home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 30

На следующее утро я покинула дом барона Тави, строго наказав слугам и Раджу никому не сообщать мой адрес, и всем запретила писать мне…

Без багажа, взяв с собой лишь несколько книг, краски и бумагу, я уехала верхом в горы, туда, где лесные долины были залиты голубым небесным светом…

Я сняла в одной из индийских семей комнату с бедной обстановкой и жила, как жили окружающие меня люди. Я была рада тому, что среди них никто не знал ни моего настоящего имени, ни моей жизни…

Преодолев любопытные и несколько насмешливые взгляды индусов, я работала вместе с ними на полях и в садах, в изнеможении таскала корзины, полные спелых плодов, ухаживала за чайными кустами…

Копая землю, я умывалась в ручье, засыпая и вставая с зарей, питаясь тем же, что ели все индусы. Иногда я уходила в лес, в ослепительной громаде которого с печалью рассматривала свой внутренний мир так, как учил меня Джон, так, как смотрят на драгоценный сосуд, случайно треснувший. Как ни уставала, как ни томилась я среди этого незнакомого мне мира, где одинаково принимали радость и печаль, где порыв заменял желание, где по-другому, чем я, смотрели на горы, цветы, листья, на зверей и птиц, я все же в глубине своей души оставалась прежней Джен Эйр, ничего не утратив; изнывая под тяжестью спелых фруктов, шла по плантациям так же, как входят в храм.

Я узнала лучше людей, которые меня окружали, были среди них достойные уважения и доверия люди, от меня, в свою очередь, они получили часть тех знаний, которые накопила моя душа за все годы.

Я учила грамоте и английскому языку детей индусов, врачевала раны, рассказывала им о Христе и о Святой деве Марии.

В стране, где почитали всех богов, в стране с множеством религий слушали меня с трепетом и пониманием, и я чувствовала себя почти счастливой.

Я загорела, руки мои от непривычной работы на чайных плантациях и в садах огрубели и стали портиться, но я следовала к намеченной своим сердцем цели с упорством страдающего бессонницей человека, который, повернувшись лицом к стене и отсчитывая до ста, готов еще и еще повторять счет, чтобы только заснуть.

Так шла неделя, другая, на третьей я почувствовала, что всем сердцем полюбила эту раскинувшуюся цветущим садом землю; открыла что «я» и «она» можно соединить в «мы» лишь глубоким сосредоточенным вздохом. Вздохом успокоения.

Я стала напевать простые индийские мелодии, научилась немного языку и молитвам. Можно было с уверенностью сказать, что я внутренне окрепла и выросла.

Однажды вечером подул легкий ветер. После того как он стих, небо побледнело и прояснилось, как зеркало, отразившее пустоту. Три облака встали над красной полосой горизонта, одно другого громаднее. Медленно ползли они к тускнеющему зениту… Я взяла краски и попробовала передать поразившее меня зрелище в цвете… Это был обрывок великолепной страны, не знающей сравнений. Едва наделяло мое воображение фантастическую легкость этих облаков земной формой, полной белого света, как с чувством путника, оно уже бродило вверху, в сказочном одиночестве. Это было движение, плавное парение моей души, запечатленное на бумаге, движение легко раскрывшей глаза души над пространствами этой страны… Но нелегко было после вернуться снова к себе…

Скоро я заметила, что к моему созерцанию присоединилось беспокойство. Но различив среди светлых тонов, положенных на бумагу, темную глухую черту вечера, я встала, будто чувствуя опасность…

Снова взметнулся неожиданный порыв ветра, принесенный с высоких Гималаев… Звонкие голоса играющих детей стали вдруг смутны — как бы за стеной… Хотя я все еще слышала их. И различала отдельные слова. Силы неожиданно оставили меня. Я беспомощно посмотрела на плавное движение облаков и вдруг увидела, что прямо к моему лицу мчатся, подобно белой блистательной птице, задумчивые глубокие глаза… Ни черт, ни линий тела не было в этом движении, только лишь получившие невозможную жизнь над алой каймой неба стремительно неслись навстречу мне глаза Джона.

Быстрым движением кисти я передала этот взгляд.

Как при встрече, были близки они, но что-то светлое и холодное сверкнуло, будто бы лебединое крыло в небе — и глаза Джона моментально исчезли…

Лишь на моей картине остался этот печальный, полный щемящей нежности и восторга взгляд.

После этого вечера я несколько дней была больна, а затем с внезапной решимостью покинула горную долину и отправилась в храм…

Я стояла перед освещенным алтарем точно так же, как стояла в тот день, когда хоронили Марка, друга Джона. Церковь была пустой, и ничто не мешало после вечерней службы моей душе предаться молитве и созерцанию…

Я прочла вполголоса «Отче наш», а затем вспомнила шестнадцатую главу из «Откровения», чтение которой приводило меня в сильнейший трепет с раннего детства.

Я произнесла тихо, со слезами на глазах, глядя на святую Марию:

— Шестой Ангел вылил чашу свою в великую реку Евфрат: и высохла в ней вода, чтобы готов был путь царям от восхода солнечного.

И видел я, выходящих из уст дракона и из уст зверя и из уст лжепророка трех духов нечистых, подобных жабам.

Это — бесовские духи, творящие знамения; они выходят к царям земли всей вселенной, чтобы собрать их на брань в оный великий день Бога Вседержителя.

Се, иду как тать: блажен бодрствующий и хранящий одежду свою, чтобы не ходить ему нагим и чтобы не увидели срамоты его.

И он собрал их на место, называемое по-еврейски Армагеддон.

Седьмой Ангел вылил чашу свою на воздух: из храма небесного от престола раздался громкий голос, говорящий: совершилось!

И произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле… Такое землетрясение! Такое великое!

И город великий распался на три части, и города языческие пали, и Вавилон великий воспомянут пред Богом, чтобы дать ему чашу вина ярости гнева Его.

И всякий остров убежал, и гор не стало…

Слезы катились по моему лицу, когда я молила Господа о спасении тех, кто в пути, вдалеке от меня, я молилась о спасении души Джона Стикса, молилась за упокой души усопшего Марка, за всех страдающих и страждущих.

Мне вспомнилось в тот миг, когда я стояла на коленях перед алтарем, что у покойного Марка осталась жена, с которой я виделась несколько раз, но эта женщина произвела на меня очень приятное впечатление. Мне сделалось стыдно оттого, что я совершенно забыла о ее существовании и даже не выразила ей своего участия, когда умер ее муж…

Джон говорил мне, что Марк умер после лихорадки и еще какой-то болезни, которой он заболел, живя с женщиной дикого индийского племени адиваси…

«Боже мой! — подумала я с горечью, — как, наверное, страдала его жена, зная о том, что он полюбил другую женщину, дикарку, по ее представлению, принесшую в конце концов смерть…»

Но тогда я не могла знать, что моя любовь к Джону принесет мне тот же оттенок глубокой печали, страдания и безысходности.

Я вышла из храма и решила немедленно отправиться к жене покойного Марка, чтобы просить у нее прощения за свое невнимание.

Поскольку я была одета совершенно просто, слуги дома, в котором жила вдова, посмотрели на меня с некоторым подозрением. Два-три человека холодно оглядели меня, может быть, из любопытства и сказали, что хозяйка-вдова скоро будет…

Я присела, не придавая значения реакции прислуги, мысли мои кружили вокруг трагического события, которое произошло с другом Джона.

Меня оставили сидеть в одном из проходных залов с высокими узорчатыми дверями. Лучистые окна, открывающие красоту сада, озаряли и томили мою душу. В строгом просторе зала плыли лучи, касаясь стен дрожащими пятнами.

«Смерть», — подумала я и задумалась над ее опустошающей силой, боясь погрузиться в кресло, как будто его удобный провал был близок к страшной потере этого дома. Я сидела на краю, удерживаясь руками за валики и хмурясь своему загорелому отражению в дали зеркального просвета, обнесенного изящной резьбой.

Наконец из дверей, на которые я стала посматривать с нетерпением, вышла темноволосая женщина сорока-сорока пяти лет. Она была пряма, высока и угловато-худа, ее фигура укладывалась в несколько резких пересекающихся линий.

Энергичный разрез тонких губ, сжатых непримиримо и страстно, тяжело трогал сердце. Черное платье, стянутое под подбородком и у кистей узором тесьмы, при солнце, сеющем по коврам безмятежные следы, напоминало обугленный ствол среди цветов и лучей.

— Неужели это вы, миссис Рочестер? — удивленно и громко сказала вдова, оглядев меня с ног до головы. — В таком виде! Боже мой, как вы сюда приехали?

— Простите меня, миссис Олри, — произнесла я. — Простите за то, что с опозданием я пришла выразить вам свою печаль по поводу кончины Марка. Я часто говорила с ним, и мне бесконечно жаль, что так случилось.

Я пожала ее сухую руку и поцеловала в щеку.

— Никто не ожидал, что он умрет, — сказала вдова. — Я тоже была не готова к подобному исходу.

Тягостно улыбаясь, вдова изучала меня. Наконец она хмуро вздохнула, горькая рассеянность отразилась в ее лице.

Она вдруг взяла меня за руку:

— Наверное, вы родились под счастливой звездой, миссис Рочестер, если решились подвергнуть свою душу суровому испытанию… Да, да, можете не рассказывать мне ни о чем, весь ваш вид говорит красноречивей, чем вы можете предположить.

Она снова глубоко и горько вздохнула:

— Я научилась в этой стране кое-какой мудрости. А с тех пор, как Марк связался с этой дикаркой, я стала видеть людей насквозь… Бог знает, почему так произошло. Эта загадочная страна полна всяческих чудес… Теперь я знаю, что скоро наступит час, когда отдохну и я… Говорят, что смерть примиряет… Но, пусть Бог простит меня, — я ненавижу Марка даже теперь.

Говоря так, она смотрела в окно, то притягивая мою руку, то отталкивая, но не выпуская из жестких, горячих пальцев, как бы в борьбе меж гневом и лаской. Мне показалось, что мой приход всколыхнул все чувства ее прошлой жизни с Марком, оживив их кратким огнем.

— Знаете, — сказала она, видя, что я мучаюсь от сознания своей вины, — вы, наверное, впервые слышите о ненависти к усопшему, но я должна говорить вам именно так, может быть, я должна сказать больше. Вы очень тронули меня, миссис Рочестер, поэтому простите мне мою ненависть! Глядя теперь на вас, я вдруг узнала себя, такой я была в вашем возрасте, когда меня сломали… Не живите без любви, миссис Рочестер, это, я вам скажу, — самое главное. Но, глядя на вас, мне думается, вы это сами уже открыли…

Она сжала в руке лист пальмы и произнесла с легкой иронической улыбкой:

— Вот так меня когда-то сломали, как я сломала это растение… Лист завянет, пожелтеет, но не умрет… Не умерла и я… Потом… я видела, как ломают другие листья… Идите за мной.

Взяв меня за руку, как будто наша случайная близость поддерживала ее решение, миссис Олри прошла анфиладой комнат к лестнице и подняла голову.

— Там кабинет Марка, — сказала она.

Мы поднялись к темной резной двери. Не сразу открыла ее вдова. Прежде чем совершить это, она еще раз пристально взглянула в глубину моих глаз, как бы с сомнением и упрямством.

На миг мстительные складки залегли у ее губ, сверкнули глаза и погасли. Не раз уже по пути она заговаривала сама с собой, и я услышала:

— Господи, Боже, помоги мне и научи не сказать лишнего!

Отчего, не знаю, ее молитвенный шепот испугал меня. Я уже хотела было повернуть назад, уйти, но чувство сострадания к несчастной, потерявшей над собой контроль, полуобезумевшей женщине оказалось сильней. «Если бы я оказалась здесь раньше, можно было бы поддержать ее дух!» — с горечью раскаяния подумала я, перешагивая порог роскошной большой комнаты.

— Здесь я оставлю вас, — вдруг сказала вдова, — вы хорошенько осмотритесь. Мне кажется, вам это будет интересней, чем беседовать со старой, глупой, злой женщиной… Вот шкафы, в них книги — любимое и постоянное чтение моего покойного мужа. Вы, миссис Рочестер, в этом, я думаю, многое поймете, а когда захотите уйти, позвоните. Я тотчас приду. Есть вещи, о которых тяжело говорить, — прибавила она.

В ее словах я услышала горькую усмешку. Вдова, взяв со стола часть бумаг, вышла и притворила дверь. Стало тихо. Я осталась одна.

Мой взгляд остановился на драгоценных рамах картин, затем на картинах. Их было более двадцати, кроме панно. И все они казались иллюстрациями одного сочинения — так однородно было их содержание.

Феи, русалки, символические женские фигуры, любовные сцены разных эпох, купающиеся и спящие женщины, наконец картины более сложного содержания, однако и здесь — поцелуй и любовь; я пересмотрела картины так бегло, что едва запомнила их сюжеты. Я торопилась. Моим желанием, читатель, было охватить вниманием все сразу или сколько возможно полнее.

Поэтому, быстро переходя от столов к этажеркам, от этажерок к шкафам и статуям, везде, так или иначе — в форме безделушки, этюды или изваяния — я наталкивалась на изображение обнаженной натуры, из чего я вывела заключение, что покойный Марк имел пристрастие к живописи, может быть, рисовал сам.

«Но что я должна смотреть, что надо мне увидеть, для чего эта женщина оставила меня здесь?» — думала я, рассматривая сквозь стекла шкафов красивые переплеты книг, уже всколыхнувшие мою страсть к чтению.

Я сказала себе:

— Начну с главного. Наверное, эти книги были очень дороги Марку. Посмотрю их.

Открыв шкаф, я взяла в руки миниатюрный томик. И по привычке заглядывать в сердце книги, я прочла несколько страниц. То, что открывалось моему сердцу и глазам по мере прочтения, вызвало на моем лице жаркий румянец стыда.

Но я не уронила и не бросила удивительное издание.

Я аккуратно поставила его на прежнее место, прикрыла дверь шкафа, медленно подошла к висящему над дверью колокольчику и тронула шнур.

В один миг все стало мне ясно; вся загадочная связь Марка с дикой женщиной из племени адиваси, и последовавшая за ней болезнь и смерть — всему я нашла очень простое объяснение.

«Смерть — это наказание за наши грехи», — подумала я.

На мой звонок скоро пришла вдова.

— Что-нибудь вам рассказать еще? — спросила она.

— Нет, нет, довольно, — поспешила сказать я. — Теперь я уйду. Спасибо вам.

— За что? — миссис Олри удивленно пожала плечами.

— За то, что доверили мне тайну… Я кое-что поняла. Поцеловав миссис Олри в щеку, я поспешила вниз по лестнице.

Очутившись снова под жарким солнцем, я поблагодарила Господа от всей души за то, что просто живу на свете. Усталая, но просветленная сердцем и умом, в тот же день я вернулась домой…


Глава 29 | Избранные произведения в одном томе | Глава 31







Loading...