home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Улица вдоль глухой стены

С Эджуэр-роуд я повернул на улицу, ведущую на запад, — ее атмосфера чем-то привлекла меня. Здесь дома скромно и тихо стояли в глубине садиков. Ничем не примечательные названия были нанесены на беленых столбах ворот. Угасающего дневного света как раз хватало, чтобы прочитать их — «Вилла «Ракитник»», «Кедры». И трехэтажный «Кернг вспыхнул свет и они приобрели сходство с парой злобных глаз.

Улица повернула направо и вывела на открытое пространство, через которое проходил канал под низким арочным мостом. Поблизости виднелись все те же тихие дома в глубине садиков, и я некоторое время смотрел, как фонарщик, зажигающий фонари, высвечивает берег канала, который чуть выше моста превращался в озеро с островком посередине. После этого я, видно, обошел круг, так как позднее обнаружил, что вновь стою на том же месте, хотя по пути не встретил и десяти человек. Наконец я стал искать обратную дорогу до Паддингтона.

Мне казалось, я иду в ту сторону, откуда пришел, но, наверное, тусклый свет обманул меня. Впрочем, это не имело значения. Они скрывали тайну, эти безмолвные улочки с приглушенными шагами за плотно задернутыми шторами и шепотом за хлипкими стенами. Порой смех вырывался из окон и так же быстро умолкал, один раз я внезапно услышал детский плач.

На этой короткой улице стоящие попарно дома с одной общей стеной были обращены к высокой глухой стене, и я, проходя мимо, заметил, как в одном из окон приподнялись жалюзи, а за ними показалось женское лицо. Газовый фонарь, единственный на всей улице, стоял почти точно напротив окна. Поначалу лицо показалось мне девичьим, но, присмотревшись, я понял, что оно может принадлежать и пожилой женщине. Определить истинный возраст этого лица было невозможно: в холодном, голубоватом свете газа оно казалось бесцветным.

Удивительнее всего на этом лице были глаза. Может, потому, что только они отражали свет, они выглядели неестественно огромными и сияющими. А может, в остальном лицо было настолько маленьким и тонким, что по сравнению с его чертами глаза смотрелись непропорционально большими. Наверное, меня заметили, потому что жалюзи опустились, и я прошел мимо.

По неизвестной причине это событие запомнилось мне: внезапный подъем жалюзи, словно подъем занавеса в маленьком театре, показавшаяся на заднем плане скудно обставленная комната и женщина, которую я видел будто освещенной огнями рампы. И столь же внезапное падение занавеса еще до начала спектакля. На углу улицы я обернулся: жалюзи вновь поднялись, и я увидел тонкий девичий силуэт на фоне боковых окон эркера.

В тот же миг меня чуть не сбил с ног какой-то человек. Он был не виноват: я остановился слишком резко, не дав ему возможности обойти меня. Мы оба извинились, браня темноту. Может, мне померещилось, но незнакомец, вместо того чтобы пойти своей дорогой, повернулся и последовал за мной. На следующем углу я круто обернулся, но не заметил ни тени преследователя, а спустя некоторое время наконец добрался до Эджуэр-роуд.

Раз или два в минуты праздности я искал ту улицу, но тщетно, и вскоре подробности той прогулки изгладились бы из моей памяти, но однажды вечером, направляясь в сторону дома от Паддингтона, на Хэрроу-роуд я увидел ту самую женщину. Не узнать ее было невозможно. Она чуть не задела меня, выходя из рыбной лавки, и я опомнился, лишь когда обнаружил, что следую за ней. На этот раз я отмечал каждый поворот, и уже через пять минут мы вышли на ту самую улицу. Мне наверняка случалось сотни раз проходить в нескольких шагах от нее. На углу я отстал. Не заметив этого, женщина двинулась дальше, а у самого дома из тени за фонарем выступил незнакомец и присоединился к ней.

В тот вечер мне предстояло побывать на одной холостяцкой вечеринке, и после ужина, поскольку недавние события еще были свежи в памяти, я заговорил о них. Как завязался этот разговор, точно не помню, но кажется, мы перешли к нему от Метерлинка. Внезапный подъем жалюзи впечатался в мою память. Как будто я, по ошибке вломившись в пустой театр, мельком увидел эпизод тайной драмы. Потом разговор переменился, а когда я уже собрался уходить, один из гостей спросил, в какую мне сторону. Я ответил, и, поскольку вечер выдался славный, этот гость предложил пройтись вместе. На тихой Харли-стрит он признался, что не просто хотел подольше побыть в моей компании.

— Любопытно, но как раз сегодня мне вдруг впервые за почти одиннадцать лет вспомнился один случай, — сказал он. — И тут вдруг вы с описанием лица незнакомки. Вот я и подумал, не о той ли женщине речь.

— Ее глаза — вот что меня поразило, — отозвался я.

— Вот и я помню главным образом ее глаза, — подхватил он. — Вы узнаете ту улицу, если вновь увидите ее?

Некоторое время наша прогулка продолжалась в молчании.

— Вы, наверное, удивитесь, — сказал я, — но мне не дает покоя мысль о том, что мое появление могло ей навредить. А о каком случае вспомнили вы?

— Вам совершенно не в чем себя винить, — заверил меня спутник. — Если это та самая женщина, я был ее адвокатом. Как она была одета?

Причин задавать подобный вопрос я не видел. Нельзя же, в самом деле, ожидать, что за одиннадцать лет она не сменила одежду.

— Я не заметил. Кажется, в какую-то блузку… — И вдруг я вспомнил: — А ведь и вправду было кое-что необычное, что-то похожее на бархатную ленту на шее, только слишком широкую.

— Так я и думал, — отозвался он. — Да, это наверняка она.

У Мэрилебон-роуд наши пути разошлись.

— Если можно, я хотел бы повидаться с вами завтра днем, — сказал мой спутник. — Мы могли бы прогуляться вместе.

Он зашел за мной в половине шестого. На ту улицу мы вышли к тому моменту, когда одинокий газовый фонарь уже был зажжен. Я указал своему спутнику тот дом, он подошел ближе и нашел номер.

— Все верно, — вернувшись ко мне, сказал он. — Сегодня утром я узнал, что шесть недель назад ее освободили досрочно.

Он взял меня под руку.

— Ждать бесполезно. Сегодня жалюзи не поднимут. А это умно — выбрать дом как раз напротив фонаря.

В тот вечер у него была назначена встреча, но потом он рассказал мне эту историю во всех подробностях — точнее, все, что тогда знал.

Это случилось в те времена, когда пригороды с домами в окружении садов только начали появляться. Одной из первых стала застраиваться Финчли-роуд. Строительные работы еще продолжались, одна из улиц, Лейлхем-Гарденс, состояла всего из полудюжины домов, из которых заселен был всего один. Улица находилась на безлюдной окраине пригорода, заканчивалась внезапно, сразу за ней начинались поля. От резко обрывающегося конца улицы шел довольно крутой спуск к пруду на опушке небольшого леса. Единственный заселенный дом занимали молодые супруги по фамилии Хэпуорт.

Муж был привлекательным и учтивым молодым человеком, всегда гладко выбритым, неопределенных лет. Его жена казалась почти девочкой. В поведении мужа было что-то свидетельствующее о слабости характера. По крайней мере такое впечатление он произвел на жилищного агента. Мистер Хэпуорт сегодня принимал решение, а завтра вдруг менял его. Агент по фамилии Джетсон уже почти отчаялся завершить с ним сделку. Наконец миссис Хэпуорт взялась за дело сама и выбрала дом на Лейлхем-Гарденс. Молодой Хэпуорт счел недостатком этого дома его уединенность. Ему приходилось часто уезжать на несколько дней, путешествовать с деловыми целями, и он боялся, что жене станет страшно, а потому был категорически против и перестал возражать лишь после негромкого разговора с супругой. Дом был маленький, симпатичный, причудливо отделанный; миссис Хэпуорт пленилась им. Вдобавок она напомнила, что в отличие от всех других домов этот им по средствам. Если мистер Хэпуорт и приводил свои доводы, то цели они не достигли. Дом был продан на обычных условиях компании. Задаток оплатили чеком, который учли в надлежащем порядке, обеспечением дальнейших выплат служил сам дом. Адвокат компании, с согласия Хэпуорта, представлял обе стороны.

В дом Хэпуорты вселились в начале июня. Они меблировали только спальню и не держали служанку, лишь поденщица приходила к ним каждое утро и уходила в шесть вечера. Их ближайшим соседом стал Джетсон. Его жена и дочери навещали новых соседей, которые им понравились. Между одной из дочерей Джетсона, младшей, и миссис Хэпуорт даже завязалось нечто вроде дружбы. Супруг молодой хозяйки, мистер Хэпуорт, был неизменно обаятелен и старался расположить к себе гостей. Но им казалось, что непринужденно он себя не чувствует. Говорили — правда, уже потом, — что он производит впечатление человека, которого преследуют призраки.

Особенно памятным стал один случай. Было около десяти вечера. Джетсоны уже собирались уходить от Хэпуортов, как вдруг раздался отчетливый стук в дверь. Оказалось, это управляющий Джетсона, которому предстояло уехать утренним поездом, зашел уточнить некоторые распоряжения. Но на лице Хэпуорта отразился ужас, в этом невозможно было ошибиться. Он бросил в сторону жены почти отчаянный взгляд, и Джетсонам показалось — точнее, они говорили об этом, вспоминая случившееся позднее, — что в ее глазах мелькнуло презрение, в следующий миг вытесненное жалостью. Она встала и уже направилась к двери, когда мистер Хэпуорт остановил ее. И вот еще любопытная деталь: по словам управляющего, Хэпуорт не открыл дверь, а подошел к нему сзади. Видимо, он тихонько вышел через другую дверь и обошел дом.

Джетсонов озадачил этот случай, особенно невольная вспышка презрения в глазах миссис Хэпуорт. Прежде никто не сомневался в том, что она обожает своего мужа, — из них двоих влюбленной выглядела именно она. Ни друзей, ни знакомых, кроме Джетсонов, у них не было. Никто из соседей не утруждал себя визитами к ним, и, насколько известно, незнакомцев на Лейлхем-Гарденс не видели.

Пока не настал один вечер незадолго до Рождества.

Джетсон возвращался домой из конторы на Финчли-роуд. Весь день над городом висела мгла, которая к ночи укрыла землю белесым туманом. Свернув с Финчли-роуд, Джетсон заметил впереди какого-то человека в длинном желтом макинтоше и мягкой фетровой шляпе. Почему-то Джетсон принял его за моряка — вероятно, из-за жесткого и прочного макинтоша. На углу Лейлхем-Гарденс незнакомец бросил беглый взгляд на табличку, укрепленную на фонарном столбе, и Джетсон увидел его лицо. Очевидно, именно эту улицу он и разыскивал. Помня, что на ней живут только Хэпуорты, охваченный любопытством Джетсон помедлил на углу, наблюдая за незнакомцем. Свет горел лишь в окнах дома Хэпуортов. Подойдя к калитке, незнакомец зажег спичку, чтобы разглядеть номер дома. Видимо, ему нужен был именно этот дом, потому что он толкнул калитку и направился по дорожке к крыльцу.

Но, к удивлению Джетсона, незнакомец не стал стучать дверным молотком, а трижды коротко ударил в дверь тростью. Ему никто не ответил, и Джетсон, интерес которого к тому моменту возрос, перешел на другой угол, откуда было удобнее наблюдать. Дважды незнакомец по три раза стучал в дверь, с каждым разом громче, и наконец, на третий раз, дверь открыли. Джетсон так и не разглядел, кто именно, — этот человек прятался за дверью.

Джетсон видел только стену коридора с парой старых абордажных сабель, скрещенных над картиной, — он помнил, что на ней изображена трехмачтовая шхуна. Как только дверь приоткрыли, незнакомец проскользнул в щель, и дверь закрылась за ним. Джетсон двинулся своей дорогой, но из любопытства бросил последний взгляд через плечо. В окнах дома было темно, хотя еще минуту назад Джетсон видел, что на нижнем этаже горит свет.

В дальнейшем оказалось, что эти подробности чрезвычайно важны, а тогда Джетсон не заметил в них ничего из ряда вон выходящего. Если никто из друзей или родственников не навещал супругов Хэпуорт уже полгода, это еще не значит, что к ним вообще никогда не будут приходить гости. Возможно, в тумане незнакомец не заметил на двери молоток и рассудил, что будет проще постучать тростью. Хэпуорты занимали главным образом комнаты в глубине дома, свет в гостиной вполне могли погасить из экономии. По пути к дому Джетсон пришел к выводу, что в увиденном нет ничего примечательного, и упомянул о нем семье мимоходом. Только один из слушателей придал его рассказу значение — младшая дочь Джетсона, в то время восемнадцатилетняя девушка. Она задала пару вопросов о незнакомце, а позже вечером ускользнула из дому и бросилась к Хэпуортам. И нашла их дом пустым. Так или иначе, никто не ответил на ее стук в дверь, за стенами дома царила жуткая тишина — как в передних, так и в задних комнатах.

Джетсон заглянул к соседям на следующее утро, заразившись от дочери беспокойством. Ему открыла сама миссис Хэпуорт. Давая показания на суде, Джетсон признался, что был шокирован ее видом. Опережая расспросы, миссис Хэпуорт сразу же объяснила, что получила скверные известия, из-за которых не спала всю ночь. Ее мужу пришлось срочно уехать в Америку, куда она последует за ним в ближайшее время. Она пообещала днем зайти к Джетсону в контору и договориться насчет продажи дома и мебели.

Джетсон счел ее рассказ достаточно убедительно объясняющим визит незнакомца, выразил сочувствие, пообещал помощь и направился в контору. Днем миссис Хэпуорт зашла к нему и отдала ключи, оставив себе второй комплект. Она пожелала, чтобы мебель выставили на аукцион, а дом продали первому, кто захочет купить его. Кроме того, она пообещала выкроить время для еще одной встречи перед отплытием, а если ничего не получится, то сообщить свой новый адрес письмом. Миссис Хэпуорт держалась спокойно и собранно. Ранее, днем, она зашла к Джетсону домой и попрощалась с его женой и дочерьми.

Возле конторы Джетсона она остановила кеб и в нем вернулась домой — собираться в путь. В следующий раз Джетсон увидел миссис Хэпуорт уже в суде: ее обвиняли как сообщницу убийцы мужа.


Труп нашли в пруду на расстоянии нескольких сотен ярдов от конца Лейлхем-Гарденс. На ближайшем к пруду участке строили дом, и один из рабочих, набирая в ведро воду, уронил свои часы. Вместе с товарищем они попытались вытащить их граблями, зацепили клочки какой-то ткани, которые выглядели подозрительно. Начались поиски в пруду. Если бы не эта случайность, труп могли не найти никогда.

Тело было обмотано цепью с несколькими висящими на ней утюгами и скрепленной замком; под тяжестью этого груза оно глубоко ушло в жидкий ил, где и могло пролежать, пока не истлело. Ценные золотые часы с репетиром — по словам Джетсона, память Хэпуорта об отце — лежали в кармане, кольцо с камеей, которое Хэпуорт носил на среднем пальце, тоже удалось отыскать среди ила. Очевидно, произошло «убийство под влиянием страстей». Обвинение предположило, что его совершил человек, который был любовником миссис Хэпуорт до ее замужества.

Факты, установленные следствием, резко контрастировали с почти одухотворенным прекрасным лицом женщины на скамье подсудимых и стали неожиданностью для всех присутствующих. Некогда подсудимая вместе с английской цирковой труппой гастролировала в Голландии, в семнадцать лет стала «танцовщицей и певицей» в сомнительном роттердамском кафешантане, который посещали в основном матросы. Оттуда ее забрал моряк, англичанин по имени Чарли Мартин, с которым она прожила несколько месяцев в меблированных комнатах над кабачком на другом берегу. Позднее пара уехала из Роттердама в Лондон, где поселилась в Попларе, неподалеку от доков.

В Попларе эта женщина и жила до тех пор, пока за десять месяцев до убийства не вышла замуж за Хэпуорта. Что стало с Мартином, неизвестно. Напрашивалось предположение, что он, растратив сбережения, занялся привычным делом, но его фамилии так и не удалось найти в списках экипажей судов.

Не было никаких сомнений в том, что именно за ним Джетсон наблюдал, стоя неподалеку от дома Хэпуортов. По описанию Джетсона, это был коренастый, видный мужчина с рыжеватой бородой и усами. Ранее в тот же день его видели в Хэмпстеде, где он обедал в маленькой кофейне на Хай-стрит. Официантке запомнился его дерзкий, пронзительный взгляд и курчавая борода. Между двумя и тремя часами посетителей в кофейне обычно бывало мало, поэтому девушка запомнила «обходительного джентльмена», который «не прочь пошутить». По его словам, в Англию он вернулся всего три дня назад и надеялся тем же вечером проведать свою «душеньку». Тут он рассмеялся, и девушке показалось — хотя, возможно, лишь по прошествии времени, — что его лицо исказила злоба.

Видимо, этого визита и боялся Хэпуорт. Обвинители утверждали, что троекратный стук в дверь был заранее условленным сигналом, на который должна была ответить женщина. Установить, был ли муж в этот момент дома или его ждали позднее, так и не удалось. Его убили выстрелом сзади в шею — гость явно прибыл подготовленным.

Труп обнаружили через десять дней после убийства, но выследить виновного так и не удалось. Почтальон видел его неподалеку от Лейлхем-Гарденс в половине десятого. В тумане они чуть не столкнулись, и, по словам почтальона, незнакомец поспешил отвернуться, пряча лицо.

Мягкая фетровая шляпа выглядела ничем не примечательно — в отличие от длинного жесткого желтого макинтоша. Лицо почтальон видел лишь мельком, но успел заметить, что оно гладко выбрито. Эти показания произвели в суде фурор, но лишь до того момента, как был вызван следующий свидетель. Поденщицу, которая приходила к Хэпуортам ежедневно, утром в день отъезда миссис Хэпуорт не впустили в дом. Миссис Хэпуорт встретила ее на пороге, отдала жалованье за неделю вместе с компенсацией за увольнение без предупреждения и объяснила, что ее услуги больше не понадобятся. Джетсон решил, что на обставленный дом быстрее найдутся покупатели, послал за той же поденщицей и велел ей как следует убраться в доме. Подметая ковер в столовой, она обнаружила в совке кучку коротких рыжих волосков. Перед тем как покинуть дом, гость побрился.

То, что он оставил при себе длинный желтый макинтош, еще ничего не значило: отслужившую свое одежду можно выбросить где угодно. С бородой дело обстояло сложнее. Неизвестно каким путем, но скорее всего ночью или рано утром, убийца очутился в конторе Хэпуорта на Фенчерч-стрит. По-видимому, ключи ему дала миссис Хэпуорт.

Свою шляпу и макинтош убийца спрятал, ему пришлось взять одежду, принадлежащую убитому. Пожилой клерк Хэпуорта, Элленби — из тех людей, которых принято называть достойными, — привык к неожиданным отъездам хозяина конторы, занимавшегося поставками для судов. Хэпуорт всегда держал в конторе пальто и собранный саквояж. Не найдя ни того ни другого, Элленби сделал вывод, что Хэпуорт уехал ранним поездом. Элленби забеспокоился бы через несколько дней, если бы не получил телеграмму — по его мнению, от хозяина, — согласно которой Хэпуорт в Ирландии, где пробудет еще несколько дней. Во всем этом не было ничего удивительного: Хэпуорту случалось отсутствовать и по две недели, наблюдая за отделкой судов, тем более что в конторе никому не требовались его особые распоряжения. Телеграмму отправили из Чаринг-Кросса, но в самое многолюдное время суток, и, естественно, отправителя никто не запомнил. Клерк Хэпуорта без колебаний опознал труп своего хозяина, к которому явно был привязан. О миссис Хэпуорт ему было нечего сказать. В ожидании суда им пришлось несколько раз встретиться по делам конторы, а прежде общаться не доводилось.

Сама подсудимая вела себя совершенно необъяснимым образом: если не считать произнесенной ею официальной формулы невиновности, не делала никаких попыток защититься. Ее адвокатам по мере возможности содействовала не подсудимая, а клерк Хэпуорта, да и то скорее в память о покойном хозяине, а не из сочувствия к его жене. Миссис Хэпуорт сохраняла полнейшее равнодушие. Лишь однажды она на миг дала волю чувствам. Это случилось, когда адвокаты, уже начиная злиться, убеждали ее предоставить им хоть какие-нибудь факты, на которых они могли бы строить линию защиты.

— Он мертв! — чуть ли не торжествующе выкрикнула она. — Мертв! Мертв! Какая теперь разница?

Но уже в следующую минуту она извинилась за свою вспышку:

— Ничто уже не поможет. Будь что будет.

Своим удивительным равнодушием женщина настроила против себя и судью, и присяжных. Это бритье в гостиной, когда тело убитого хозяина еще не успело остыть! Вдобавок убийца пользовался безопасной бритвой Хэпуорта. Видимо, его жена сама принесла убийце бритву, зеркало, мыло, воду и полотенце, а потом постаралась замести следы. Но не заметила несколько рыжих волосков на ковре. А утюги, утянувшие труп на дно! Кто мог додуматься до такого, если не женщина? Мужчине никогда бы и в голову такое не пришло. И вдобавок цепь и замок, скрепивший ее. Только хозяйка могла знать, что в доме есть подобные вещи. Скорее всего обмен одеждой в конторе Хэпуорта тоже ее идея, и она же дала убийце ключ. Это она знала, что рядом с домом есть пруд, она придерживала дверь, пропуская в нее убийцу с его ужасным грузом, она ждала, прислушиваясь, когда раздастся всплеск.

Наверное, она собиралась бежать с убийцей в Америку! Отсюда и ее рассказ. Если бы беглецам повезло, этих объяснений хватило бы. Из Лейлхем-Гарденс миссис Хэпуорт переселилась в Кентиш-Таун, где сняла небольшой домик, назвавшись хористкой по фамилии Ховард, женой артиста, который в настоящий момент находится на гастролях. Для большей убедительности она получила роль в пантомиме. И при этом ни на миг не теряла головы. На новом месте ее никто не навещал, ей не присылали писем. Каждый час у нее был на счету. Видимо, все это сообщники продумали над телом убитого мужа. Миссис Хэпуорт признали виновной в «косвенном соучастии и укрывательстве преступника» и приговорили к пятнадцати годам каторги.

Все это случилось одиннадцать лет назад. Невольно заинтересовавшись, после суда мой приятель разузнал некоторые подробности. Расспросы в Ливерпуле помогли ему установить, что отец Хэпуорта, мелкий судовладелец, пользовался широкой известностью и уважением. От дел он отошел незадолго до смерти, года за три до убийства. Жена пережила его всего на несколько месяцев. Помимо убитого Майкла у супругов было еще двое детей: старший сын, пребывавший предположительно в одной из английских колоний, и дочь, вышедшая за француза, морского офицера. Об убийстве они либо не знали, либо не хотели огласки. Майкл служил архитектором и преуспевал, но после смерти родителей покинул прежние места и вплоть до суда никто из прежних знакомых ничего о нем не знал.

Еще один результат расспросов озадачил моего приятеля. Оказалось, клерк Элленби был доверенным лицом отца Хэпуорта! Элленби поступил к нему в контору еще мальчишкой, незадолго до смерти хозяина заменил его в конторе и при его содействии основал компанию, занимающуюся корабельными поставками! На суде эти факты так и не всплыли. Элленби не допрашивали — в этом не было необходимости, — но с учетом обстоятельств странным выглядело то, что он не вызвался дать показания сам. Возможно, конечно, что он выгораживал брата и сестру Хэпуорта — эта фамилия достаточно распространена на Севере, а возможно, не хотел втягивать в процесс других родственников убитого.

Что касается подсудимой, моему приятелю почти ничего не удалось разузнать, только выяснилось, что импресарио из роттердамского мюзик-холла она назвалась дочерью одного английского музыканта и добавила, что ее родители уже умерли. Не исключено, что она понятия не имела, в какое заведение устраивается, а обходительный красавец Чарли Мартин, вдобавок англичанин, выступил в роли спасителя.

Можно предположить, что она была без ума от Мартина, а Хэпуорт — от нее, так как ее красота могла вскружить голову любому; возможно, в отсутствие Мартина Хэпуорт обманул ее, сказав, что Мартина уже нет в живых и бог весть что еще, лишь бы уговорить ее выйти замуж. Тогда убийство оказывалось зловещим актом правосудия.

Но даже в этом случае ее равнодушное хладнокровие выглядело неестественно! Она вышла за Хэпуорта замуж, прожила с ним почти год. Джетсоны считали, что она влюблена в своего мужа. Невозможно так правдоподобно притворяться изо дня в день.

— Было что-то еще! — Мы обсуждали это дело у моего приятеля. Перед ним лежала папка с бумагами дела, собранными одиннадцать лет назад. Он вышагивал, сунув руки в карманы и рассуждал: — То, что так и не всплыло. Когда оглашали приговор, я наблюдал за ней, и при этом у меня появилось примечательное ощущение: казалось, ее не осудили — она восторжествовала! Лицедейство! Если бы на суде она притворялась, что раскаивается, пыталась вызвать жалость, лично я дал бы ей не больше пяти лет. А она, похоже, не могла скрыть безграничное физическое облегчение при мысли, что ее муж мертв, что больше никогда не прикоснется к ней. Должно быть, ей внезапно открылось нечто превратившее ее любовь в ненависть. В этом мужчине чувствуется благородство, — предположил мой приятель, стоя у окна и глядя на реку. — Она понесла наказание, расплатилась по счетам, а он-то до сих пор числится в розыске. И каждый вечер рискует головой, ожидая, когда поднимутся жалюзи.

Его мысли потекли по другому руслу:

— Но как он мог все эти десять лет преспокойно разгуливать на свободе, зная, что она не живет, а томится в аду? Почему во время процесса, когда свидетельств против нее с каждым днем становилось все больше и больше, он не явился с повинной — пусть даже просто для того, чтобы побыть рядом с ней? Почему не отправился на виселицу хотя бы из порядочности?

Он сел и взял папку.

— Или же такой награды потребовала она? Чтобы он ждал, а она жила надеждой, что ее страдания не напрасны? Да, — продолжил он, подумав, — не трудно представить себе мужчину, который ценит женщину, принявшую наказание за него…

Теперь, когда его интерес к этому делу пробудился вновь, он никак не мог отделаться от мыслей о нем. С тех пор я один или два раза сам побывал на той самой улице, и вновь увидел, как поднимаются жалюзи. Моего приятеля обуяло желание увидеться с тем человеком — дерзким, властным красавцем. Было в нем, должно быть, нечто такое, за что женщина согласилась — точнее, почти согласилась — продать душу.

Шанс на такую встречу мог быть лишь один. Неизвестный появлялся всякий раз со стороны Эджуэр-роуд. Держась в тени на противоположной стороне улицы и поджидая его, можно было рассчитать время так, чтобы поравняться с ним точно под фонарем. Вряд ли он повернет обратно: этим выдаст себя. Скорее всего незнакомец притворится таким же прохожим, спешащим по своим делам, но проводит человека, с которым чуть не столкнулся, внимательным взглядом.

Похоже, фортуна благоволила нам. В обычное время жалюзи плавно поднялись, и вскоре из-за угла вывернула мужская фигура. Мы с приятелем вышли на улицу через несколько секунд, надеясь, что сумеем осуществить свой план и столкнуться с незнакомцем лицом к лицу прямо под газовым фонарем. Он шагал навстречу, ссутулившись и опустив голову. Мы думали, что он пройдет мимо того дома, но, к нашему удивлению, он остановился с ним рядом и вдруг открыл калитку. Еще мгновение — и мы лишимся последнего шанса увидеть хоть что-нибудь, кроме его согбенной спины. В два прыжка мой приятель настиг незнакомца, схватил за плечо и, повернув к себе… увидел старческое морщинистое лицо с выцветшими слезящимися глазами.

Мы были так ошарашены, что не могли издать ни звука. Наконец мой приятель сбивчиво забормотал, что перепутал дом, и вернулся ко мне. На углу мы почти одновременно расхохотались. А потом он вдруг остановился:

— Старый клерк Хэпуорта! Элленби!


Его поступок выглядел чудовищно. Он был не просто клерком — вся семья считала его другом. Отец Хэпуорта доверял ему. К убитому Элленби был искренне привязан — это впечатление складывалось у всех, кто его видел. Так в чем же дело?

Справочник лежал на каминной полке. На следующий день, навестив приятеля и бросив беглый взгляд на каминную полку, я вдруг схватил справочник, открыл его и нашел адрес компании «Корабельное оборудование. Элленби и К°» — она располагалась неподалеку от Майнорис-стрит.

Допустим, он помогал женщине в память о покойном хозяине и в то же время стремился вызвать у нее отчуждение. Но зачем? Она наблюдала, как убивали ее мужа. Неужели после этого Элленби мог смотреть на нее без содрогания?

Не мог — если позднее не обнаружилось бы еще какое-то обстоятельство, оправдывающее даже ее невероятное равнодушие.

Но что бы это могло быть? Все, казалось, спланировано заранее, во всем чувствовался холодный расчет. Чего стоит бритье в столовой! Одно это сидело костью в горле. Наверное, женщина принесла убийце зеркало — в комнате его не было. Что помешало ему подняться в ванную, где всегда брился сам Хэпуорт, где у него все было бы под рукой?

Мой приятель вышагивал по комнате, бессвязно бормотал и вдруг замер и уставился на меня.

— Почему в столовой? — потребовал он ответа.

И по своей привычке, как и во время перекрестного допроса, забренчал ключами в кармане. А я вдруг понял, что знаю ответ, и не задумываясь — так мне показалось — выпалил:

— Может, потому, что бритву принести вниз легче, чем тащить мертвеца наверх?

Он сел за стол, вытянул руки перед собой, и его глаза возбужденно засверкали.

— Неужели не понятно? Эта столовая, по сути дела, маленькая, нарядно обставленная задняя гостиная. Втроем они стоят вокруг стола, пальцы Хэпуорта нервно сжимаются на спинке стула. Упреки, колкости, угрозы… Молодой Хэпуорт, который на всех производил впечатление слабого, трусливого человека, бледнеет, запинается, не знает, куда спрятать глаза. Женщина переводит взгляд с одного на другого. Снова та же вспышка презрения — она ничего с собой не может поделать, — а потом, что еще хуже, — жалость. Если бы только он не поддался, нашелся с ответом! Если бы не струсил! Затем — роковая, язвительная насмешка, поворот головы, и вот дерзкий, властный взгляд уже не внушает ему робости.

Решающий момент наступил. Если помните, пуля вошла в шею у самого затылка. Скорее всего Хэпуорт заранее готовился к этой встрече — у жителей пригородов с садами нет привычки повсюду носить с собой заряженные револьверы; он так часто думал о возможной встрече, что распалил себя, превратил в сгусток ненависти и страха. Слабые подвержены крайностям. И вот пришло решение: если не будет выхода, он его убьет.

Слышите это безмолвие? После того как отзвучало эхо выстрела? Когда оба упали на колени, хлопая его по щекам, пытаясь расслышать, бьется ли сердце. Убитый рухнул как бык; следов крови на ковре не осталось. Соседние дома стоят пустые, выстрел никто не слышал. Вот бы еще избавиться от трупа! Да ведь до пруда какая-нибудь сотня ярдов!


Мой приятель потянулся за папкой и разворошил в ней исписанные листы бумаги.

— Что может быть проще? На соседнем участке строят дом. Тачки приготовлены как по заказу. Есть и доски — ими можно застелить тропу до самого берега. Глубина в том месте, где нашли труп, — четыре фута шесть дюймов. Достаточно только наклонить тачку.

Минутку, труп может всплыть и выдать их, значит, его надо нагрузить, сделать тяжелым, чтобы он ушел глубоко в мягкий ил и сгнил там.

Погодите, еще не все продумано. Предположим, несмотря на все предосторожности, он все-таки всплывает — например, соскользнет цепь. Строители то и дело ходят к пруду за водой — вдруг труп обнаружат?

Напомню: все это время труп лежит на спине. Его, вероятно, перевернули, чтобы послушать сердце. Глаза наверняка закрыли — им неприятен его неподвижный взгляд.

Женщина додумалась первой — ведь она видела их обоих с закрытыми глазами, лежащих рядом с ней. Может, она давно заметила сходство. Часы Хэпуорта — в карман, кольцо Хэпуорта — на палец! Если бы не эта борода — буйная, курчавая рыжая борода!

Они подкрадываются к окну и выглядывают наружу. Туман все еще густ, как суп. Ни звука, ни души. Времени полно.

Значит, надо бежать и скрыться в надежном месте. Но сначала — надеть макинтош. Кто-нибудь мог видеть, как в дом вошел человек в желтом макинтоше, — значит, теперь увидит, как он оттуда вышел. В каком-нибудь темном углу или в пустом вагоне макинтош придется снять и скомкать. И скорее в контору. Там дождаться Элленби: он надежен как сталь, он добропорядочный и деловой человек. Элленби что-нибудь подскажет.

Мой приятель со смехом отшвырнул папку.

— Ну вот, теперь ни одного недостающего звена! И как мы, болваны, до сих пор не догадались?

— Да, теперь все расставлено по местам, — согласился я. — Кроме Хэпуорта. Разве можно представить, чтобы человек, которому вы дали столь нелестное описание, спокойно сидел и прорабатывал планы побега прямо перед лежащим на ковре трупом убитого им человека?

— С трудом, — ответил он. — Но я вижу, как это делала она — женщина, которая неделями хранила молчание, несмотря на всю нашу ярость и негодование. Женщина, которая три часа просидела как статуя, пока старый Катбуш в суде сравнивал ее с новой Иезавелью. Женщина, которая, услышав, что ее приговорили к пятнадцати годам каторги, вскочила с места и с триумфальным блеском глаз вышла из зала суда, словно девушка, спешащая на свидание!

— Ручаюсь, она его и побрила, — добавил он. — Хэпуорт наверняка изрезал бы его даже безопасной бритвой.

— Значит, если она и ненавидела кого-то, — заключил я, — то не мужа, а Мартина. Потому и ликовала при мысли, что он мертв.

— Да, — задумчиво отозвался он. — И даже не пыталась это скрыть. Любопытно, что между ними есть сходство. — Он взглянул на часы. — Не хотите со мной?

— Куда мы идем?

— Мы как раз можем застать его, — ответил приятель. — В «Элленби и К°».

Контора занимала верхний этаж старинного особняка в тупике за Майнорис-стрит. Тощий конторщик известил нас, что мистер Элленби вышел, но к вечеру непременно вернется. Мы сели к едва тлеющему огню и стали ждать до тех пор, пока не сгустились сумерки. Наконец на скрипучей лестнице послышались шаги.

Он помедлил на пороге, явно узнал нас, но не удивился, а потом, выразив надежду, что нам не пришлось слишком долго ждать его, провел нас к себе в кабинет.

— Вы, наверное, не помните меня, — заговорил мой приятель, как только за нами закрылась дверь. — Полагаю, до вчерашнего вечера вы ни разу не видели меня без парика и мантии. Этим все и объясняется. Я был главным адвокатом миссис Хэпуорт.

В старческих тусклых глазах мелькнуло несомненное облегчение. Похоже, после вчерашнего инцидента Элленби заподозрил в нас врагов.

— Вы молодец, — пробормотал он. — Миссис Хэпуорт едва держалась, но и она была чрезвычайно благодарна вам за старания, я точно знаю.

Мне показалось, что по губам моего приятеля порхнула слабая улыбка.

— Простите меня за вчерашнюю грубость, — сказал он. — Но, взяв на себя смелость повернуть вас к себе лицом, я ожидал увидеть человека гораздо моложе вас.

— А я принял вас за сыщика, — ответил Элленби негромким добродушным голосом. — Вы, конечно, простите меня. Я ведь близорук. Конечно, подкрепить свои слова мне нечем, но могу заверить вас, что миссис Хэпуорт не получала никаких вестей от Чарли Мартина и не виделась с ним с момента… — он помолчал в замешательстве, — убийства.

— Неудивительно, — согласился мой приятель, — ведь Чарли Мартин похоронен на Хайгейтском кладбище.

Несмотря на возраст, Элленби пружинисто вскочил и замер, бледный и дрожащий.

— Зачем вы пришли?

— Это дело заинтересовало меня не только как адвоката, — ответил мой приятель. — Десять лет назад я был моложе, чем сейчас. Может, свою роль сыграла ее молодость… и удивительная красота. Думаю, позволяя мужу навещать ее по адресу, известному полиции, в доме, за которым в любой момент могут установить наблюдение, миссис Хэпуорт подвергает его смертельной опасности. Но если вы познакомите меня с фактами, позволяющими оценить сложность положения, я готов оказать ей услугу, призвав на помощь весь свой опыт.

К Элленби вернулось самообладание.

— Прошу меня простить, — произнес он, — я сейчас, только отпущу конторщика.

Через минуту мы услышали, как лязгнул ключ во входной двери, а потом Элленби вернулся, развел огонь и поведал нам начало истории.

Оказалось, что на Хайгейтском кладбище похоронен все-таки Хэпуорт, но не тот. Не Майкл, а его старший брат Алекс.

С детства он был грубым, жестоким и беспринципным. Если верить Элленби, трудно даже представить себе, чтобы современная цивилизация могла породить такого человека. Скорее он был копией своего давнего предка, дикаря или пирата. Вскоре стало ясно, что он не станет трудиться, если есть хоть малейшая возможность жить в порочной праздности за чужой счет. В третий или четвертый раз заплатив его долги, родители отправили его куда-то в колонии. Увы, удержать его там не удалось. Промотав прихваченные с собой деньги, он вернулся и принялся вымогать еще угрозами и запугиваниями. Встретив неожиданный отпор, он решил, что ему остаются лишь воровство и подлог. Родителям пришлось пожертвовать своими сбережениями, чтобы спасти его от наказания, а имя семьи — от позорного клейма. Элленби сказал, что горе и стыд убили старших Хэпуортов за считанные месяцы.

Этот удар лишил Алекса поддержки, которую он считал само собой разумеющейся, и, поскольку сестра была для него недосягаема, он избрал следующий источник материального обеспечения — своего брата Майкла. Слабый и робкий Майкл, вероятно когда-то по-мальчишески привязанный к сильному и красивому старшему брату, поддался на уговоры. Но требования Алекса быстро росли, и в конце концов он оказался соучастником одного особенно гнусного преступления. Можно сказать, что это оказалось единственной удачей Майкла — Алексу пришлось спасаться бегством, и Майкл, сам располагая не многим, дал ему денег, рассчитывая, что брат уже никогда не вернется.

Но тревоги и невзгоды измучили Майкла, ослабили его дух. Он уже не мог уделять все внимание своему делу, мечтал оказаться подальше от родных мест и начать жизнь с чистого листа. Не кто иной, как Элленби, предложил ему податься в Лондон и заняться корабельными поставками — делом, в котором пригодились бы немногочисленные капиталы, оставшиеся у Майкла. Имя Хэпуорта все еще имело вес в судостроении, и Элленби, напоминая об этом и рассчитывая пробудить в юноше интерес к делу, убедил его, что компанию надо назвать «Хэпуорт и К°».

Они основали компанию, а через год вернулся старший брат — как всегда, требуя еще денег. По совету Элленби Майкл отказал Алексу так решительно, что тот понял: угрозы бесполезны. Выждав время, Алекс в письме пожаловался на болезни и голод. Не мог бы Майкл навестить его — хотя бы из сострадания к его молодой жене?

Так Майкл впервые услышал, что Алекс женат. И ощутил слабую надежду на перемены, потому и решил откликнуться на просьбу, вопреки советам Элленби. В убогом пансионе в Ист-Энде он нашел юную жену, а брат откуда-то вернулся, только когда Майкл уже собрался уходить. За это время жена Алекса и успела рассказать Майклу свою историю.

Она пела в роттердамском мюзик-холле, где познакомилась с Алексом Хэпуортом, который назвался Чарли Мартином. Алекс увлекся ею. При желании он умел быть приятным, и, несомненно, ее молодость и красота возбуждали в нем неподдельное восхищение и страсть. Его избранница только и мечтала покинуть нынешнее место работы. Она была совсем еще дитя, и ей казалось, что любая жизнь предпочтительнее ежевечерним ужасам, с которыми ей пришлось столкнуться.

Он так и не женился на ней. По крайней мере так она считала. Впервые напившись при ней, он объявил, что бланки, которые они заполняли, — фальшивка. К несчастью для нее, он соврал. Он всегда был расчетливым. И на всякий случай позаботился о том, чтобы церемония прошла строго по закону.

Едва утратив новизну, жизнь с ним стала невыносимой. Ей пришлось повязывать шею широкой бархатной лентой: однажды, когда она отказалась выйти на улицу, чтобы заработать для него денег, он в припадке ярости чуть не перерезал ей горло. Вернувшись в Англию, она твердо решила уйти от него. А если он погонится за ней и убьет, значит, так тому и быть.

Ради нее Хэпуорт в конце концов предложил брату помощь, но с условием, что он один уедет куда-нибудь подальше. Брат согласился. И даже изобразил угрызения совести. Но наверняка ухмылялся, отворачиваясь от зрителей. Дальнейшее он просчитал заранее. Несомненно, он с самого начала задумал шантаж. С таким козырем, как двоемужие, он мог до конца своих дней иметь постоянный источник дохода.

Майкл сам посадил брата на корабль, отплывавший к мысу Доброй Надежды, купив ему билет во второй класс. В то, что Алекс сдержит слово, верилось с трудом, но всегда оставалась вероятность, что ему вышибут мозги в какой-нибудь пьяной драке. Так или иначе, на время он уедет, а его жена Лола останется. Через месяц Майкл женился на ней, а четыре месяца спустя получил от брата письмо с припиской для миссис Мартин «от ее любящего мужа Чарли», с нетерпением ждущего скорой встречи с ней.

Запросы, направленные в Роттердам, в английское консульство, подтвердили: эти угрозы не просто блеф. Брак Алекса и Лолы обладает юридической силой.

В ночь убийства события развивались так, как и предполагал мой приятель. Явившись в контору рано утром, как обычно, Элленби застал там ждущего его Хэпуорта. В конторе он и прятался, пока не покрасил волосы, не отрастил усы и не решился выйти из убежища.

Если бы не обстоятельства убийства, Элленби настоятельно посоветовал бы Майклу явиться в полицию с повинной — Майкл и сам этого хотел, — но поскольку смерть Алекса была несомненно выгодна супругам, заряженный револьвер, оказавшийся под рукой, слишком явственно свидетельствовал о заранее обдуманных намерениях. Само расположение дома — на тихой улице вблизи пруда — могли счесть намеренным выбором. И даже если бы удалось доказать, что со стороны убитого имели место крайние проявления агрессии и шантаж, Майкл избежал бы только казни, но не длительного заключения.

Сомнения вызывало даже то, останется ли женщина на свободе. По прихоти судьбы убитый приходился ей мужем, а убийца, с точки зрения закона, — любовником.

Ее уговоры возымели действие. Хэпуорт отплыл в Америку, где без труда нашел себе работу — разумеется, под чужим именем — в архитектурном бюро, а потом открыл и свою компанию. После той ночи, когда произошло убийство, он впервые увиделся с женой лишь три недели назад.


Больше я никогда не видел эту женщину. Кажется, мой приятель навещал ее. Хэпуорт уже вернулся в Америку, а мой приятель сумел добиться для его жены существенных послаблений в полицейском надзоре. Иногда вечером я вдруг понимаю, что вновь забрел на ту улицу. И каждый раз мне чудится, что я попал в пустой театр, где спектакль уже закончен.


Пролог | Избранные произведения в одном томе | Его вечерняя прогулка







Loading...