home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава III

Фиолетовое небо мерцало редкими, но яркими звездами в темных промоинах серых облаков, едва выделявшихся на общем темном фоне. А за дремлющими домами, почти у самого края неба, громоздились, как скалистые горы, черные тучи с неестественно ярко светящимися кромками, будто за тучами полыхнул адский, с багровым отблеском взрыв. И от этих лучей света, веером расходившихся по горизонту, веяло чем-то грозным, зловещим. Вскоре выплыла огромная луна с красноватым оттенком на своем печальном лике, и тревожно-таинственное свечение исчезло, обернувшись в тоскливое видение, напомнившее сгоревший дотла минувший день. А он был для чекиста Измайлова нелегким. Кроме допроса кайзеровского агента Двойника разбирался с новой попыткой диверсии на пороховом заводе. Кто-то пронес на территорию завода восемь шашек тола и подложил на склад готовой продукции. Взрывчатка была обнаружена случайно ремонтниками. Диверсанта установить не удалось. И это очень тревожило чекиста. «Неужели замешана охрана? — раз за разом задавал себе вопрос Измайлов. — Ведь при входе на завод — учитывая военное время — все без исключения подвергались проверке, точнее, осмотру».

А после полудня, в пять часов, позвонили с железнодорожной станции: на участке железной дороги, что проходит за Арским кладбищем неподалеку от реки Казанки, произошло крушение товарняка с одиннадцатью вагонами. Это было в нескольких верстах от улицы Гоголя, где размещалось здание губернской чека, и уже через полчаса Измайлов с тремя работниками милиции были на месте. Они без труда установили причину аварии: гайки на стыке рельсов были откручены, а костыли из шпал вытащены.

Несколько вагонов скатились под откос, другие лежали на боку. Движение на участке было парализовано. Перед товарняком за два часа прошел пассажирский поезд из Вятки. Значит, в промежутке этих поездов и «трудились» диверсанты, заключили чекисты.

Измайлов осмотрел состав, вернее, что осталось от него, груз: металлические болванки и пиломатериалы, но ничего такого, что дало бы зацепку для поиска диверсантов, не обнаружил. И спросить было не у кого: кругом безлюдье. Только высоко в небе заливались жаворонки да стрекотали без устали кузнечики. Чекист стоял в каком-то оцепенении, не зная, что дальше делать. От берега Казанки донеслось мычание коров. Небольшое стадо буренок тянулось из-за холма к речке на водопой. Позади плелся пастушок с длинным кнутом, конец которого, как серая змея, извивался по траве.

Чекист поспешил вниз к берегу.

— Мальчик, ты давно здесь? — спросил он подростка.

— А што?

— Ты видел, как произошло крушение поезда?

Пастушонок настороженно посмотрел на Измайлова и кивнул головой:

— Видел. Грохот был. Скрежетали вагоны, будто великан зубами. Шибко громко. Аж все коровы замерли. Перестали траву щипать. А Дунька аж припустила, — кивнул он головой на пегую корову, — еле догнал.

— А до аварии тут, на линии, кто работал? Может, кого заметил?

Мальчик пожал плечами:

— Никово не видал, дядя. Я все за коровами гляжу. Ведь чуть что — сразу уведут.

— А здесь по берегу никто не проходил?

Подросток потрогал козырек выцветшей фуражки, точно размышляя: говорить или нет, и медленно произнес:

— Туточки давеча Мунька Лисопедчица проходила… Она вон туда шла, — махнул он рукой в сторону железной дороги. — Кажись, к Сибирскому тракту. Землянику да грибы ходит продавать на дорогу. Там много народу-то шастает.

— А когда она здесь проходила, — с замиранием сердца спрашивал Измайлов, — до того, как поезд упал, или после?

— До того. Я еще краюху ел, а она мне сказала: «Ты хоть, Рауф, коровку подоил бы какую-нибудь да молочка испил». Я ей ответил, что их выдоили токо щас. Доят-то их в обед.

Чекист спросил, почему у этой женщины такое прозвище. Оказывается, на всей Подлужной улице, где он проживает, был только у нее старый скрипучий велосипед, на котором она ездила. Вот соседи и нарекли ее этим прозвищем.

Муньку Лисопедчицу он нашел быстро. Оказалось: она видела двух железнодорожников, что копались, как она выразилась, на рельсах. Было это около трех часов пополудни.

— А чево случилось-то? — осведомилась женщина, закуривая тонкую папироску. Она глубоко затянулась, и в потухших глазах появилась живинка.

— Товарный поезд потерпел крушение.

— Да ну! С рельсов, што ли, сковырнулся? — Желтоватое лицо ее вытянулось от удивления. — Неужто такое может быть?

Чекист кивнул и спросил:

— Вы запомнили этих двух железнодорожников?

— Да неужель те мужики напаскудили? — вопросом на вопрос ответила Мунька Лисопедчица.

Измайлов выжидательно промолчал.

— А ведь с виду-то навроде и неплохие. Рабочие как рабочие. — Я еще у одного из них прикурить попросила. Так он быстренько с вежливостью чиркнул зажигалкой.

— Как эти типы выглядели?

Она надула впалые щеки и замолчала.

— И не припомню как-то. — Свидетельница немного подумала, поморщила угреватый лоб. — Один был крепко сбитый, коренастый. Не шибко высокий. Темноволосый. Возраст? Возраст сорок — сорок пять лет. А другой… — Мунька Лисопедчица скривила рот и, не вынимая папиросу, плюнула на пол, потешно шмыгнула сизоватым от выпивок носом, — …а другой — высокий, широкоплечий. Да, еще усы у него вислые, длиннющие, как хвосты коров. Можно за них как за вожжи ухватиться. Ей-богу. А вот другова у нево ничего не запомнила.

«Когда у человека во внешности что-то кричаще выделяется, многие обращают внимание только на эту особенность, упуская из виду все остальное, — подумал Измайлов. — Видимо, нарочно приклеил такие усищи».

Потом он еще долго расспрашивал о деталях их внешности. Но свидетельница в конце концов вспомнила две примечательные особенности:

— На руке тово, што давал прикурить, навроде круглой наколки, синеватые пятна прямо на запястье. А форма, кажись, у железнодорожников новехонькая. Пуговицы шибко блестели на солнце, будто осколки зеркала.

— Мунечка! — послышался с улицы мужской голос. В открытое окно просунулась нечесанная обросшая голова. — Муня, девушка моей мечты, — запела причудливая голова. Но, заметив Измайлова, обросшие челюсти мужчины плотно сомкнулись. И он сквозь зубы прохрипел: — Опять, подлюга, хахиля молодого приволокла?!

Хозяйка пояснила, что этот парень из чека. Но мужчина вскипел:

— Те жеребцы, с которыми я тебя, сука, заставал в кровати, ржали о том, что в милиции работают. — Мужчина скрежетнул зубами. — Ну, паскуды, я с вами щас разберуся.

Для молодого чекиста было странно все это слышать: ведь хозяйке было около сорока — и ему казалось, что в этом возрасте женщинам ничего такого уж и не нужно.

Женщина заломила руки и побледнела.

— Он ведь бешеный! Ей-богу, бешеный. Поколотит нас. Ты уж беги в окно, а я как-нибудь слажу с ним…

Дверь распахнулась, и в комнату кочетом влетел грузный мужичище. В руке у него был черенок от лопаты.

— Гриня, што ты, што ты! — запричитала Мунька. — Перестань чичас же!

Но ее ухажер, ослепленный ревностью, ничего не слышал и, подскочив к Измайлову, замахнулся палкой. Чекист схватил за спинку старенький стул и поднял его как щит над головой. Удар был столь сильным, что стул рассыпался. А палка выпала из рук нападавшего.

— Убью! — еще сильнее взъярился Гриня и схватил со стола кухонный нож.

«Надо стрелять, — подсказал внутренний голос юноши. — Пистолет доставай!» И пока чекист на секунду замешкался, нож был уже занесен над ним. Измайлов двумя руками перехватил руку нападавшего и в то же мгновение сильно ударил того коленом в пах. Гриня охнул и обмяк, бессильно сел на пол. Чекист без труда, как у малолетнего ребенка, отобрал у него нож и отдал хозяйке, еще не оправившейся от испуга. «Извините, што так получилось»,— пролепетала она.

Он молча кивнул и направился к выходу.

На улицу Гоголя, в чека, Измайлов вернулся поздно вечером, когда последние лучи солнца, бившие розоватым фонтаном из-за края земли, вдруг погасли и пурпурные облака стали казаться обыкновенным серым дымом, заполнившим чуть ли не все небо. И настроение у Шамиля Измайлова было таким же серым, потухшим. Он вяло доложил свои неутешительные результаты расследования минувшего дня Вере Брауде (заместителю председателя губчека), рассказал об инциденте у Муньки Лисопедчицы, а затем, после обсуждения плана действий на завтра, снова занялся Двойником, точнее, анализом его показаний. Но мысли о диверсии на железной дороге и попытке взорвать пороховой завод захлестывали все остальные мысли, и он никак не мог сосредоточиться на анализе полученных сведений. И тогда чекист начал искать точки соприкосновения диверсии с фактами, сообщенными Двойником. По всему чувствовалось, что и там и тут участвовал бывший ротмистр Казимаков. Во всяком случае, все приметы сходились.

Конечно, участие в диверсии говорило, в известной степени, что он — германский агент. Было известно, что разведцентр кайзеровской Германии дал своим агентам инструкции, в которых предписывалось в первую очередь заниматься диверсиями на военных объектах и железных дорогах. Но такие же задачи ставило перед своими агентами и Самарское правительство — Комитет учредительного собрания (Комуч), а также местное белогвардейское подполье, которое отнюдь не было целиком разгромлено, хотя был арестован его штаб во главе с генералом Поповым.

С другой стороны, Казимаков сам был жандармом, в задачи которого по должности входила борьба с иностранной агентурой. Но это, конечно, не может служить доказательством его верности России. Бывший ротмистр мог переметнуться во вражеский стан после свержения царя. Да и как объяснить события, происшедшие осенью 1917 года на Воскресенской улице Казани, когда вместо Двойника германская агентура ошибочно ликвидировала другого человека. Полностью, разумеется, нельзя исключить случайное совпадение появления тогда Казимакова на Воскресенской. Если же предположить, что бывший жандарм Казимаков состоял в тайном обществе — масонской ложе, девиз которой борьба за царя и Отечество, — то само по себе это также мало о чем говорит. Ведь германская агентура буквально как грязь проникла во все поры общества, в том числе и во все неформальные сообщества.

И вообще, если засилье немцев в России во времена царицы Анны Иоанновны было открытым, то в начале двадцатого века вплоть до свержения царя вместе с его женой-немкой засилье немцев в стране было тайным, но, пожалуй, не менее мощным, чем в восемнадцатом веке. Сам царский двор раздал множество придворных чинов — камер-юнкеров, камергеров, гофмаршала — выходцам из Германии. Много немцев занимало высшие должности в государственном аппарате и армии. Разоблачение немецких шпионов каралось строго. За то, что, к примеру, военная контрразведка Петрограда разоблачила двух германских агентов, камер-юнкеров Брюмера и Вульфа, пострадали преданные Отечеству и царю честные русские генералы. По очередной жалобе министра двора графа Фредерикса об этом «незаконном» аресте царь приказал начать расследование. Это «расследование» обернулось против тех, кто их разоблачил. Генерал М. Д. Бонч-Бруевич[3], ведавший Петроградской военной контрразведкой, был отстранен от должности в феврале 1916 года. Сняли с поста и главнокомандующего Северным флотом генерала Плеве за то, что не прекратил дело Брюмера и Вульфа. И он не пережил этого, умер от сердечного удара.

Подобный остракизм ждал любого офицера или генерала за преследование немецких агентов на российской земле. Поэтому двор во главе с императрицей и ее земляком — министром двора Фредериксом нарочно раздували кадило борьбы со «шпиономанией», которой якобы болеют многие генералы и офицеры русской армии. Не случайно, что карьеристы от генералитета при назначении на командные должности связывали руки армейской контрразведке. Небезызвестный своей бездарностью генерал Куропаткин, «герой» русско-японской войны 1904 года, возглавив в девятьсот шестнадцатом году командование Северным фронтом, начал свою деятельность на этом посту с ликвидации контрразведывательной службы во вверенных ему войсках. То был шаг в угоду императрице и всей немецкой колонии, оккупировавшей без войны, без сражения столицу Российской империи, которые то и дело заклинивали руль государственного корабля, сбивая его на курс непроходимых скалистых фиордов. Подобным образом вели себя и чиновники рангов поменьше — как в самой Северной Пальмире, так и в глухих уголках империи.

«И все-таки является ли Казимаков кадровым германским агентом? — беспокойно кружила мысль у Измайлова. — Если да, то не он ли резидент германской разведки в Поволжье?» Чекист извлек из архивов губернского жандармского управления одну любопытную бумагу: донос негласного осведомителя жандармерии некоего Рудевича по кличке Тьфу, который сообщал, что Семен Перинов в новогоднюю ночь с 1916 на 1917 год в одном из подпольных бардаков Казани расплачивался со своей подружкой иностранной валютой. И вообще вел себя как иностранец. А ротмистр Казимаков почему-то не прореагировал на это сообщение. А из допроса Перинова (Двойника) выходило, что он этого Казимакова и знать не знал. Может, ротмистр Казимаков искал все-таки Перинова, но не нашел. Нет, вряд ли. Тогда бы он знал Двойника в лицо, ну хотя бы его приметы, и не спутал бы его с кем-то другим на Воскресенской (Измайлов все больше склонялся, что жандармский ротмистр непосредственно причастен к убийству на Воскресенской). А коль так — будет ли сам резидент Черная вдова рисковать своей драгоценной головой? Вряд ли! Ведь люди-то у него есть. Черная вдова обязан хорошо знать в лицо всех своих агентов. И Двойник — не исключение. Он их всех просмотрел инкогнито. В этом чекист был уверен. Иначе какой он, к шайтану, резидент, да еще очень опытный?! А отсюда напрашивается вывод: сам резидент не был на месте убийства, иначе бы он не спутал свою жертву с посторонним человеком. Стало быть, Казимаков — не резидент Черная вдова!

Но все-таки этот царский охранник в какой-то мере связан с кайзеровской агентурой, размышлял молодой чекист. Конечно, связан. И не только по своей прежней службе в охранке. Скорее всего, что он сталкивался с немецкой агентурой будучи жандармом, но не трогал ее. Причина? А все та же — боязнь поплатиться своим теплым местом. Может, поэтому Казимаков не среагировал на информацию осведомителя Рудевича насчет Перинова? Может, и так. А может, просто не успел заняться этим подозрительным Периновым. Ведь донос-то поступил в январе 1917 года, то есть за два месяца до февральской революции. И ротмистр не мог не видеть, что трон уже разваливается, как трухлявый пень, и думал больше о своей шкуре, нежели о Николае II. А посему ротмистр не мог не предпринять нужные меры для обеспечения собственной безопасности. Вот и возникает вопрос: почему Казимаков не разыграл карту Перинова в своих личных целях? Может, по идейным, нравственным соображениям? Ведь были и идейные среди жандармов и царских чиновников. Именно идеи часто приводили к созданию тайных обществ, в том числе и масонских. Но был ли ротмистр Казимаков членом масонской ложи?

Такие тайные общества были и в России. Считается, что масонство распространилось во времена царя Петра I, которого, согласно легенде, посвятил в масонство Кристофер Врен — основатель ордена. Членом масонской ложи стал и Франц Лефорт, приближенный царя. В 1740 году магистром был назначен генерал русской службы Яков Кейт (до этого магистром «для всей России» в 1731 году во времена Анны Иоанновны был назначен англичанин, капитан Джен Филипс).

Масонская ложа существовала и в Москве. Позже Измайлов узнал, что отличительной символикой этой невидимой империи была татуировка на левой руке с изображением двуглавого орла или Петра I. У Казимакова, как утверждал Двойник, была тоже татуировка с изображением орла. «Значит, бывший ротмистр — член масонской ложи и мой идейный противник»,— заключил про себя чекист.

Если допустить, что Казимаков сейчас делает все, чтобы свергнуть новую власть, то он вполне может блокироваться с любой враждебной разрушительной силой. И с германской агентурой тоже. Возможно, сотрудничество с ней строится на паритетных началах. Впрочем, ротмистр мог заключить соглашения и с лазутчиками Самарского правительства или офицерским подпольем. Значит, и эти силы могли пытаться взорвать пороховой завод. И если удастся поймать ротмистра Казимакова, то он, как опытный проводник, обязательно выведет на диверсантов либо на германскую агентуру, а может, и на самого резидента Черную вдову. Эта фигура интересовала чекиста тем, что у него в руках фактически осталась вся агентурная сеть Казанской губернии, то есть сеть негласных осведомителей. Он мог шантажом завести, как заводят ключом часовой механизм, всю эту систему и направить против новой власти.

Утром следующего дня Измайлов навел справки: где в Казани шьют форму железнодорожников. Оказалось: специальных швейных мастерских не было. Значит, надо было объездить все мастерские, какие официально еще работали. Чекист полагал: новая форма, что была на диверсантах, по всей вероятности, была сшита недавно. Вряд ли кто-то хранил их в нафталиновых сундуках специально для организации крушения поездов. Измайлов и приданные ему в помощь работники милиции обошли за день все мастерские, но ни в одной из них в последнее время заказов на пошив железнодорожной формы не выполняли. Потом он поехал в фининспекцию. Там Измайлов выявил индивидуальщиков, занимавшихся шитьем на дому. Но и опрос этих людей ничего не дал. Оставалось последнее — проверить работников железнодорожного склада, где хранится имущество Казанской железной дороги.

Уже смеркалось, когда чекист добрался до склада. Заведующий складом, седой старик с обвисшей кожей на щеках и большой бородавкой на подбородке, изумился, когда чекист спросил, кому выдавали в последнее время новую железнодорожную форму.

— Да помилуйте, гражданин чекист, мы не то что новую, мы старую-то форму никому не выдавали с тех пор, как наш народ взял тутошную власть.

— А вновь принимаемым работникам, значит, тоже не выдаете форму?

— Нет-нет, — чуть ли не испуганно проронил старик. — Кто в чем шастает. Так вот и живем. Порядку-то мало стало.

— Я все-таки хотел бы взглянуть на инвентарную документацию, — заявил Измайлов.

Он пришел в огромный склад, который был почти пуст, и попросил включить свет. Старик пояснил, что неделю тому назад кто-то отрезал внешнюю проводку и что он уже дважды писал по этому поводу своему начальству. Да все впустую.

Измайлов в полутьме прошел внутрь складского помещения и заметил на крыше овальную щель, сквозь которую просвечивалось белесое небо. Он вышел на улицу, обогнул склад. «Так и знал, — подумал чекист, — что тут пожарная лестница». Шамиль забрался по ней на крышу, осмотрел пролом, прикрытый куском толя, и спустился вниз. Завскладом Мюзиев стоял у входной двери. Он как-то сразу съежился и суетливо сунул руки в карманы форменной тужурки, пуговицы которой ярко блестели в свете догоравшего дня.

«А тужурка-то у него новенькая». Измайлов почувствовал, что этот старичок скрывает от него что-то важное. Он потрогал материал форменной одежды, будто покупатель, желавший определить подлинную его стоимость, и строго, не спуская глаз с заведующего складом, спросил, выделяя каждое слово:

— Сколько было на складе комплектов обмундирования?

— Я же вам сказывал, господин… э-э… гражданин чекист, что их не было.

И будто не слыша его ответа:

— Когда их выкрали? Ну? Отвечайте!..

Старик бессильно опустился на землю и привалился спиной к складской стене. Дрожащими руками расстегнул верхние пуговицы форменки.

— Выгонят теперяча меня с работы… Как пить дать, выгонят. — Он вяло махнул дряблой рукой. — Было дело. Обокрали, канальи. Накануне-то провода откусили. А я, не успемши сообщить об этом, прихворнул денечка два. А вышел на работу-то вчерась, а тут на крыше-то дыра… Похитники забралися. Три комплекта одежки… того…

Чекист выяснил: четыре комплекта форменной одежды привезли из Агрыза неделю назад. В станционном тупике обнаружили вагон с одеждой. Вроде как заблудший вагон-то. Одну пару завскладом взял себе — положено. А остальные — выкрали, будто кто-то только и поджидал эту форменную одежду.

— Кто знал, что на склад поступила одежда?

Старик нервно провел рукой по лицу и начал загибать заскорузлые пальцы:

— Значит, так… Машинист поезда, начальник станции и я. Три человека…

— А на складе разве нет грузчиков?

— Есть. Но тюк-то был упакован. И грузчик не знал, что там…

Они снова вошли в складское помещение. Мрак густо гнездился по углам склада, за ящиками с инструментами и за штабелями шпал.

— Как фамилия грузчика? И где он сейчас?

— Он на станции, кажись, а може, на хозяйственном дворе… А зовут его Альберт… Зуркусов Альберт…

— А машинист здешний?

Старик отрицательно покачал головой.

— В Арске ночует он. Тамотки приписан.

Складская дверь заскрипела. Чекист резко повернулся.

Но в проеме дверей никого не было. Только порыв ветра раскачивал ветви деревьев, царапавших складскую стену. Сквозь шум ветра Измайлову послышались поспешно удаляющиеся шаги.

— Да нет, это ветер шалит, — заметил старик, глядя на насторожившегося чекиста.

Потом Измайлов направился к руководству станции. Там он выяснил, что машинист поезда, проследовавшего из Агрыза в Арск через Казань, действительно приписан не к Казани и тут больше не появлялся. А грузчик Зуркусов проживал на Задне-Мещанской улице.

Таким образом, чекист сразу же исключил из этих четырех лиц, знавших о форменной одежде, машиниста и начальника станции — старого большевика. Оставались двое — грузчик и завскладом. Хотя последний вроде болел в тот день, когда воры забрались в склад. Во всяком случае, начальство подтвердило, что Мюзиев на работу не выходил.

Измайлов обо всем доложил Вере Брауде, после того как безуспешно съездил на Задне-Мещанскую улицу: грузчика Зуркусова не было дома. Зампред губчека, подумав немного, заметила:

— Не обязательно, что кто-то из них непосредственно участвовал в хищении одежды или был наводчиком. Ведь кто-то из них мог просто случайно обронить об этом в разговоре с тем, кто воспользовался сведениями. — Брауде достала из стола пачку папирос и положила на стол. — Кстати, а значится эта одежда в инвентарной книге?

— В журнале движения материальных ценностей это имущество не значится.

— Коль так, то завскладом незачем ни инсценировать воровство, ни тем более организовать хищение: он мог спокойненько дать эту форму напрокат либо вообще отдать за спасибо.

— Вера Петровна, но нельзя исключать того, что старик просто продал ее на базаре. Время-то вон какое тяжкое да голодное. Хищение мог инсценировать…

Брауде закурила и, выдохнув дым, бесстрастно произнесла:

— И это может быть.

— Кстати, в двух накладных, — продолжал свою мысль Шамиль, — ни гугу о пропаже одежды. В них только настойчивые просьбы о восстановлении электропроводки. И начальник станции точно не знал, сколько комплектов одежды поступило. Правда, у руководства станции завскладом Мюзиев на хорошем счету.

— Надо выяснить, с кем Мюзиев общался в последнее время. Кто мог воспользоваться его информацией. Это одно. А другое… — Брауде привстала со стула, — ты выяснил приметы грузчика Зуркусова?

— Вы полагаете, что с Казимаковым был он…

— Вот именно. Это не исключено. — Брауде схватила трубку телефона и коротко проронила. — Машину.

Ночной свежий ветер, завихряясь за лобовым стеклом, приятно трепал волосы и холодил спину. Фары выхватывали из темноты серую булыжную мостовую, неровные заборы, мрачные стены домов, стволы деревьев с движущимися вокруг них тенями. Чекисты спешили на Черноозерскую к завскладом Мюзиеву.

Машину остановили за несколько домов. Чекисты поспешили во двор дома, где жил на втором этаже Мюзиев. Дом быстро оцепили. Мягко ступая по деревянной лестнице, все поднялись на лестничную площадку второго этажа.

— Ой! Что это?! — тревожно прошептал Шамиль, вглядываясь в темноту. — Кто-то тут лежит?!

Перед дверью в свою квартиру лежал седой старик. Брауде зажгла спичку и поднесла ее к лицу мужчины.

Измайлов всмотрелся в лицо и одеревеневшими губами обескураженно произнес:

— Это же Мюзиев! Завскладом! — Шамиль поспешно взял его за руку и пытался нащупать пульс. Но было поздно! Важный свидетель был мертв! Человек, который мог помочь найти диверсантов, лежал около часа с проломленным черепом. Это выяснили у соседа, который заявил, что еще час тому назад, когда он возвращался с работы, на лестничной площадке никого не было.

Мюзиев жил один в комнатушке коммунальной квартиры. Семьи не было. Обыск в комнате ничего не прояснил. На лестничной площадке между вторым и третьим этажом нашли несколько окурков папирос «Кама».

— Видимо, преступник поджидал жертву здесь, — проронила Брауде, разглядывая окурки. — Дорого бы я заплатила, чтоб узнать, где Мюзиев был после работы. — Она положила окурки в папиросную коробку. — Коль поджидали, значит — убийца узнал, что на него, Мюзиева, чека вышла сегодня вечером… — Брауде вопросительно взглянула на Измайлова.

— Около девяти вечера я был на складе, — быстро сообразил тот.

— …Значит, убийца узнал об этом около двадцати одного часа, то есть до того, как завскладом, закончив работу, ушел в неизвестном для нас направлении.

— И убийца, видимо, это не знал, — добавил Измайлов. — Иначе он убрал бы свою жертву в более подходящем для него месте, а не в центре города. Ведь в подъезде его могли увидеть соседи потерпевшего.

Брауде кивнула:

— Вот и надо поспрашивать соседей с верхнего этажа — не заметили ли они в подъезде или во дворе подозрительных типов.

Опрос жителей, однако, ничего нового не дал.

Машина чека мчала их теперь на Задне-Мещанскую где проживал грузчик Зуркусов. Но Зуркусов домой еще не явился. Соседи сказали, что жена его Сабиря и двое детей поехали с утра окучивать картошку в Дербышки. Там живут их родители. Видимо, Альберт поехал на лошади за ними.

Потемневший от дождей и ветров дощатый сарай зиял черным проемом распахнутой двери в свете автомобильных фар. Измайлов заглянул в сарай, и сердце его застучало: на дощатом полу у входа валялись знакомые окурки папирос с характерным прикусом. Он поднял одну из них — так и есть, «Кама».

Окурки обнаружили и под дверью квартиры Зуркусова. Брауде вытащила из кармана коробку, где лежали окурки, что подобрала она в доме убитого Мюзиева, и сличила только что найденные, — окурки были похожи. Все они были выкурены до самого бумажного мундштука, а сами мундштуки изжеваны наполовину, будто курильщик каждый раз проверял их съедобность.

— Свет выключи! — приказала Брауде шоферу.

Фары погасли, и кромешная тьма вмиг надвинулась со всех сторон, будто все погрузились с головой в черную воду. Лишь доносился приближающийся грохот телеги по булыжной мостовой.

— Тр-р!.. — донеслось с улицы, и лошадь остановилась. Послышались голоса. Ворота во двор открылись.

— Включи фары, — шепнула Брауде водителю машины.

Двор вмиг залило светом. Мужчина, державший лошадь за узду, испуганно замер, выпучив и без того большие глаза. Лошадь, словно чуя состояние хозяина, всхрапнула и попятилась назад. Испуганно заголосила женщина.

— Спокойно, Зуркусов, — негромко распорядился Измайлов. — Руки подними!

Чекисты обыскали Зуркусова и повозку, но ничего такого не нашли, если, конечно, не считать початой пачки папирос «Кама».

Пока Брауде допрашивала Зуркусова, Шамиль и его товарищи обыскали дом. Ни оружия, ни железнодорожной формы не нашли. Хозяин, оправившись от испуга, внятно отвечал на вопросы. По его словам выходило, что он после обеда поехал в Дербышки, чтобы подсобить престарелым родителям окучить картошку. Ездили всей семьей. С ним был и его товарищ по германской войне Марселька Сапогов. Он живет на Гоголя, двадцать два. Может подтвердить.

У завскладом Мюзиева дома был лишь один раз: в прошлом году, в день его семидесятилетия, пояснил подозреваемый.

— Откуда папиросы?

— По несколько пачек нам дали за разгрузку воинского эшелона с провиантом.

— Кому еще выдали папиросы? — спросила Брауде, окидывая взглядом высокую фигуру хозяина дома. — И кто выдавал?

— Да много там было наших, станционных-то. Было и начальство. — Зуркусов нервно провел по пышной шевелюре. — Кто выдавал? А какой-то толстый интендант. Он, кажись, из самого штаба Восточного фронта. Вроде наше начальство знает его.

Брауде посмотрела на испуганные лица домочадцев и негромко, как-то по-домашнему, сказала хозяину дома:

— Вам, Зуркусов, надо поехать с нами. Кое-что надобно выяснить.

Когда усаживались в машину, высыпавшие во двор домочадцы заголосили в один голос. Хозяин дома по-татарски успокаивал их, что он ни в чем не виноват, папирос из воинского эшелона не крал и что скоро вернется домой.

В Измайлове боролись противоречивые чувства: с одной стороны, все улики говорили, что этот Зуркусов — преступник: найденные окурки, внешнее сходство с одним из диверсантов, о котором говорила Мунька Лисопедчица, сегодняшнее исчезновение с работы (ведь завскладом Мюзиев ему ничего внятного не пояснил, где находится его грузчик) и, наконец, грузчик Зуркусов — один из тех, кто мог знать о наличии железнодорожной формы на складе. С другой стороны — убедительные показания Зуркусова не давали основания подозревать его в причастности к убийству и к диверсии на железной дороге.

Когда машина промчалась по тускло освещенной Театральной площади и миновала здание бывшего Дворянского собрания, Брауде негромко сказала Шамилю, будто чувствуя его раздвоенность:

— Зайди-ка сейчас к этому Марселю Сапогову, на которого ссылается наш подопечный, да разузнай, что к чему. Ну а потом возьмешь машину и сгоняешь на Поддужную за этой самой красоткой…

— За Мунькой Лисопедчицей?

— Да-да. Надо провести опознание.

Машина притормозила на Гоголя, 22, всего лишь за три дома от губчека. Шамиль и красноармеец поспешили во двор дома, где проживал некий Сапогов, о котором говорил, доказывая свое алиби, арестованный грузчик. Из открытых окон второго этажа доносились веселые голоса, переливы гармошки, смех. Тонкий, надрывный женский голос тягуче выводил несуразные призывы:

Не любите, девки, паразитов

И альфонсов берегитесь вы,

Паразиты деток приживут,

Сами быстренько сбегут.

А альфонсы догола разденут

И до нищеты вас доведут.

«Горько! Горько! Голубушки!» — донеслись голоса, когда Шамиль открыл дверь в подъезд. Он остановился на пороге, размышляя, оставить красноармейца здесь или взять его с собой на второй этаж, где, по словам подозреваемого, живет его товарищ. Свадьба, видимо, у соседей Сапогова, а то б он не поехал с Зуркусовым. Но это не исключает, что он тоже среди гостей. А появление вооруженного красноармейца омрачит свадьбу.

Откуда-то сбоку, из коридора, доносился горячий женский шепот:

— Марселюшка, не надо. Не надо здесь… Потом… Ой как хорошо-то. Ой… Но не шшэкочи так усами груди. Хорошо-то как. А мужик ты мировой…

Шепот, звуки поцелуя и сладострастные вздохи здесь, внизу, то и дело перебивались пьяными криками «Горько!» Переливы саратовской гармошки наяривали «козулю» и разухабистые частушки. На весь дом слышался тяжелый топот и шарканье десятка пляшущих ног.

Открылась на втором этаже дверь и кто-то, тяжело ступая, вышел на лестничную площадку.

— Уж не мой ли окаянный Аким шукает меня? — донесся встревоженный шепот блудницы. И парочка притихла.

— Да нет, — подал голос ухажер, — твой уже набрался до свинячьего визга и мордой в тарелку ткнулся. Так и спит.

Наверху настежь распахнули дверь, гвалт и топот пляшущих воцарился в подъезде. На лестничную площадку вывалила пьяная толпа.

Измайловым овладело какое-то оцепенение, вызванное, по-видимому, тем, что оказался невольным свидетелем супружеской неверности. Будто специально подслушивал. Наконец он внутренне преодолел незримые паутины нерешительности. К тому же закралось сомнение: этот прелюбодей Марсель уж не Сапогов ли? Слова, доносившиеся сверху, заставили прислушаться.

— Резван Фомич, я все забываю тебя спросить, — пьяно забасил какой-то мужской голос, — ведь тебя, кажись, чека схватила на Собачьем рынке. Вроде как позавчера. Ведь ты был это? Али я обознался?

— Как вишь, Барий, жив-здоров. Сегодня утречком ослобонился. По огромадному секрету вам всем скажу, ослобонили потому, как я понял, што у чека кончились патроны! — рассказчик замолк.

— Да ну?! Во дела-то! Знать, ноне бояться нечего чека… — доносились мужские голоса.

— Да бросьте вы, дурьи башки, хавальники разинули и глотаете дерьмо, — зло прошепелявил старческий голос. — Он же заливает… И вообще, закройте пасти, чека тут рядом.

— Во-во, я про то же хотел, — поддержал его «ослобонившийся» из чека. — Я вам, братки, про одну свадьбу расскажу. На ней прошлой осенью гулял. Во! Свадьба дак свадьба была. Настоящая. Будто до отмены рабства в Расеи в прошлом веке было. Тамотки райское право первой ночки на нецелованную невесту-голубицу нетронутую было. Дворяне да помещики спали с чужими невестами. Вот и мы полакомились, будто графья. Туточки-то, правда, лярва смазливая женихатилась четвертый раз. А на третий день этой свадьбы тамада громким кличем кликнул: «Хто еще невесту не бабахал?» — «Я! — кричит из-под стола протрезвевший жених. — Я ышшо». А тамада, шибко смахивающий на тюремного пахана, гаркнул: «Ты ышо успеешь! Вся жизня у тя, Акимушка, впереди. Давай, — говорит, — кореша, по третьему разку начинай».

Наверху захихикали. А чей-то гнусавый голос тут же:

— Сумлеваюсь я в етом. Неуж у порядошных людей-то такое бывает. Этто токо в бардаках на Воскресенской бывало да у Коськи Балабанова такеи собачьи свадьбы игрались.

— Обижаешь, Ерема, — недовольно проронил Резван Фомич, — спроси Марсельку Сапогова. Он сам на той свадьбе куражился. Из всех жеребцов Лизка токо ево и запомнила. Чичас она схватила его за эту самую большую штуку и уволокла спать, покеда Акимка продрыхнется…

Измайлов уже не слышал, что там болтают мужики наверху. «Значит, это и есть тот самый Марсель Сапогов, о котором говорил Зуркусов».

— Мерзавец! Клеветник!!! — послышалось совсем рядом с Шамилем. То начала надевать на себя белую фату девичьей чистоты и незапятнанности Лизка, которая только что освободилась от жарких объятий своего кавалера. — За похабную клевету я им щас зенки выцарапаю! — грозилась она, поднимаясь по лестнице. За ней шел Сапогов. Чекист шагнул к нему и тихонько шепнул:

— Гражданин Сапогов, я из чека. Прошу идти со мной. Поговорить надо.

Сапогов на допросе повторил слово в слово показания грузчика. А Мунька Лисопедчица не признала в Зуркусове того высокого молодого железнодорожника, которого видела (вместе с другим) на полотне близ Арского кладбища до аварии товарняка. При этом свидетельница пояснила, что тот был шире в плечах и моложе. Измайлов проверил утверждения подозреваемого насчет приобретения папирос «Кама». И здесь Зуркусов не слукавил. Действительно, в качестве платы за разгрузку военного имущества рабочим станции уплатили папиросами. Да и станционное начальство полакомилось заодно. И установить круг лиц, купивших эти папиросы, было трудно, если не невозможно. Ведь не секрет — некоторые военнослужащие выменивали на базаре за папиросы нужные им вещи. Поэтому кто «сработал» под Зуркусова, дабы подставить его вместо себя, — оставалось неясным. То, что преступник не собирал окурки Зуркусова и потом не разбрасывал в нужных местах, — это было ясно. Он лишь заметил характерную манеру курения будущей своей жертвы и скопировал ее. Вот почему и интересовал чекиста круг лиц, получавших папиросы «Кама». Теперь для него было ясно: тот, кто подслушивал его разговор на складе с Мюзиевым (а речь как раз тогда шла и о грузчике Зуркусове), — это и есть убийца. И он же связан — теперь Шамиль не сомневался в этом — с преступниками, которых они ищут.

«И что же я не побежал вслед тому неизвестному, шаги которого слышал, когда был на складе?! — раз за разом сокрушался Измайлов. — Если бы я его увидел тогда — вряд ли этот субъект решился убирать завскладом Мюзиева. И не стал бы я подозревать Зуркусова, а так только время потерял. И вот теперь полный тупик!»

Шамиль вскочил и больно ткнулся лбом о косяк. Потом начал метаться по своей комнатушке, за пыльным окном которой еле брезжил рассвет. Спал он в эту ночь всего лишь три часа. «Спокойствие и сдержанность — вот те вечные сцены, на которые публично выходит выступать не сумасбродная злоба, а разум»,— пришли ему на ум слова погибшего председателя губчека Гирша Олькеницкого. И он остановился. Сел на неубранную кровать и повторил вслух слова своего бывшего начальника и наставника. Потом, посидев в растерянности несколько минут, встал и подошел к окну.


Глава II | Резидент «Черная вдова» | Глава IV







Loading...