home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава двадцать шестая

С сияющего электричеством бульвара Сансет «Кобра-клаб» смотрелся унылым коричневым кубом без окон, без вывески, без каких-либо признаков, что его как-то используют, если не считать прозрачных пластиковых стендов с постерами групп да резных черных ворот, что запирали вход до восьми вечера.

Подготовка к выступлению «The Five» закончилась чуть за полночь. В клубе было тесно и шумно. Он был из серии «черный ящик», с абсолютно черными стенами. Бар в углублении освещался желтыми лампочками с керамическими абажурами в виде кобр. За сценой висел задник с огромной красноглазой коброй, встающей из корзины, нарисованной на черном бархате. Большие безмолвные черно-серебристые колонки JBL, все еще остывающие после тяжелых гармоник предыдущей группы, «Twenty Million Miles to Earth», обещали расхаживающей и болтающей публике продолжение выносящего мозг развлечения под трехдолларовое пиво, напитки покрепче и фирменную выпивку заведения — «Кобра-кок».

Это рок-н-ролл, детка.

Отличие этой ночи от всех прочих ночей за всю историю пестрого и иногда бурного существования клуба состояло в том, что все желающие войти должны были стоять перед открытыми воротами, пока два человека в фирменных футболках клуба обводили их тела ручными металлодетекторами. Женщинам надо было открывать сумки. Все входящие и все вносимое должны были быть просканированы. Если кольцо в пупке, или пирсинг Нефертити, или лабиальная бусина, а у мужчин бусины на головке, либо «дельфин», либо еще какие-то вложения или приложения к сырокопченой колбаске вызывали писк детектора, то владельцу металла надо было либо подвергнуться обыску в закрытом помещении у одного с ним пола полицейского, либо тащить свою металлическую гордость в другое место — например, в «Вайпер руум» чуть дальше по бульвару. Не нравится — никто не держит.

Некоторые уходили, большинство оставались — ради возможности потом сказать, что не только их копы ощупывали, но они видели Группу, Которая Не Желает Погибать.

За кулисами творилась суматоха. Менеджер и четверо членов группы «Twenty Million Miles to Earth» все еще таскали аппаратуру по узкому коридору с зелеными стенами к двери сцены, натыкаясь и увязая в разных людях, каждому из которых что-то было надо. Была проблема с «леколайтами», и техники суетились, переступая через провода. Двое рабочих сцены спорили с менеджером насчет того, кто последним видел и держал в руках защитный экран, который не могли найти, и кто-то бросил посреди дороги тележку с бухтами кабелей, и ее металлические выступы цапали всех проходящих, будто змея кусалась.

Сквозь эту суматоху Ариэль пробиралась поспешно, ибо ей надо было в туалет.

Несколько бутылок чая «серебряные иглы», выпитых за долгий день и за ужином, прошли свой путь и просились наружу. Нервы, подумала Ариэль. Из-за ролика, где Коннор Эддисон пытался совершить самоубийство с помощью шоколадного драже, из-за рассказа Тру про человека, который слышал голоса в трейлер-парке. Из-за ее пересказа собственного сна, во время которого ей снова привиделся Джереми Петт, изрыгающий темные эскадрильи. Из-за интервью с репортерами во время установки звука, от какого-то человека с визитной карточкой, сообщившего, что он — глава агентства в Мантикоре и у него много идей насчет будущего их группы, но раз их уже не пять, то и называться «The Five» они не должны, а должны называться «Death Ride».[39] От необходимости уговаривать Джона, когда он хотел этому типу голову оторвать, потому что Джон был в плохой форме и она бы никогда этого о нем не сказала, но у него был больной и напряженный вид мальчишки, который идет через кладбище на закате и не успевает до темноты. Из-за того, что пришлось отгонять других деятелей из агентств с визитными карточками и другими богатыми идеями, от радиоинтервьюеров и толп людей, которые ждали снаружи с дисками для автографов и вопросами, на которые хотели получить ответы.

И еще из-за инструкций Тру, выданных его очень четким и очень волевым голосом: ничего из того, что говорилось и показывалось в этой комнате, не должно обсуждаться за ее пределами ни с кем.

Чай «серебряные иглы» на входе — чай «серебряные иглы» на выходе.

Она прошла мимо тележки, избежав укуса, и вошла в туалет.

Он был тесный, белая плитка — не чистейшая в мире, но и музыканты не чистоплюи. Туалет «унисекс» с двумя кабинками и парой писсуаров, рукомойником и зеркалом. Верхний свет, простой стеклянный абажур, был резок и весьма не льстив, как сказал ей взгляд в зеркало. Ариэль вошла в дальнюю от двери кабинку, закрыла дверь на задвижку, сняла джинсы, стянула кружевные трусы, села и вздохнула с облегчением. Вдруг испугавшись, посмотрела, есть ли бумага. Полрулона еще, так что ничего страшного.

Избавившись от давления «серебряных игл», она размяла руки, подвигала пальцами, готовясь к гитаре.

Гитара. Всегда в мире есть гитара. И самое удивительное — эта гитара всегда ждет ее.

Надо все выбросить из головы и думать только о выступлении. Вот это самое главное, что бы ни творилось вокруг: собраться и сосредоточиться на выступлении. На самом деле даже на одной песне — той, которая исполняется. Нет, даже более того — на одном такте… на одной ноте. Вот так это делается, когда у тебя беда или забота. Нота за нотой — и вдруг беда отпускает тебя на свободу.

А что ее действительно тревожило — помимо Джереми Петта и Коннора Эддисона и самой идеи, будто существует телеграфная линия духов, передающая, что ангелы очень обеспокоены ею и ее товарищами по группе, лихорадочно обеспокоены, — это сомнение в том, что она сумеет удержаться от следующего посещения туалета до соло Берк на ударных.

Она услышала звук — повернулся замок в двери. Потом щелкнул захватанный выключатель, и свет погас.

— Эй, я тут! — крикнула она.

Ответа не было.

— Я тут!

Чьи-то шаги по кафелю. Скрип кроссовок.

— Пожалуйста, включите свет! — попросила Ариэль, нашаривая бумагу.

Заиграла музыка.

Там… Татам… там… татам… Низкий басовый ритм, плохого качества, с шумами. Диктофон?

Ариэль быстро вытерлась, взялась за трусы и джинсы и встала. Натянула одежду. Хотела было попросить того, кто там, прекратить дурачиться, но тут вступил гортанный, гулкий мужской голос с придыханием, поддержанный клацающим ритмом бубна, кабасы и постукивающих друг о друга барабанных палочек.

Когда я приду, чтоб тебя замочить, — вышибу дверь с полпинка.

Я возьму с собой шлюху, такую, как ты, и крутого, как я, чувака.

Твою морду распишем красиво от уха до уха,

И пока ты балдеешь, мы сядем смотреть гей-порнуху.

Вот так… вот так… вот так… вот так…

— Эй, прекратите! — крикнула Ариэль и услышала, что голос у нее дрожит. — Включите свет!

Когда я приду, чтоб тебя замочить, — я, наверное, мозг твой сожру.

Я подставлю под дождь свои зубы в крови, плюну в небо, как в злую дыру.

И того, кто таким меня создал, сто раз прокляну.

И пойду убивать, и убью я еще не одну.

Вот так… вот так… вот так… вот так…

Вдруг музыка прекратилась.

Дверь вышибло свирепым пинком. Она ударила прямо в лицо, ослепила болью и бросила спиной на унитаз. Ариэль успела подумать, что у нее нос разбит и губы рассечены, беспомощно мемекнула от ужаса, и тут он на нее навалился. Она взметнула руки, будто защищаясь от налетавшей из темноты массы ворон. Чужая рука схватила ее за волосы, кулак ударил по голове сбоку. В глазах вспыхнули искры и молнии, рот наполнился кровью. Колени подкосились, губы затянуло поперек чем-то липким, и дальше, вокруг головы. Прихватив волосы. Еще виток, еще и еще.

И пахло как лейкопластырь.

Он схватил ее за шею, швырнул прочь, она поехала по грязному кафелю. Валяясь на животе, она попыталась подобрать колени и встать, но ей вывернули руки назад почти до излома. Ариэль замычала залепленным ртом, а этот человек заматывал ей руки скотчем.

Он был очень быстр и явно имел опыт.

Схватившись за ее джинсы, он сдернул их, оцарапав кожу ногтями. Потом стал стаскивать трусы.

В помутнении сознания, оцепеневшая в холодном шоке, она подумала, что кто-нибудь сейчас ее спасет. Кто-нибудь должен положить конец этому безобразию, это же просто смешно. Ей выступать надо. Нота за нотой — так приходит свобода от беды.

Твердый член уперся в нее сзади, нащупывая вход.

«Нет», — сказала она, но рот не мог этого повторить. Нет.

Ухватив ее обеими руками за волосы, насильник стал пропихиваться внутрь.

Никто ее не спасет, она это поняла полностью и окончательно. Можешь лежать, пока тебя насилуют, и ждать спасителя, который не появится. Можешь сопротивляться, пока этот человек тебя не убьет.

Ариэль извернулась, отдернулась прочь. Он снова рванул ее за волосы и продолжал вдвигаться. Она еще раз вывернулась, услышала слова: «Ах ты, сука!» — и снова он ударил ее, презрительно, наотмашь, тыльной стороной ладони, справа над ухом. В мозгу загудели низкие частоты. Слезы горячо подступили к глазам, хлынули на щеки, но когда он в третий раз попытался вдвинуть, она резко выгнулась назад, изо всех сил ударив затылком, попала во что-то твердое — ключица, плечо, подбородок, — и вдруг его тяжесть свалилась с нее.

Ариэль дернулась вперед, на коленях поползла по грязному кафелю.

— Ах ты, мандюшка, — сказал он из темноты. — Ну, я тебя!

Послышался скрип его кроссовок, она обернулась, опершись на связанные руки и ахнув от резкой боли в них. Ударила обеими ногами на звук.

Правая попала во что-то твердое. Голень? Колено?

— Блин! — приглушенно выругался он отболи. — Все, абзац тебе.

Она узнала голос, но теперь это было горловое рычание, сочившееся злобой и ненавистью. Голос тысяч разных песен стилей хорроркор и детрэп. Ариэль снова ударила ногами, но ни во что не попала. Он заходил сбоку, ей показалось, что она видит его размытое движение. Поползла назад и стукнулась головой о какую-то металлическую трубу. Значит, под раковиной. Лодыжку царапнула чужая туфля — Ариэль ударила туда и промахнулась. Стала снова сгибать ногу для удара, но ее поймали чужие пальцы. Он выдернул девушку из этой ненадежной гавани и потянул по полу, и она ударила другой ногой, размахнувшись широко и сильно, первый раз промахнулась, но попыталась ударить второй раз каблуком, на этот раз попала в кость. Он зашипел, но держал крепко. Он вдвинул ботинок ей в пах и стал толкать, выкручивая ногу, как будто хотел оторвать ту часть тела, что интересовала его, и унести домой, в теткин подвал.

Кто-то подошел к двери, задергал ручку.

— Ариэль! — Голос Берк. — Мы начинаем, давай!

Нападавший ее отпустил.

— Ариэль? — Ручка вертелась туда-сюда. — Ты как там?

Ариэль встала на колени лицом к двери. Попыталась крикнуть изо всех сил — получился задушенный стон, и тут он навалился на нее сверху, обхватив локтем горло, уткнувшись лицом в ее волосы. Он прерывисто дышал ей в ухо, и давление руки на горло нарастало.

В голове Ариэль стало расти давление, глаза выталкивались из орбит. Локоть готов был раздавить гортань.

Ручка двери стукнула еще раз, туда-сюда.

И Берк ушла.

В коридоре, отойдя от двери, она была готова идти искать Джона. Ариэль, наверное, стало плохо, и что же теперь делать?

Но тут она увидела штатив видеокамеры, прислоненный к стене рядом с дверью. Довольно грустное зрелище: одна нога замотана липкой лентой. На полу рядом с треножником черный футляр камеры. Берк его расстегнула — камера на месте. Хорошая камера, на боку написано про десять и шесть десятых мегапикселей. Кто мог оставить такое валяться на полу? С экспонометром, с аккумуляторами, сменными объективами, фильтрами, приспособлениями — прямо кради не хочу.

Она знала, что техники на эту штуку молятся и всюду ее используют, но за каким хреном с собой таскать четыре рулона?

За дверью туалета, за запертой дверью, он душил Ариэль насмерть.

Она пыталась сопротивляться. Выворачиваться, выгибать спину, стряхнуть его, бить назад затылком. Но он делал что хотел, дышал ей в ухо, убивая ее, а свободной рукой себя обрабатывал быстро-быстро-быстро и стал издавать звуки, которые издают мужчины, принимая обладание за любовь, а порнографию за секс, высокое пронзительное мычание и объявление на весь мир: «Ага, ага, сейчас, сейчас кончу, ох как сейчас…»

Дверь сорвало с петель.

Плечом вперед влетела Берк.

Ворвавшийся свет упал на выпученные глаза диджея «Поговорим». С губ капала слюна, торчали шипы волос, скрепленные лаком. Одет он был в темно-коричневую рубаху с капюшоном, она сбилась на торсе, а капюшон был спущен на плечи. Кольца он сегодня оставил дома, потому что решил одеться попроще.

Берк увидела рот Ариэль, замотанный липкой лентой, увидела ужас в ее глазах, локоть этого типа, душивший ей горло. Кровь, текущую из обеих ноздрей Ариэль, испоганившую ее красивую голубую блузку с пышными рукавами, которую сама Берк не надела бы ни за что.

Берк подумала, что его надо будет убить. И была готова.

Он затрясся, пришел в себя, понял, что происходит, и отпустил Ариэль. Оттолкнув ее в сторону, он прыгнул вперед — тощей пантерой, рвущейся на свободу. Штаны у него были расстегнуты. Берк не успела решить, звать ли на помощь, как диджей «Поговорим» налетел на нее, занося кулак для удара, но Берк увидела его приближение и одной рукой поставила блок, а другой нанесла прямой в этот дурацкий нос картошкой.

Вложив в него все, что в ней было, — а было до хрена.

Кровь хлынула, будто трубу сорвало, но его это не остановило. Он яростно и отчаянно продолжал нападать, хватая Берк за волосы, пытаясь выцарапать глаза.

«Как девчонка дерется», — подумала Берк, с силой ударяя коленом в пах.

Может, ему и было больно, и он пронзительно взвизгнул, но его гнали взвинченные адреналином нервы, и раздавленные всмятку яйца его не остановили. Лицо у него стало бледным как смерть, но он рвался наружу. Продрался мимо Берк, вылетел в дверь, сбросил куртку, потому что Берк успела вцепиться в капюшон, и в болтающейся белой футболке, заляпанной сегодняшним ужином в «Хангри мэн», захромал налево, но там оказались люди, прошедшие за кулисы по пропускам от «Twenty Million Miles to Earth», они стояли на дороге и таращились на него, а Берк вслед кричала:

— Держите его, держите!

И диджей «Поговорим» свернул направо, попытался проскочить мимо тележки, которая чуть его не опрокинула и как следует тяпнула за ногу. Пролетел мимо еще двоих рабочих сцены, ища себе дорогу, и тут вдруг из двери впереди вышел этот хмырь из Детройта.

— Джон, держи его! — крикнула Берк, вцепившаяся в пустую темно-коричневую куртку.

Что Детройт всегда бьет Филли — утверждение слишком общее. Может, не всегда оно так.

Но сейчас вполне оправдалось.

Кочевник успел нанести три прямых, пока диджей понял, что его лупят. Это не были обычные тычки, как в драке в баре или на парковке. В них был некоторый подтекст, определенная сила, и они очень ясно объяснили диджею, что он на верном пути в больницу. Еще тройка ударов — раз-раз-раз! — и диджей лишился речи и передних зубов.

Кочевник еще раз ударил в горло — не так сильно, как когда-то Квинса Мэсси перед «Олив-гарден», но так, чтобы запомнилось.

Диджей рухнул на колени. Лицо у него было не столько лицом, сколько хорошим образцом абстрактной живописи. Кочевник стоял и смотрел сверху на этот «Этюд в багровых тонах с носом на лбу». Из дверей выглянул Терри, вытаращив глаза за очками, и решил оставаться там, где был, — от греха подальше.

Секунда оцепенения — как всегда бывает после внезапной драки или катастрофы.

— Джон, Терри, помогите! — крикнула Берк, и от дрожи в ее голосе у Кочевника сжалось сердце.

Он посмотрел в коридор. Берк поддерживала кого-то, не узнать кого. Они медленно шли к нему, с трудом, и вокруг толпились рабочие сцены и посетители с пропусками за кулисы от «Twenty Million Miles to Earth», пытаясь помочь.

Кочевник увидел рот, замотанный липкой лентой, та же лента вокруг головы схватила спутанные волосы. Увидел, что она растирает запястья и с одного тоже свисает длинный кусок ленты. Увидел, что голубая блузка с пышными рукавами загублена. Ее любимая. Ариэль, заметив его взгляд, опустила голову, будто стыдясь, что ее видят в таком состоянии.

— Боже мой! — крикнул Терри, бросаясь вперед на помощь Ариэль.


Глава двадцать пятая | Пятерка | * * *