home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Искушение

— Вы меня извините, — сказал изумленный Мирошников, — но более бестолковой, — вдруг прищурился, — или изощренной женщины я еще не встречал. Или это фантазии, или… ладно, проведем проверку в аптеке. Но вы! Как вы могли не знать, что у вас хранится один из самых сильных ядов?

— Я не разбирала аптечку после смерти папы. Да если б и разбирала… мне была неизвестна формула цианистого калия. Просто выбросила бы.

— И это был бы для всех нас наилучший выход. Я пока не утверждаю, что вы… — он махнул рукой, — но ваш дом — это какой-то клуб самоубийц. Или убийц. На ваше счастье, нам удалось установить некую связь между Студницкой и Александром Вороновым.

— Правда? Какую связь?

— В ее записной книжке есть телефон Вороновых.

— А вы помните, что листок оттуда валялся под столом на даче… со следами порошка?

— Мы-то все помним. Да, почерк у преступника один, будем надеяться — ее почерк.

— А телефон она сама записала?

— Собственноручно. «Александр Александрович» — и номер. В отличие от вас она даже знала его отчество.

— Господи, как все запутано в этой жизни!

— Сами запутываете, а нам вот приходится… Но просвет наметился. Серьезный просвет. Да, насчет Туркина: учились на одном курсе, но в разных группах. Могли друг друга знать, могли не знать.

— А запись в книжке как-то зашифрована?

— С чего вы взяли?

— Ну, просто… Вы сразу не нашли.

— Наш сотрудник изучал книжку по порядку, от «А» до «Я». Запись сделана на букву «Э».

— «Э»?

— Уж не знаю, для какой конспирации это понадобилось, но факт.

— Воронов, Александр, Алик, Саша… почему на «Э»?

— А, может, писала второпях… На какой страничке открыла — это не суть важно. Важно, что связь была, причем тайная. Мы проверили ее окружение. Последний год она была якобы одинока. Чувствуется стиль вашего любовника, подпольный, так сказать. В НИИ о его похождениях как будто никто не догадывался.

— Вадиму показалось, что у нее кто-то появился. Мне, пожалуй, тоже.

— Эту линию мы изучаем. Проверили, кстати, вашего друга: с десятого по пятнадцатое он действительно был на конференции в Питере. Студницкая познакомилась с Алексеем Палицыным на той вечеринке?

— Вроде бы да.

— Вот вам и повод для самоубийства: он говорит ей, что видел, как она поехала вслед за Глебом.

— Значит, вы остановились на той первоначальной версии.

— В принципе — да. Но пока остаются неясности: ваша роль в этой истории, кружение Палицына по поселку в момент смерти, ключи и цианистый калий. Ну, слепок она имела возможность сделать, а яд — позаимствовать у вас, как теперь выяснилось.

— Я думала, но не представляю… о нем никто не знал.

— Не уверен. Вы могли проболтаться.

— Я сама не подозревала!

— В этом я тем более не уверен.

Катя вдруг осознала его взгляд — пристальный прищур темно-серых глаз, в которых, образно говоря, блистала сталь. Эта сталь закалялась десятилетиями — и могла обнажиться. Обрушиться на нее, против нее. На миг обнажился, обрушился тот ирреальный ночной мир. «Вы — вдова!» — шепнул назойливый, с тою же родственной стальной нотой голос; зазвучал небесный Моцарт, в данном контексте сочетающийся с Сальери (где таинственный исторический маньяк хранил отраву?); блоковская аптека с Клеопатрой напомнила о символических «Розе и Кресте», об алых розах на могиле у подножия — «Никоим образом не пуста», — под которым тайна мертвых. Но у него нет доказательств моей вины… Я сама найду доказательства!

— И молите Бога, — многозначительно предупредил следователь на прощание, — чтоб я окончательно остановился на той первоначальной версии.

— И в третий раз закроете дело?

— Преступления мертвых не в моей компетенции.

— В этом деле действует кто-то «живее всех живых».

— Если так — тем хуже для вас.

Вернувшись домой — под впечатлением того мгновенного неясного промелька — она дважды перечитала Пушкина, но так и не обнаружила, где — вечно наготове — знаменитый отравитель носил с собою яд.

Она лежала на диване, бесцельно глядя в окно, — в этом ракурсе в сиреневых сумерках видна была крыша дома напротив — и старалась понять, откуда идет ощущение опасности, где скрыт ее источник. «Во мне самой? Нет, не «нервы»… а нечто вполне реальное, потаенное… Вчера я вышла на площадку — что я не смогла вспомнить, что?.. Успокойся, яда в доме уже нет.

Допустим, с большой натяжкой, что Агния нашла в аптечке и отсыпала порошок, но как она могла украсть ключи? Сказано же тебе: вероятно, слепок… там, в «жутком месте» возле трупа она возилась с ключами… Господи, не верится! Но проникнуть в больницу… самый строгий режим, и девочку пропустили без формальностей только потому, что свидание было обговорено за сутки… Что-то задело меня в нашем разговоре с нею, какая-то фраза. Их последнее столкновение на кладбище — тайна мертвых… нет, это уже не новость, над этой «тайной» я бьюсь уже почти две недели. Глеб следил за отцом… фотография выпускников… больная ждала в саду… нет, не то. Она учится в педагогическом… стоп! Горячо!»

В эту горячую минутку зазвонил телефон. Она вздрогнула, поспешила зажечь свет, взять трубку, чтоб рассказать другу о подозрениях следователя, облегчить душу… Одновременно вспыхнул свет в окне над аптечной вывеской. Алексей, без бинокля, весь на виду. Они в упор глядели друг на друга, страх словно вырвался наружу и обжег. Свет напротив погас, и через короткое время увидела она, как он в наброшенной на могучие плечи «афганке» переходит улицу.

— Попозже вечером? — рассеянно переспросила Катя. — Буду ждать, — положила трубку, бросилась на кухню; двор был пуст. Значит, он уже поднимается, один пролет, второй… Она распахнула входную дверь, синхронно повторилась недавняя сцена: Ксения Дмитриевна с аккуратным мусорным пакетом; мельком улыбнулась, деликатно посторонилась на лестнице, по которой медленно всходил он. «А хорошо, что она нас видела! — подумалось с мимолетной благодарностью. — Они меня охраняют».

Алексей поклонился как-то «по-гвардейски», на секунду уронив голову на грудь.

— К вам можно?

— Пожалуйста.

И уже в прихожей бросил небрежно:

— Терпеть не могу этих тайных соглядатаев!

— Вот как? — уточнила Катя так же небрежно. С этим человеком она впадала в неестественный тон, словно вступала в поединок. — У вас есть что скрывать?

— У каждого есть.

— Ксению Дмитриевну вы напрасно подозреваете в шпионаже, она…

— Да Бог с ней! Не о ней я пришел говорить.

— А о чем?

— О вас.

Он сел в свой угол дивана, взял вишневый томик, раскрыл на сцене отравления, вгляделся.

— Сальери действительно отравил Моцарта?

— Я верю Пушкину, — Катя помолчала, потом спросила просто, отбросив вымученный задор: — Алексей Кириллович, вы меня знали до третьего сентября?

— Знал, — ответил он не глядя.

— И давно?

— С весны.

— Откуда, вы меня знали?

— Просто видел.

— В окне? — Катя почувствовала, что краснеет.

— И в окне.

— У вас есть бинокль?

— Бинокль? — Он вдруг рассмеялся, ярко блеснули белые зубы («Плотоядно!»). — Да у меня стопроцентное зрение.

— Вы воевали?

— Приходилось.

— А почему вы живете один?

— Я один и есть. Жена ушла давно, в молодости. К другому. Обо мне неинтересно, Екатерина Павловна. Вот вы…

— Нет, интересно. Почему она ушла?

— Ну, я ушел. Неважно. Было предательство — не мое, — констатировал он спокойно, но в глазах отразился некий мрачный огонек. — Ищете сексуального маньяка? Не там ищете. Все обыкновенно, даже банально.

— Но вы с тех пор одиноки, не так уж и банально.

— Я увидел вас первого марта.

— Где?

— В аптеке.

— Что вы там делали?

— Пластырь покупал, на работе руку поранил, — он поднял руку: едва заметный шрам на ладони левой руки! — А вы — аспирин. Когда поднялся к себе, подошел к окну. Ну, как-то задумался. Вдруг напротив вспыхнул свет, вижу: та женщина из аптеки, в рыжей шубке. Вы разделись…

— Как разделась? — изумилась Катя невольно, а он усмехнулся.

— Сбросили шубку, подошли к окну и долго стояли.

— С тех пор вы стали наблюдать за мной?

— Иногда.

— А вы видели Александра Воронова?

— Нет! — ответил он угрюмо.

«Наверное, врет. Ведь соврал же он, что нашел меня по объявлению у метро. Установить адрес и телефон труда не составляло: «Екатерина Павловна Неволина» — листок на двери. Звучал Моцарт, раздался звонок, Саша взял трубку. Они разговаривали, и будущий убийца из окна над аптекой смотрел на него. Что-то вроде шантажа. Сильный, уверенный в себе человек — и безвольный, запутавшийся… Он идет за Сашей, и где-нибудь мельком, не отдавая себе отчета (под фонарем на Аптечной — блеснула картинка), его видит Глеб — и узнает через полгода за праздничным столом». Схема составилась столь стремительно, что не осталось сомнений: предчувствие этого жило в ней. Предчувствие страсти — тяжелой и потаенной.

— Вы пришли ко мне третьего сентября одновременно с Глебом.

— Эти старые сплетницы…

— Не по адресу! Ксения Дмитриевна — мне самый близкий человек и…

— Кажется, самый близкий для вас — ее сын.

— Оба. Эти люди живут совсем другими интересами.

— Интеллектуальная элита, стало быть?

— Стало быть.

— Кто же все-таки вам сказал, что я приходил одновременно с Глебом? В прошлый раз вы так и не ответили.

— Я сама вас видела («Только бы не выдать Дуню!»). Из окна кухни, случайно… как вы уходили со двора. А потом явились опять — уже после него.

— Ну и что?

— Так объясните свое поведение!

Как будто огонь пронесся по его лицу, скрытая страстность прорвалась на мгновение.

— Что еще объяснять? Я и так вывернул душу наизнанку! Что вам непонятно?

Она молча глядела на него. Это было объяснение в любви, а ответить нечем: все отравлено, кажется, сам воздух отравлен вокруг — в этой комнате, в этом доме, в этом мире. «Вам не снится черный сосуд и благовонный миндаль?» — «Снится».

— Все время снится, что я в «жутком месте», — сказала ока неожиданно вслух. — Коньяк на столе и стакан. Сейчас я выпью, а кто-то невидимый наблюдает за мной из сада.

Он перебил с волнением:

— Вот я и хотел предупредить, чтоб вы не ездили.

Зазвенел входной звонок, она быстро прошла в прихожую, отворила дверь — Вадим.

— Кафедру отменили, — заговорил он оживленно, — и потянуло меня на Петровскую… — Вдруг умолк, войдя первым в кабинет.

— Познакомьтесь. Вадим Петрович — Алексей Кириллович.

Алексей приподнялся, мужчины сдержанно кивнули друг другу. Оба высокие, но на удивление разные: с коротким светлым «ежиком», мощный, как боксер, здоровяк-отставник — и лингвист, стройный, поджарый, подвижный, волосы довольно длинные и черные… подходит старинное сравнение с крылом ворона. «Здоровяк-отставник». Катя нахмурилась, что-то в этом определении смущало ее.

Вадим, присевши в противоположный угол дивана, заговорил с тем же оживлением:

— Вы не чувствуете в действиях убийцы некую систему? Он по очереди умерщвляет сидевших вот за этим столом.

— Отец Глеба с нами не сидел, — возразил Алексей, — а погиб первый. Слабак.

«Он был прекрасный человек, прекрасный», — вспомнился Кате лепет больной, и она осведомилась с сарказмом:

— Вы его хорошо знали?

Энергичным жестом Алексей отвел вопрос как вздорный.

— Да как он мог поддаться и написать эту записку? Не объяснился с вами прямо.

— С кем? — перебил Вадим. — В записной книжке Агнии имя-отчество и телефон Воронова.

— Я не знал, но это не меняет сути.

— По-вашему, слабак достоин такой участи?

— Из-за его трусости погибли еще двое. Не представляю себе эту ситуацию!

— А я представляю!

— Так просветите.

— Попробую. Рассмотрим, так сказать, Катин вариант, — начал Вадим задумчиво. — Некто видел, как Александр пришел сюда. Но звонил он не ему: трубку бы взяла, конечно, хозяйка.

— То есть он хотел помешать их свиданию?

— А, разве тут логика действует… Человек вне себя от ревности, от ярости. Вдруг — мужской голос. И он мгновенно перестроился. Вот почему я говорю — гений! Ну, например, выдает себя за друга: «Кате грозит опасность… женщина нервная… не подавайте вида… необходимо немедленно встретиться…».

— И тот поддался?

— Так у него самого рыльце в пушку, он обманщик, чувствует себя неуверенно, наверное, не знает, как из этой истории выпутаться. Тут возникает уникальная возможность: встреча в глухом, темном поселке, в пустом доме.

— Дальше.

— Ну, мужской, так сказать, разговор, всё на нервах, гений взывает к состраданию: она не перенесет обмана, решайтесь — туда или сюда. И убеждается: «туда». Тогда я все улажу, пишите записку.

— Он не мужчина, — бросил Алексей и посмотрел на Катю.

Она подтвердила холодно:

— Конечно, не мужчина. Он труп.

— Да дайте же волю воображению, господа! — воскликнул Вадим. — Какая сцена: абсолютная страсть подавляет страстишки… переспать, изменить. Один готов на все, другой… знаете, что такое «готов на все»?

Алексей кивнул.

— Можно перед этим устоять?

— Можно.

— Вы устоите — так не вас и отравили, милостивый государь.

— Почему записка без обращения по имени?

— Мне кажется… связь тайная, мало ли кому она в руки попадет. И чисто психологически… думаю, ему было совестно. В обращении «моя дорогая» уже некоторая отстраненность, нечто абстрактное. Разумеется, гений не мог рассчитывать на такой подарок, ему просто повезло. В ином случае он бы записку уничтожил, чтоб не наводить на след Кати (или Агнии — заметим в скобках, мне больше по душе этот вариант).

— Зачем убивать, если он уже отказался?

Мужчины почему-то уставились на Катю, и она почувствовала, что краснеет.

— Психиатр из Кащенко считает, — начала она нерешительно, что мотив здесь патологический.

— Патологический? — удивился Вадим.

— Ну… сексуальный.

— То есть? — Ну, что он знал, что Александр… — она наконец решилась («Сыщик я или стыдливая дама?»), — что Александр был моим единственным мужчиной.

Мужчины призадумались, переваривая столь пикантную информацию. Алексей спросил резковато:

— Откуда убийца это знал? Неужели от Александра?

— Очень интересный поворот, — заметил Вадим. — Какой-то фразой любовник выдает этот факт — и обречен. На редкость нервная ситуация — и непьющий Александр соглашается отметить свободу.

— Да, но как подсыпан яд? На глазах у жертвы?

— Этот момент нетрудно прояснить, — сказала Катя. — На садовом столике были обнаружены следы пролитого коньяка, записка намокла. Например, отравитель якобы нечаянно пролил коньяк из стакана и попросил хозяина принести тряпку. Тот заходит за занавески и… Свой стакан и тряпку убийца уносит с собой, чтоб создать иллюзию суицида.

— Гений, — повторил Вадим. — Какая полная непроницаемая иллюзия — и вдруг лицо в окне! Вы представляете, что он должен был пережить за полгода?

— Да ведь следствие сразу установило самоубийство, — возразил Алексей.

— А если он об этом не знал? А если его ищут?

— Тогда поиски вскоре привели бы сюда, на Петровскую.

— Так юноша молчит! Почему? Дверь была сначала заперта, потом открыта, а свидетель об этом молчит? Почему?

— Он подозревал мать, — вставила Катя.

— Откуда гению знать об этом? Вы представляете? Еженощно, ежедневно его преследует то лицо в ночном окне — и вдруг он видит его здесь.

— Или она, — сказал Алексей после паузы.

«Дамское деяние» — вспомнились Кате слова Мирона, и зазвонил телефон.

— Екатерина Павловна!

Однако легок на помине!

— Здравствуйте, Мирон Ильич.

— Кажется, я кое-что позволил себе в прошлый раз…

— Что именно?

— В общем, я извиняюсь, нервы. И насчет Кирилыча извиняюсь, зря я на него катил. Теперь ведь все ясно.

— Что ясно?

— Убийца отвечает в мире мертвых, а мы…

— Вы так уверены?

— А «ключики-замочки, шелковы платочки»?

— Ключи Агнии могли подбросить.

— А телефончик? И все равно: я предлагаю помянуть рабу Божью Агнию — что значит, как ни странно, «непорочная».

— Чувствую, вы уже поминаете.

— С вами продолжу: завтра девять дней.

— Вы христианин, Мирон Ильич?

— Не состоял и не привлекался. Но красивых обычаев придерживаюсь. И подвожу материальную базу.

— Мне надо посоветоваться.

— С кем?

— С собутыльниками, — и уже обращаясь к присутствующим: — Мирон Ильич предлагает устроить поминки Агнии.

Алексей поинтересовался:

— С «Наполеоном»?

А Вадим бросил:

— Я — против.

Но Алексей вдруг предложил с ледяным спокойствием:

— А если провести следственный эксперимент — «реконструкция» — так называется?

— Ну, что там? — взывал Мирон нетерпеливо.

— Мнения разделились, — она помедлила. — Ладно, я присоединяюсь. Большинство — за.

— Вот и отличненько! На вас, Катюш, Дуня.

— То есть?

— Вы должны как-то изъять ее из дома.

— А что, она от вас прячется?

— Ничего не знаю и не понимаю.

— Хорошо, попробую, — Катя положила трубку.

Вадим заговорил, пристально глядя на Алексея:

— Зачем вы ее втягиваете в эти игры?

— У нее, насколько мне известно, есть рыцарь, — ответил Алексей многозначительно.

— Вы, что ли?

— Нет, вы.

— Катя, это идея! Я приду и присмотрю. Во сколько?

— Тринадцатого сентября мы собирались к пяти.

Алексей, положив на диван раскрытый на знаменитой сцене томик, поднялся и сказал на прощание Вадиму:

— Присмотритесь и сыграете, кстати, роль Глеба.

— Ну, по мере сил… Вообще-то меня поразило, как собутыльники стремятся к этому столу.

Проводив Алексея, она вернулась, Вадим читал Пушкина.

— По новейшим исследованиям, — сообщил он, не поднимая головы, — Сальери отравил Моцарта за то, что тот раскрыл кое-какие масонские секреты в «Волшебной флейте».

— Да разве они были масонами?

— И Моцарт, и Сальери, и даже Пушкин.

— А как ты думаешь, где Сальери держал яд?

— Ну, то тайна мертвых. Катюш, успокой мое сердце. Мне показалось, что-то такое между вами…

— Ты меня сватаешь?

— Я, конечно, не смею, но вот познакомился и… какая-то симпатия возникла: по-моему, он человек надежный и верный.

— Дима, у меня все чувства атрофированы. На, возьми мою тетрадь — тут записи о том проклятом вечере.


Убийца в саду | Иначе - смерть! Последняя свобода | Последний жест







Loading...