home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Георгий Иванов

ГОСПОДИН ЖОЗЕФ

Это случилось на четвертый месяц нашего с Бенедетто путешествия по северу Франции. Остановившись передохнуть несколько дней в Сюзанне, глухом речном городке, утром, насколько помню, десятого июля 1792 года, отправились мы вверх по речке Пюи, чтобы осмотреть окрестность, а при случае и попьянствовать где-нибудь в прибережном кабачке. Четырехместная, старая, но в полной исправности и легкая на подъем лодка была добыта нами у одного старого чудака, при обстоятельствах, имевших связь со всем, что произошло далее. Рыбак Джи, ее владелец, рослый старик с рыжей всклокоченной бородой, одетый всегда в синюю полосатую фуфайку, пахнущий крепчайшим каким-то табаком, долго нас расспрашивал, куда мы едем и зачем. Результатами своих расспросов он остался, по-видимому, не особенно доволен, но лодку все же дал, под непременным однако условием, что мы вернем ее не позже, как вечером в канун св. Августина, то есть послезавтра. Так как другой сколько-нибудь сносной лодки в Сюзанне не было, а продолжительного путешествия совершать мы не собирались, то и решили на условия старого Джи согласиться. Заплатив ему выговоренные 10 франков, уложили мы окорок ветчины, хлеб, полдюжины молодого, но уже порядочного местного вина и отправились совершать обещавшую быть славной речную прогулку.


Действительно, ехать было приятно. Живописные окрестности нас развлекали; веселая болтовня Бенедетто мешала скучать моему несколько склонному к меланхолии воображению. Переночевали мы отлично под стогом сена на берегу и проснулись в настроении столь жизнерадостном, что хотя вечером истекал срок, назначенный нам старым Джи и следовало пускаться в обратный путь, мы решили продолжать прогулку, а об условии попросту позабыть. «Ты увидишь, как обрадуется эта рухлядь, получив лишние пять франков», сказал Бенедетто, пыхтя трубкой. Я ему не прекословил. Мы закурили и снова взялись за весла.


Пятая (третья за этот день) бутылка вина была выпита, и мы собирались откупоривать последнюю, между тем как солнце опустилось к западу и заметно покраснело. Вдруг на лице Бенедетто, сидевшего спиной к солнцу, появилось выражение досады. «Сейчас будет гроза, — сказал он, — посмотри».

Я оглянулся. Темно-синие клубы туч наплывали с востока, вдруг потемневшего, отчего свободное от них небо казалось еще янтарней. Вскоре подул резкий ветер и стал падать крупный, резкий дождь, не предвещавший ничего хорошего. Убедившись, что буря неминуема, мы причалили к берегу и, вытащив лодку, спрятали ее в кустах. Сами же, оглядевшись, решили поспешить по тому направлению, где вдали краснела низкая черепичная крыша, дабы попросить себе приюта.


Ливень нас настиг. На крыльцо прибежали мы запыхавшимися и промокшими. Нам открыла толстая крестьянская девушка, оглядевшая нас недружелюбно и спросившая, что нам нужно. Мы сказали. Не спеша она захлопнула дверь и удалилась. Прошло с четверть часа и мы собирались уже вновь звонить, когда толстуха появилась снова и тоном более приветливым прошепелявила, что господин Жозеф, ее хозяин, согласен оказать нам гостеприимство. И она пропустила нас в низкую, полутемную прихожую.


Комнату нам отвели теплую и просторную. Мы поспешили снять верхнее платье, превратившееся в мокрые тряпки. Только что мы успели это сделать, как в комнату вошла служанка с подносом в руках. «Господин Жозеф извиняется», — сказала она, целомудренно, дабы не видеть нашей наготы, отворачиваясь, — «он нездоров и не может ужинать с вами, молодые люди. Ваше платье за ночь высохнет. Утром я его разглажу». И она удалилась, пожелав нам доброго сна и не обращая никакого внимания на шумливые предложения разделить с нами ужин. Мы же с удовольствием принялись за холодную телятину и превосходный коньяк, присланный нам господином Жозефом.

Под утро я проснулся. Сквозь неплотно закрывавшие окна шторы уже скользили розовые лучи рассвета. Выпив стакан вина, ибо воды в комнате не нашлось, а меня томила жажда, я снова улегся, но утренний ли свет, громкий ли храп Бенедетто — мешали мне и, как я ни ворочался — забыться не удавалось. Закурив папиросу, лежал я, размышляя о том, о сем. Вдруг скрипнула дверь, и на пороге появился худощавый человек высокого роста в ночном белье. Я приподнялся на локтях и спросил его — кто он и что ему угодно, но незнакомец приложил палец к губам и произнес: «Тише — я хозяин этого дома, Жозеф Дюбульи». И, помолчав, прибавил: «Разбудите вашего товарища».

В его уверенных движениях, ясном и холодном взгляде была какая-то сила. Я повиновался ему беспрекословно. Разбудить Бенедетто было нетрудно, трудней объяснить ему, почему я это сделал. Хуже того, осмыслив все, неожиданно Бенедетто начал ругаться самым отчаянным образом. «Черт», «идиот», «колбасник», — сыпал он непривлекательными наименованиями. «Бенедетто», — тормошил я его, «Бенедетто», — но он не успокаивался.

— Друзья мои, — начал между тем господин Дюбульи, не смущаясь, по-видимому, нелюбезностью своего друга, — вы вправе на меня сердиться, но истинное слово, я воспитанный человек и, если тревожу вас во время столь неурочное, верьте, имею к тому живую необходимость. Не стану объяснять всех обстоятельств дела — это слишком долго, скажу лишь, что все мы трое подвержены смертельной опасности и нам предстоит или умереть, или сообща придумать какой-нибудь из нее выход.

Видя наши изумленные лица, он продолжал:

— Времени мало, — и господин Дюбульи взглянул на драгоценный с тяжелой цепью хронометр, прозвонивший при этом шесть. — Скажу в нескольких словах. Представьте себе, что некто совершил преступление, которое по обычаям той страны, где оно совершено, карается кровавой местью. Убийца бежит за границу, во Францию, покупает поместье в глухой провинции, называется чужим именем, Дюбульи, положим. И вот, по истечении многих лет, чувствуя себя в безопасности совершенно, он узнает, что дом его окружен мстителями и что через час его будут судить за злодеяние, совершенное так давно, искупленное такими горячими слезами…

Господин Дюбульи закрыл лицо и молчал мгновение. Потом он выпрямился. Во взоре его сверкала решимость.

— Друзья мои, — получив вот это письмо — мой смертный приговор, — он протянул нам листок желтоватой бумаги, где грубо, как рисуют дети, была изображена красным мертвая голова, а внизу стояли непонятные какие-то знаки, — получив его, я решил покориться. Да, Елена, я был готов подставить грудь под кинжал твоего отца, не прощающего мне до сей поры то, что ты мне давно простила. Но, друзья мои, я вспомнил, что под моим кровом находятся два молодых путешественника. Разве я мог допустить их до гибели, я, на чье гостеприимство они доверчиво положились? Смешно было бы думать, что этот вампир Цезарь или старый пират Верне пощадят кого-нибудь здесь.

Мы скроемся подземным ходом, в лодке доберемся до города, сообщим все полиции, их переловят, и кузнецу не избежать виселицы. А теперь за мной, да поживей! — заключил он голосом, от волнения хриплым и задыхающимся.

Мы с Бенедетто слушали господина Жозефа с выпученными глазами. Единственное, что мы только поняли, это то, нам надо убираться немедля из теплой комнаты, где мы так удачно расположились, и пускаться в бегство от опасностей, самая возможность которых показалась бы нам нелепой.

Но господин Жозеф говорил так пылко, топал ногами так убедительно, что я и не думал ему прекословить.

Бенедетто тоже был потрясен неожиданностями, но испуганным казался менее меня и проворчал даже, что он, конечно, на все готов, но что не преувеличивает ли г-н Дюбульи страхи, которые нам грозят.

— Боже мой, — завопил тот, — они не верят! Они мне не верят! Что ж, — переменил он взволнованный тон на деловой, — пойдемте в мой кабинет, если угодно. Двух часов будет достаточно для ознакомления со всеми страшными подробностями дела «Оранжевого петуха», и моя преступность будет вам доказана документально…

— Господин Жозеф, — прервал я его, — как же вы говорите, что дорога каждая минута, и предлагаете разбирать какие-то бумаги? Ведь тогда нас нетрудно будет перерезать, как кур в курятнике?..

— О, — воскликнул Дюбульи, — это золотые слова. Я увлекся. Действительно, времени очень мало. Идем, — потащил он меня за руку и вдруг остановился.

— Да, но где мы достанем лодку?

— Лодка старого Джи, на которой мы приехали, спрятана недалеко в кустарнике, — сказал я.

Дюбульи всплеснул руками.

— Джи, говорите вы. Вы приехали в лодке Джи. Несчастные! Да ведь это не кто иной, как кузнец. Вы говорили с ним! И он не покушался убить вас отравленной пулей, этот рыжебородый?

Я хотел объяснить, что Джи не кузнец вовсе, а рыбак и не собирался нас убить, но тут за стеной послышался глухой шорох. Все мы вздрогнули.

— Тише — ни слова, — прошептал Дюбульи, увлекая нас. Он на носках подобрался к правому углу комнаты и стал на колени, шаря что-то по полу руками. Вскоре послышался легкий скрип открываемого люка. Наш хозяин махнул рукой.

— Спускайтесь, — повторил он, освещая отверстие тонким лучом потайного фонаря. — Ну что ж, — нахмурил он брови, видя нашу нерешительность. — Или вы боитесь?

Пожав плечами, Бенедетто начал спускаться. Я последовал за ним. Фонарь г-на Жозефа освещал только первые ступеньки лесенки; дальше — черная мгла. Вдруг — свет погас, крышка люка хлопнула у меня над головой. Я почувствовал, что лестница дернулась назад, куда-то ускользая, и я лечу в черное пространство, теряя сознание и тщетно стараясь ухватиться за воздух.

Я открыл глаза и почувствовал, что лежу в совершенной темноте на влажных каких-то плитах и чьи-то руки трясут меня за ногу довольно бесцеремонно. Вслед за тем я услышал голос Бенедетто, произносивший с досадой: «Господи, этот дьявол никогда, кажется, не очнется».

Тут я, доселе худо понимавший, где нахожусь и что со мной произошло, сразу все вспомнил и немедля вскочил на ноги к большой радости Бенедетто, заключившего меня даже в объятия.

Это выражение дружеских чувств заставило меня ощутить сильную боль в правом плече, реальные следы недавнего моего путешествия через люк. Высвободившись из объятий, я, разумеется, закидал товарища вопросами.

— Друг мой, — отвечал Бенедетто, — знаю одно: мы попали в скверную историю с этим путешествием вверх по Пюи. Находимся мы здесь уже с четверть часа. Пока ты валялся в обмороке, я исследовал подвал и утешительного мало. Это шестиугольный небольшой погреб — совершенно глухой. Где подземный ход, о котором говорил Дюбульи, где он сам? Вероятно, разбойники напали на старика, и он, спасая нас, захлопнул люк. Если так, то положение бедняги теперь еще хуже нашего, а наше очень незавидно. Не надо отчаиваться, малыш, — продолжал он с необычайной для Бенедетто, всегда насмешливого и грубоватого, нежностью в голосе. — Не надо отчаиваться — но как знать…

Он не договорил и, неловко притянув меня за шею, крепко поцеловал. Я почувствовал его влажные ресницы на своей щеке. «Бенедетто, — шептал я, сам готовый расплакаться, — „неужели мы погибнем?“ Он же молча гладил меня по голове горячей и дрожащей рукой. Вдруг наверху послышался резкий короткий свист, и в то же мгновение широкая струя воды окатила нас сверху холодным душем. Забыв о прощальных нежностях, мы разбежались в стороны, испуганные и ошеломленные, вода же продолжала падать с потолка, нисколько не убывая.

— А, негодяи! — закричал Бенедетто, — они хотят утопить нас, как новорожденных щенят.

Его бенгальская кровь, по-видимому, ударила в голову, он бегал по подвалу, крича проклятия, кому-то грозя, призывая и дьявола и Бога. Я же стоял молча. Слезы больше не подступали к горлу. Представив, что, быть может, через час меня не станет, я думал о матери, о нашей ферме на берегу Комо… Губы мои шептали вдруг всплывшие в памяти слова старой детской молитвы. Крестясь, я поднял руку и вздрогнул — рука моя задела о какой-то шнурок. Машинально за него дернул — и отскочил пораженный. Открытый люк сиял вверху. Лестница, вдруг опустившаяся откуда-то, была передо мной. Мгновение — и я уже взбирался по ней, не рассуждая; за мной с радостными воплями следовал Бенедетто. Еще мгновение — я выбрался наружу. И — о, Боже! Читатель, ты можешь упрекнуть меня в недостатке смелости, но что делать, это у нас в роду. Моя мать, будучи тяжела мной, едва не выкинула, увидав под кроватью нашего пса Нестора и приняв его за черта. Мой отец… Но к чему перечисления. Сам упрек в малодушии, думаю, тут неуместен. Представь: едва избегнув опасности быть утопленным, едва увидав свет, видеть который я терял уже надежду — лицом к лицу столкнулся со старым Джи. Физиономия его изображала свирепость, в руках он держал окровавленный топор. Я отчаянно вскрикнул и вновь потерял сознание.

Да, да, хотя я и не верил своим глазам, хотя и щипал себя, дабы проверить, очнулся ли окончательно, — это было так. Я находился в большой и светлой комнате, по-видимому, кухне. Толстая служанка господина Жозефа хлопотала около меня в руках с какой-то синего цвета бутылкой. Они же, то есть Бенедетто и старый Джи, одной рукой похлопывая друг друга по плечу, в другой держа по пинте вина, хохотали оба самым бессовестным образом. Когда же они заметили, что уксус, которым меня усердно натирала толстуха, произвел свое действие и я пришел в себя, они стали хохотать столь дико, что не могли уже держаться на ногах и, усевшись на кухонный стол, продолжали надрываться там, дергаясь от смеха, как детские паяцы на ниточке. Глядя на них, служанка, хранившая доселе вид сосредоточенный и серьезный, не выдержала и тоже заулыбалась.

Я же смотрел, решительно ничего не понимая.

Наконец, Бенедетто подавил хохот.

— Ты знаешь, Луи, — начал он, — мы, оказывается, очень подвели Седого Джи. Он не мог во время приехать на ферму, и не достань он случайно другой лодки, сумасшедший остался бы без свиной котлеты на завтрак».

Я только хлопнул глазами в ответ на такое сообщение.

Бенедетто же, видя мое недоумение, бросился ко мне и стал трясти меня за плечи.

— Ну, пойми, пойми, — кричал он мне в уши, — господин Жозеф сумасшедший, у него мания преследования, а добрый Джи возит каждые три дня на ферму мясо, он не только рыбак, он и мясник еще. И то сказать, хороши мы с тобой, товарищ, поверили бредням старого маньяка и полезли в люк. Он же, захлопнув нас, открыл водопровод и улегся спать, очень довольный, что так удачно освободился от наемных убийц, какими мы ему, вероятно, показались.

История славная, как видите.

Все мне стало ясным, и я улыбнулся в свою очередь, хотя буйная веселость Бенедетто не передалась мне. Сознание собственного бессилия перед капризами рока наполнило мое сердце меланхолией. И мне ясно представилось, как мало значим мы, наши опытность, ум, осторожность, в слепой игре стихий, именуемой жизнью.

Но тут служанка принесла кувшин вина и на большой сковородке яичницу с луком и прервала эти философские мои размышления. Поспешно я стал одеваться в высушенное за ночь мое платье и в белье господина Жозефа, которым наделила меня добрая Евгения, ибо мое собственное было еще совсем сырым от неожиданного душа в подвале.



предыдущая глава | Синее привидение | Георгий Иванов ПАССАЖИР В ШИРОКОПОЛОЙ ШЛЯПЕ







Loading...