не готов?

— Ариэль… послушай меня. Я же только пытаюсь разобраться, да? — Терри почувствовал, что барахтается словно ночной пловец вдали от берега. — Ты говоришь, что песня, типа… вдохновлена свыше, я так понял? Этой девушкой, а она в чем-то не просто девушка? Но у Джона идея написать эту песню возникла куда раньше, чем мы доехали до этой плантации.

— Нет, у него возникла идея написать не эту, а какую-нибудь вообще песню. Он эту идею высказал, а вот она… — Ариэль заколебалась, очень похоже на то, как заколебалась во сне. Что конкретно она хочет сказать? — Она формирует песню.

Лучшего слова она подобрать не смогла.

— Формирует? То есть прямо сейчас? Ариэль, вот они — строки текста, прямо на странице. В блокноте. В этом вот твоем блокноте. И ты нашла эту строку насчет того, что надо сообразить, что оставить при себе, а что бросить на дороге. Ты, не она. Так как же это она формирует песню? Какое она вообще имеет к песне отношение? Ладно, пусть Джорджу она приснилась в больнице, как тебе этой ночью, но я не понимаю…

— С чего бы Джорджу видеть ее во сне? Он даже не говорил с ней в тот день.

— Во снах бывает. Что-то влезает в них, что-то выпадает. Послушай, у меня о ней сновидений не было. Насколько я знаю, не было у Джона и у Берк. Если она что-то вроде… ну, сверхъестественной силы, то почему бы ей не обратиться к нам ко всем одновременно?

Ариэль чуть не ответила, но сдержалась. Ответ был бы таким: «Может быть, она заговорила с тем, кто станет слушать. Может быть, она положилась на него в том, что он передаст дальше».

— Какой бы в этом мог быть смысл? — Терри положил руку ей на плечо, будто успокаивал человека, выходящего из себя. — Давай честно. Мы должны написать песню, которая мир перевернет? Да ну, брось. Или песню, которая принесет нам большой успех, и мы вдруг становимся звездами первой величины? Если ты заметила, мы сейчас по всем новостям гремим, и кто это сделал? Не эта девушка. — Он придвинулся, будто хотел сказать что-то доверительное, но Ариэль и так знала, что это будет. — Это сделал Джереми Петт. Убийством Майка и ранением Джорджа. Это сделал какой-то псих на «Стоун-Черч», с пистолетом двадцать пятого калибра. Да, я верю, что есть Бог, и верю, что есть Сатана. Я верю в рай и ад и во все, над чем многие смеются. Но это — всего лишь несколько строк песни.

— Двадцать пятого? — Ариэль об этом услышала впервые. — Тру не говорил, что за пистолет там был.

— Мне показалось, что двадцать пятого. Маленький. У меня отец их собирает — пистолеты. Пару раз брал меня с собой в тир. — Терри пожал плечами. — Одно из мужских занятий, к которым отец пытался меня приохотить. — Он протянул руку за блокнотом и ручкой. — Можно, я тебе кое-что покажу?

Она отдала ручку и блокнот.

Терри какое-то время глядел на строчки, потом под последней написал фиолетовыми чернилами:

Веди рукой моей, прошу, ты должен мне помочь.

И остановился, держа ручку наготове.

— О’кей, поняла, — сказала Ариэль.

Рука Терри задвигалась, и он начал писать:

О чем писать? Я как свеча, что освещает ночь.

Пусть это пламя горячо, но догорит,

И где тогда я буду?

Счастливый путь тебе и мужества в пути,

Тебе понадобится мужество в пути.

Терри поднял голову и отдал ручку Ариэль.

— Вторая строфа. Это я ее написал — или она?

Ариэль взяла ручку и блокнот тоже. И закрыла его.

Он был прав. Конечно, он был прав. Но она не могла избавиться от мысли, что если бы она не сидела здесь на скамейке, держа место для Терри, и если бы она не сказала ему, что у нее на уме, эта вторая строфа сегодня бы не родилась.

— Какой тяжкий хлеб! — сказал Терри, глядя на агентов ФБР, все так же внимательно сканирующих улицу, дома и холмы за ними. Помолчав, он заговорил задумчиво: — Понимаешь, мне очень жаль Майка и Джорджа. Но самое худшее, от чего с души воротит, — знаешь что? Это что внимание прессы уже сделало нас популярными, дало успех, если хочется употребить это слово. Из-за него уже проданы тысячи наших дисков, чего в другом случае просто не произошло бы. Не говоря уже о том, какие двери готовы перед нами открыться. И мы ведь делаем только то, что делали и до того. — Он горько улыбнулся. — Потому что до всего этого шума — куда мы двигались? А никуда, по кругу. — Она и без него знала, как они прожили эти три года: изнуряющие переезды, концерты, где мечтой было продать достаточно футболок, чтобы оплатить номер в мотеле, унизительная игра на разогреве для других групп, даже более молодых и менее опытных, которым посчастливилось ранее получить контракт на запись, и неизбежное предвидение собственного срыва — как бы ты тяжело ни работал и что бы ни делал вообще. — Это просто выматывает, — продолжал Терри. — Понимаешь? И меня вымотало. Сильно вымотало. А до того я играл в «Venomaires», был свидетелем смертельных битв между Джоном и Кевином Килером за власть в группе, а потом у Кевина случился тот нервный срыв на сцене в Атланте. А потом Джулия и обезболивающие таблетки.

Он вздохнул, и это был вздох человека, у которого былая радость превратилась в обузу.

— Не знаю, что вы все будете делать — сохраните ли название и наберете ли новые лица. А я ухожу, потому что хочу заниматься винтажными клавишами, да, но и еще… где я буду, когда погаснет мой свет? Что я сделал? И что я сделаю? Значу ли я что-то хоть для кого-нибудь? — Он замолчал на минуту, потом поправил очки на лице, будто чтобы видеть яснее. — Мне нужно немножко места и времени, и то и другое — личное. Выйти из автобуса и понять, где я.

— А тот человек в церкви? — спросила Ариэль. — А его голос? Слова, что музыка — твоя жизнь?

— Играть я буду всегда, пусть даже только для себя. Всегда буду писать песни. Может, когда-нибудь с другой группой свяжусь. Может, буду записывать дома. Я не сомневаюсь в словах, которые он сказал. Я только хочу знать, зачем он дал себе труд ко мне обратиться, если это и все.

Терри смотрел в землю, где край тени от эвкалипта встречался с предвестием калифорнийского солнца.

— Ладно, — сказал он наконец, вставая несколько скрипуче, как старый хрыч, искусно замаскированный молодой кожей. — Жаркое-то как хорошо пахнет. А я голоден как волк.

Ариэль тоже встала, прижав блокнот к боку.

— Так пошли займемся, — предложила она, взяла его за руку, и они вместе вошли в дом. Оставшиеся на улице агенты вернулись в свой «юкон».

В кухне обнаружились две прекрасные утренние птички, выпорхнувшие из своих спальных гнездышек и уже обслуженные тарелками овощного рагу. У одной птички на голове имелась грива темных растрепанных кудрей, а под глазами, такими же темными, — черные круги. Одета она была в просторную футболку и мужские шорты с камуфляжным рисунком, в руках она мрачно нянчила чашку кофе, то ли сдобренного той же специей, что у мамы, то ли нет. Ее спутник в футболке с эмблемой группы и серых пижамных штанах, в которых он спал, был растрепан еще сильнее, волосы сбились набок, и…

— Ничего себе глаз! — сказал Терри не без восхищения.

— Спасибо, и чтоб тебе х… хорошее что-нибудь за сочувствие, — ответил Кочевник, стараясь в присутствии старшей дамы быть джентльменом.

Первое, что вспомнилось Терри при виде этого глаза, — заглавие альбома «King Crimson» семьдесят четвертого года: «Беззвездная и библейская чернота». Но только распухшая от удара физиономия не была совершенно черной, в ней имелись пятна и прожилки зелени примерно четырех болезненных оттенков. Вчера вечером смотрелось впечатляюще, но сегодня — вообще… Самое время этому фантому снова надеть маску.

— Ты к выступлению поправишься? — спросила Ариэль.

— Непременно. — Голос у Кочевника был еще более хриплый, чем обычно. — За меня не беспокойтесь.

Он продолжал есть жаркое, хотя, кажется, не сразу находил ложкой рот.

Ариэль кивнула, но ясно было, что она продолжает за него беспокоиться. Она помнила, как извинялась перед девушкой у колодца за поведение Джона, как сказала: «Я просто пытаюсь убрать свинство». Это был ее жизненный путь, похоже. Она пыталась убирать свинство за многими, в основном за мужчинами, с которыми была связана. Почти все они были музыкантами — и от этих свинства было больше всего. Как от Нила Тэпли, а до него был Джесс Вандергрифф, один из лучших акустических гитаристов восточного побережья, и он же — один из убежденнейших сторонников мнения, что есть лишь совершенство и дерьмо — и никаких промежуточных градаций. А до него были другие. Когда Нил слетел с проселочной дороги навстречу смерти, после одного из самых диких своих срывов с наркотой — Ариэль была свидетелем этой невыносимой сцены, — она поклялась, что больше музыкантов не будет. Никогда никаких отношений ни с одним музыкантом из тех групп, в которых ей придется играть, никаких влюбленностей, даже самых шутливых и невинных развлечений после пары рюмок водки, когда заранее понятно, что надо будет пить чай «серебряные иглы» и готовить тряпку и щетку. Все. Никогда.

И все же…

Ночью она смотрела на лежащего на соседней кровати человека, на плечо и изувеченную половину лица, освещенного едва пробивающимся лунным светом, и к ней пришло понимание, что если бы не Терри на полу в спальном мешке, она могла бы откинуть одеяло, встать и пойти к Джону. Безмолвно, как тень.

Могла бы скользнуть к нему в постель и тихо тронуть лоб, будто пытаясь унять горячку его боли. Она бы сделала это для него, если бы он ей позволил. Она бы облегчила волнение в его костях и беспокойство его разума. Она взяла бы в ладони пламя его гнева и сделала бы из него свечу.

Потенциал у него огромный. Он так много умеет разного и даже сам не знает, насколько хорошо. Ариэль подумала, что поэтому, быть может, она им так восхищается. Он не бахвалится, не хвастается — просто делает. Хотелось бы ей иметь несколько угольков этого пламени — согреть коридоры собственного дома, где бывает порой слишком холодно. Она знала, что он бывает груб, бывает ребячлив, он может распсиховаться и наговорить такого, о чем в ту же секунду пожалеет. Он может быть очень по-человечески слабым, вот каким он может быть. Человеческая слабость, накрученная почти до упора. Но как бы ей хотелось иметь его способность включать полный газ, полную мощность двигателя, ревущего победно и жизнеутверждающе. Если он делал ошибку — такую, от которой она бы застыла, парализованная страхом, что повторит ее снова, — он эту ошибку пинком отшвыривал в сторону, как мешок с мусором. Он просто шел дальше, даже если не знал точно, куда идет. Если честно, иногда он и на гитаре так играл. Но всегда энергия и страсть искупали отсутствие направления. По крайней мере — во мнении Ариэль.

Она спрашивала себя, не влюбляется ли в него. Любовь. Не то слово, которым участники концертирующих групп описывают свои отношения, разве что в смысле «люблю своего брата», или «люблю свою сестру», или даже «люблю свою сумасшедшую бродячую семью». Ариэль не знала точно, но, кажется, она ощущала по отношению к нему — как это называлось в романах сестер Бронте, которые она в школе читать любила? Ах да. «Сердечную склонность».

Но и только, потому что она столько раз пыталась — и безуспешно, как правило, — убирать свинство, а заниматься этим, когда разбивается сердце, — не самое ее любимое дело. Не раз охватывала ее предутренняя печаль, когда Джон уходил из клуба с парой девиц, хохочущих и липнущих к нему, но так поступать свойственно было его сценической личности, которая звалась Кочевник, и Ариэль очень старалась — пока что успешно — исполнять «Эта песня — змея» без шипения и даже без намека на оное.

В общем, никогда не будет ничего ни с одним парнем ни из одной группы, в которых она играет. Ни влюбленностей, ни легких развлечений.

Но от одной фразы, которую сказал Терри под эвкалиптом, у нее сжалось сердце.

«Не знаю, что вы намерены делать, сохраните ли вы название и возьмете ли новых людей».

Три — не «Пять». Идут перемены. Если придут двое новых музыкантов, изменится химия. Если ничего не выйдет, Джон может решить сам уйти в другую группу. В конце концов, это же бизнес — разве нет? Берк может отколоться и пойти своим путем. Бизнес, да. А вовсе не семья.

Она подумала, что ей придется снова решать, что бросить и что взять с собой, потому что жизнь легкой не бывает.

Кочевник после своего заявления отложил ложку и очень бережно потрогал пластырь, будто приклеенный к лицу суперклеем.

— Может, тебе надо будет растянуть сегодня твой акустический сет. Две-три дополнительных песни. Публика уж очень такая… акустическая.

Клуб «Касбах» на углу Лорел-стрит и бульвара Кеттнер в Малой Италии был одним из любимых заведений группы. Музыкальный зал небольшой, сам клуб находится под траекторией взлета и посадки международного аэропорта Сан-Диего, но место веселое и дружелюбное, и в те три раза, когда они здесь играли, прием им оказывался звездный. Что особенно нравилось Ариэль, так это что ее акустический сет — обычно пара тихих песен, исполняемых вскоре после соло Берк на ударных, — более чем отлично проходил в «Касбахе». Публика реально слушала — в отличие от других клубов, где кричали, требуя все громче и громче.

— Конечно, — ответила Ариэль. — Рада буду.

Раздался рингтон сотового — пара тактов из «Вызывает Лондон» группы «The Clash». Чэппи посмотрела на номер, не узнала и ответила:

— Алло?

Послушала несколько секунд — Терри подошел сунуть нос в аромат медленноварки.

— Ребята, вы знаете кто-нибудь диджея из «Поговорим»? — спросила Чэппи, не отрывая телефон от уха. — «Рок зе нет»? Прошу прощения? — это в телефон. И снова гостям: — «Рок де нет».

— Нет, — ответил Терри.

— А это что за хрен? — спросил Кочевник, оставив все усилия быть джентльменом.

— Он хочет говорить с тобой, — сказала Чэппи, протягивая трубку Ариэль.

— Со мной? Нет, я ни с кем не хочу разговаривать.

— Она не хочет ни с кем разговаривать. Да, верно. Ладно, я им передам. Э-гм, послушайте… откуда у вас этот телефон?

Очевидно, ответа на этот вопрос Чэппи не ожидала, потому что положила трубку и сказала:

— Похоже, они вас нашли. Мистер Аллен мне говорил, что такое может случиться. Как бы то ни было, этот диджей мне сказал, что делает подкаст из Лос-Анджелеса. Говорит, чтобы заглянули к нему на сайт, «Рок де нет». — Она не смогла сдержать улыбки. — Ребята, вы видали такого офигенного ламера?

— А то, — сказал Кочевник, пытаясь направить ложку приблизительно в рот.

— Говорит, что будет сегодня во время проверки звука и хотел бы сделать интервью. Будьте готовы, репортеров там будет битком. Но ведь вы этого и хотите?

Все промолчали. Поскольку Кочевник был императором, иногда его мысли отражали мысли подданных, и сейчас так оно и было. Он думал, как и они все, что успех — если он означает признание, или славу, или деньги, или реванш над теми, кто глядел на тебя как на помои, — не стоит смерти и ранения двух участников группы. Все это было бы отлично, было бы мечтой любой группы, но слишком высока цена.

— Чего я хочу, — начала Берк и дала этой фразе повиснуть в воздухе на пару секунд, — это закончить с этим делом. — Она повернула к матери осунувшееся лицо. — С коробками в смысле.

Чэппи вышла из кухни и вернулась, держа в руках конверт. Его она положила на стол перед Берк. На конверте печатными буквами было написано: «Для Берк. Открой сперва коробки».

Берк взяла конверт, встала и направилась к задней двери. На ногах у нее были кроссовки без носков. Когда она увидела, что никто за ней не идет, она с форсированной и фальшивой веселостью крикнула:

— Пошли, ребята! Поразвлечемся!

Берк знала, что маленький отдельно стоящий гараж постепенно заваливали барахлом и в нем уже не осталось места для машины. Когда Чэппи отперла дверь и отвела ее наружу, оттуда пахнуло не застарелым маслом и бензином, а старой библиотекой. Солнце высветило десятки коробок, шаткие пирамиды из книг на железных полках, кипы газет и журналов повсюду, но Чэппи еще включила свет, чтобы иллюминация стала завершенной.

Берк осмотрелась. Рядом с ней стояла ее мать, за спиной — товарищи по группе. Флойд, мать его, Фиск крепко забил эту нору своим дерьмом, подумала она. Рай для тараканов и моли, для мышей, наверное, тоже. И запах… Она вспомнила сладковато-тошнотворный запах гниющих обложек и газет из лавочки Флойда, мать его, Фиска, «Второй шанс книги». Этот запах был там еще до того, как она родилась. Флойд купил эту затхлость у прежнего хозяина, уходящего на покой, а тот владел этой лавочкой еще тогда, когда Авраам Линкольн не бросил бриться.

Как же вся эта дрянь здесь перепутана!

Берк смотрела вверх и вниз, на всю эту преступно изведенную древесину. Открытый ящик слева приглашал взглянуть. Он был полон плесневеющих журналов в пластиковых пакетах. На обложках тех, что были видны, красовались звездолеты, жуткие морды инопланетян, и можно было прочесть названия: «Гэлэкси», «Уорлд оф ит», «Аналог энд эстаундин сайенс фикшн». Ботинок по ноге, подумала Берк. Флойд, мать его, Фиск и не знал, наверное, что такое настоящая НФ вроде «Звездного пути» или «Звездных войн». В других коробках и на других полках можно было разглядеть названия вроде «Аргози», «Эсквайр», «Эллери Куин» и «Альфред Хичкок». И кому, блин, и на кой хрен нужно столько многотомников энциклопедий? Все они были перевязаны веревками и напоминали оружие массового поражения. А еще было тут барахло древнее, книги, будто переплетенные в доски или воловью шкуру. Наверное, сборники похабных анекдотов, написанных еще Нероном. «Однорукий скрипач и еще 101 история» или «Дерни, малышка!».

Но никаких тут тебе шуток, тут место серьезное. Здесь семейный автомобиль сменился первой ударной установкой Берк — в объявлении ее называли «юниорской». Здесь она разбивала палочки и иногда головы. Здесь она много раз бывала, когда подъезжал полицейский автомобиль, и коп, знакомый с семейством Фисков, говорил, что, если девочка не будет играть ночью так поздно, можно будет как-то договориться с соседями. Басовый ритм, бьющий сквозь закрытую дверь, — может быть, можно его как-то подушками заглушить?

Сладкий звук громовых раскатов, грохочущих над морем посредственности, над миром белого хлеба. Папа — тот бы понял. Папа сказал бы: «Добавь громкости, детка, и никогда не играй так тихо, чтобы пришлось слушать собственные мысли».

— Вот они. — Чэппи показала на три большие картонные коробки, стоящие бок о бок на полу у задней стенки гаража. Берк увидела, что на левой черным маркером написано «1», на средней — «2» и на правой — «3». Они были запечатаны обычной белой клейкой лентой, но вскрыть их труда не представляло.

— Господи, сколько книжек, — сказал Терри, оборачиваясь по кругу между Ариэль и Кочевником. — А интересно, нет ли там инструкций к старым клавишам? Вы не знаете? — спросил он у Чэппи.

— Понятия не имею. Это все — то, что Флойд особо хотел сохранить. Видели бы вы подсобку у него в магазине!

— И так он вполне зарабатывал на жизнь? — спросил Кочевник. — Просто продавая старые книги?

— С тех пор как начал продажи на eBay, заказы приходили отовсюду. Богатеть мы не богатели, но на содержание дома хватало.

Раздался резкий рвущийся звук — Берк сдернула ленту с верхней крышки коробки номер один.

— Справишься? — спросил Кочевник.

Она не ответила, сорвала ленту с краев коробки и раскрыла ее.

Чэппи шагнула вперед — посмотреть. Она понятия не имела, что оставил Флойд их девочке.

Берк не знала, на что она смотрит. Едкая вонь старых газет ударила в нос, и Берк подумала, что, если сейчас высморкаться, сопли будут желтыми. Что бы это ни было — какие-то бумаги, — они были защищены пластиковыми пакетами и переложены картоном. Она вытащила на свет первый из них.

Он был как-то странно сложен. Берк сняла с него пластик, и вокруг нее закружились несколько кусочков бумаги. Почти как пыль, но не совсем.

Дальше открылось серое поле газетной бумаги с заголовком: «Высокая цена музыки и любви: где деньги с монтерейского фестиваля?»

И была там еще фотография Джона Леннона, черно-белая. Точно Джона Леннона, в таких очках, как у Терри, одетого как британский солдат с маскировочной сеткой на шлеме, и глаза прищурил против слепящего солнца, а губы сложились то ли в гримасу удивления, то ли трубочкой для свиста.

Над этим абзацем была шапка: «Роллинг Стоунз». И рядом дата: 9 ноября 1967 года.

Берк отдала газету Терри, который тоже вышел вперед посмотреть. Она вынула из пластиковой обертки следующую бумагу. На обложке этого номера «Роллинг Стоунз» была фотография Тины Тернер и подпись, что эта молодая женщина и есть Тина Тернер. Ее поймали в размытый момент резкого движения на сцене, и была еще заметка с заголовком: «Боб Дилан живьем в Нэшвилле: начинается работа над новым долгоиграющим альбомом». Дата: 23 ноября 1967 года.

— Бог ты мой, — сказал Терри ошеломленно, всматриваясь в коробку с сокровищами. — Они же как новые! Золотой век «Роллинг стоунз»!

Третий выпуск, который достала Берк, содержал фотографию группы из тридцати примерно человек в самых разных одеждах, сидящих на ступенях перед зданием. Среди них — Знаменитая Четверка, и такой молодой Пол Маккартни! Заголовок гласил: «Новое про „The Beatles“ — волшебное таинственное турне». Дата — 14 декабря 1967 года.

— Как новые, — повторил Терри, потрясенно качнув головой.

Если не считать старения самой бумаги, каждый выпуск был словно только что из типографии.

Берк продолжала извлекать их на свет из темной коробки. Она глядела на газеты, на их обложки, на какие-то страницы внутри, передавала друзьям — посмотреть. Ушедший век раскрывался перед ней. Он задержался в зернистых черно-белых фотографиях с цветными рамками. Он остался в заголовках вроде «Американская революция 1969 года на сцене Лос-Анджелеса» или «Сорок страниц наркотиков, секса и дешевой драмы». Из прошлого сообщалось объявлениями, что группа «Cream» распалась, что «Роллинг стоунз» вот-вот вернутся, что Джонни Кэш дает концерт в «Сан-Квентине», что Дженис Джоплин может стать Джуди Гарланд от рок-музыки, что «Филлмор-Уэст» закрывается, что «Пол — не мертв», что Подпольная Пресса Америки живет и здравствует, что процесс «Чикагской восьмерки» — суд над новой культурой, что на этих страницах есть «Все новости, которые стоят внимания», и что настоящее издание будет непрерывно освещать апокалипсис, имеющий произойти грядущим бурным летом семидесятого.

Во второй коробке тоже были журналы, все в идеальном состоянии и защищенные пластиком. В третьей коробке лицевые обложки сделались полноцветными, а бумага намного лучше. Чэппи пошла в дом принести еще кофе, и Терри попросил Берк докопаться до дна. Какое-то время ушло на то, чтобы добраться до последнего выпуска, датированного двадцать девятым апреля восемьдесят второго года и украшенного черно-белой фотографией очень грустного темноглазого и темноволосого мужчины, которого подпись идентифицировала как Джона Белуши.

— Интервью с Сан Ра, — сказал Терри, аккуратно раскрывая один из более ранних выпусков. Картинки и буквы увеличивались в линзах его очков. Казалось, он сейчас в обморок упадет от экстаза. — Боже ты мой!

Кочевник рассматривал портрет на обложке — Элвис Пресли, затянутый в черную кожу. Ариэль как раз перевернула пару страниц «Стоун», который держала в руках, — и резко замерла. На странице перед ней была набрызгана тушью дикая, искаженная, одноглазая, завернутая в американский флаг фигура с неестественно широко разинутой пастью, и из этой пещеры свисала слюна и вылетала блевотина шипастых ракет и мчащихся военных самолетов. Корявыми резкими буквами было написано внизу имя художника, и это имя было — Стэдмен.

Она закрыла газету. Как-то неспокойно было на все это смотреть.

— Триста сорок пять выпусков примерно, — сказал Терри, придя в себя. Почти все они уже были уложены обратно в пластик и убраны в коробки, хотя на этот раз не по порядку. Несколько из старых еще остались лежать рядом. — Тебе еще один трейлер понадобится.

— Да, — сказала Берк. — Похоже.

В мыслях вертелись лица и имена, которые выдали ей эти коробки: Ван Моррисон, Джефф Бек, Фрэнк Заппа, Марвин Гэй, «The Jefferson Airplane», Джо Кокер, «The Grateful Dead», Дэвид Боуи, Кэт Стивенс, Джоан Баез, «МС5», «Doors», «Steely Dan», Брайн Вильсон, Джеймс Тейлор, Стив Уинвуд, Элтон Джон, Пит Таунсенд и Роджер Далтри и Кейт Мун и Джон Пол Джонс… и еще, и еще, и еще.

Ариэль взяла другой выпуск, потому что на обложке узнала лицо юной Джони Митчелл, которую любила слушать в отрочестве в одиночестве своей комнаты и которая сильно повлияла на ее творчество исполнителя и автора. Дата была — семнадцатое мая шестьдесят девятого года. Джони Митчелл смотрела на зрителя с едва заметной злостью в глазах, будто готова любой ценой отстаивать свое личное пространство. Заголовок был набран по-хипповски корявыми лиловыми буквами: «Лебединая песня фолк-музыки».

— Письмо. — Чэппи вернулась, держа свою чашку с эмблемой «Eagles». — Будешь читать?

— А, да. Буду.

Берк взяла конверт с многотомника энциклопедии, куда его положила. Разорвав его — осторожно, чтобы не повредить письмо, она поняла, что ее пальцы отпечатались на нем типографской краской сорокалетней давности. Чэппи отступила, чтобы не мешать, остальные продолжали тихо изучать давно умершую контркультуру, и из двухстраничного письма, наверняка напечатанного на компьютере в кабинете, Берк услышала голос своего отчима:

«Дорогая Берк, надеюсь, тебе понравилось. Я нашел их много лет назад на одном складе в Сан-Франциско и хранил для тебя. Думаю, что сейчас меня уже нет. Ха-ха.

На самом деле у меня не было предчувствия, когда именно это случится. Было ощущение, что мое время кончается. Песочные часы пустеют, как в той „мыльной опере“, что смотрит твоя мама. В моих часах песок пересыпался почти весь.

Я не музыкант и не специалист в музыке и не могу сказать, что все это современное меня хоть сколько-нибудь волнует. (Слова „все это“ не означают неуважения:) Я был очень консервативным юношей — Университетский Припев, Яблочный Пирог и все такое прочее. За Никсона голосовал — сама понимаешь.)

Но что такое „Роллинг стоунз“, я знал. Я читал некоторые из этих выпусков от корки до корки, и они меня заставили понять, как я тобой горжусь. Я знаю, ты не слишком хотела, чтобы я был поблизости или ходил на твои выступления, и я это понимаю, но надеюсь, что ты мне дашь шанс высказаться.

Ты можешь посмотреть на это и увидеть, во что ты вошла. Мир, который ты выбрала для жизни. Я думаю, ты его выбрала, но, может быть, он выбрал тебя? Я думаю, ты должна знать, если еще не знаешь, что ты — гражданка благословенного волшебного мира, хотя иногда благословения кажутся проклятиями, и не слишком много волшебства удается найти в грязном номере захолустного мотеля. (Твоя мама немножко просветила меня насчет того, что такое Дорога. Насколько это доступно такой размазне, как я :)

Я помню, как мы ходили на Битву Оркестров в августе девяносто шестого. В концертном зале».

Это да, подумала Берк. И вспомнила, что именно это она решила забыть. Ее мама с Флойдом Фиском только что познакомились, и он пытался получше узнать ее, Берк.

«Я помню, ты смотрела на одну из этих групп, и там барабанщик был силен, и ты пыталась играть вместе с ним, стуча по коленям, а ногой отстукивая на бас-барабане. Он здорово играл (по крайней мере я так думал), и когда я тебя спросил, что думаешь ты, ты ответила: „Хорошо стучит, но я могу лучше“.

И так уверенно сказала, что я тебе с этой минуты поверил.

Я тебя видел в роликах на YouTube. Ты была права. Хотя я никогда и не сомневался.

Мне всегда хотелось, чтобы ты могла быть моей настоящей дочерью. Но тогда я не мог бы тебе дать того таланта, что ты получила от отца. Все-таки мне хочется думать, что и я тебе тоже что-то дал.

Ну… вот эти газеты в коробках. Если ты когда-нибудь усомнишься насчет своего места в профессии или задумаешься, может ли музыка что-нибудь изменить в этом мире, открой их и начни читать. Да, там и секс, и наркотики, и рок-н-ролл, но я не про то — про душу.

Я уверен, что музыка в лучших своих проявлениях существует для людей, которые не всегда могут говорить сами. Я уверен, что она помогает слабым обрести силу, испуганным — стать смелыми. Я уверен, что она помогает людям понять сердцем то, что невозможно понять умом. Я думаю, она — вернейшая связь с какой-то высшей силой, если ты в нее веришь (я знаю, что не веришь, но написать это должен был ;)

И никогда не сомневайся, что ты занимаешь в этом мире важное место. Читай эти газеты и смотри, кто перед тобой проходит, а потом подумай о тех, кто был еще раньше, и так далее, до рожечников и трубадуров и того бедняка, что играл на варгане в холодном доме, чтобы развлечь свою семью.

Трудно об этом думать, но когда-нибудь кто-нибудь посмотрит на твою игру — на концерте или на видео — и скажет: „Играет хорошо, но я могу лучше“. Вот так устроен твой благословенный и волшебный мир.

Береги себя и маму. Она самая лучшая женщина на этом свете.

Целую,

Флойд».

Берк дочитала последние абзацы. Потом вложила страницы в конверт и села на ящик, полный мыслей умерших людей, и отвернулась к стене, и так долго сидела молча, что мама забеспокоилась и спросила, что с ней.

— Все в порядке, — ответила Берк тихим и отсутствующим голосом. — Все о’кей.

Она сейчас поняла, сидя в гараже, где не бывала много лет, что душевная боль умеет из человека выпихнуть все прочее. Эта боль умеет завладеть человеком, и он даже не поймет, что им владеют. Она чувствовала, что перед ней лежит долгая дорога, чтобы уйти от этого хозяина, и может быть, это даже не удастся — полностью, но сейчас ей казалось, что осознать эту боль и признать, что она порабощала тебя день за днем много лет подряд, первый шаг к тому, чтобы разорвать цепь.

— Ариэль! — позвала она. От сидения с письмом в руке среди всех этих истлевающих книг и журналов, когда-то таких новых, у нее вдруг возникла ясная и настойчивая мысль.

— Да, что? — спросила Ариэль.

— Наша песня. — Берк обернулась к товарищам по группе и матери. Глаза у нее были красные, но она уже девочка большая и сильная и умеет держать себя в руках. Она не расплачется. — Моя доля в нашей песне, — сказала она и вытащила из памяти: — Стремись все выше, поднимайся и расти, — сказала она речитативом. — Но помни, что живым отсюда не уйти.

— Жуть, — сказал Терри, и Берк подумала, что именно так бы выразил это чувство Майк.

— Я что-то пропустил? — Все повернулись к Труитту Аллену, стоящему в дверях в белой тенниске и серых брюках. Никто не успел ответить, как он заметил глаз Кочевника. — Ой. Даже смотреть на такое — и то больно.

— Где ты был? — спросил Кочевник.

— А что, вы по мне скучали?

У Тру в руках был кожаный чехол с лэптопом.

Как соль скучает по перцу в ванильном мороженом, ответил Кочевник. Его все еще мутило, и в глазу пульсировала боль. — Если бы я даже любил мороженое.

— Тебе бы полежать несколько дней, — сказал Тру. — Но сегодня начать не получится. — Он сделался серьезен, посмотрел на музыкантов по очереди. — Пошли зайдем внутрь, и я вам скажу, как вы, звезды музыки, будете вести этот, он снова глянул на Кочевника, — концерт.


Глава двадцать первая | Пятерка | Глава двадцать третья