home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 11

На другой день, в субботу, ни до кого не дозвонившись, я все же махнул в Москву (сменил кушетку на тахту), так хотелось сбежать из Кукуевки. «Может, устроить штаб-квартиру здесь?..» — размышлял я, раскрыв все окна, развалившись в перекрестье знойных сквознячков, которые не освежали, а, скорее, возбуждали. Однако останавливала старая мысль-испуг: в каждом окне окрест по «творцу», каждый «вытворяет», и как можно существовать в этаком столпотворении… Я-то, положим, в данном плане иссяк, но все равно тошно мне тут было, в каменной башне, и кукуевский дом вспоминался, как желанная женщина, разомлевшая в зеленом раю под отрадным небосклоном.

Нет, не так. Уже не так. Там кровь, грех и тайна.

Наконец отозвалась коммуналка: ученик дома и готов для допроса.

Вышел, в который раз позвонил в праховскую квартиру: бабы Маши на месте происшествия не оказалось. Постоял перед дверью, когда-то шикарной, обитой потертой кофейной кожей. Эх, отмычку бы, не постеснялся б, честное слово, ведь скрывают, скрывают что-то.

После сумрака подъезда улица ослепила и оглушила. Миновал горностаевскую башню (все мы сконцентрированы в одном загончике), почти миновал другую… Тут как что толкнуло меня войти в подъезд и подняться по ступенькам. Первый этаж.

Она оказалась дома и на извинения мои — мол, звонил — ответила любезно:

— Я отключаю телефон, когда работаю.

И оборвала повторные извинения:

— Нет, нет, проходите. Вы меня заинтриговали.

Она меня тоже: что в ней нашел брат? Где-то моих лет, маленькая, скособоченная, с острым личиком… но что-то в ней было. И в стихах ее: настроение надрыва, я бы определил, без особой истерики, но с ноткой жалобы. Впрочем, читал я ее мельком и давно.

В тесном пространстве однокомнатной квартирки, в полумраке от лиловых штор она: с ногами забралась в уголок дивана, закутавшись в мрачно-лиловую (видать, любимый цвет), прямо-таки «декадентскую» шаль. Я примостился напротив на шатком стульчике.

— К сожалению, у меня нельзя курить.

— Пустяки, не беспокойтесь.

В сущности, мы были почти незнакомы, но молча раскланивались при редких встречах. Однако память у меня по-прежнему цепкая, и я рассеянно засек, среди прочих, ее фамилию в праховской записной книжечке.

— Ольга… — я посмотрел вопросительно.

— Так и зовите, — она улыбнулась нервно. — Вам можно.

Деликатный намек на некую родственную связь между нами. Я почувствовал себя свободнее.

— Возможно, брат упоминал, что два года назад черт меня дернул написать романчик об одном нашем общем знакомом.

— Нет, не упоминал. — (Ага, бережет!) — Вы написали о Васе роман?

— Нет, что вы!

— А что? Он вполне достоин.

— Согласен, но…

— А я думала, вы драматург.

— Легально. А подпольно — прозаик.

— А почему «черт дернул»?

— Да как окончил, так прототип и скончался. Конечно, в девяносто лет немудрено…

— О, понимаю. Мне звонили — старушка-прислуга, — но я не могла, не выношу никаких атрибутов смерти. А вечером в ЦДЛ… Вам Вася рассказывал?

— В общих чертах.

— Было тоскливо, я поехала, ну, люди все-таки, лица… хотя я люблю одиночество, но иногда… Вы знаете, что такое одиночество?

— Знаю.

Слава Богу, ее не надо понукать говорить о самой себе.

— Я никогда не пью, мне нельзя. А хотелось помянуть такого замечательного человека. Но гроза надвигалась — самая тяжелая для меня атмосфера — демоны мои на меня и набросились: сердце, давление. Словно сон мешался с явью, ощущение полета…

Ольга замолчала с улыбкой, которая ее не украсила.

— Вы считаете Прахова замечательным человеком?

— В смысле — интересным. В нем была загадка. Пошлые оперетки — и какая-то внутренняя бездна. Может быть, — Ольга подумала, — какой-то тяжкий грех.

Она не глупа.

— Да, убийство.

Поэтесса нервно куталась в шаль, глядя прямо перед собою. Черные огромные глаза, густейшие волосы, брови и ресницы — вот что в ней пленительно.

«Черна твоя душа, и остро лезвие», — почему-то пришла на память строчка из второго письма, как стихотворная строка.

— Вот и пытаюсь собрать о нем побольше сведений. Вы не против?

— Ничуть.

— Как вы познакомились?

— Весьма банально. В Доме творчества в Коктебеле. Потом изредка перезванивались, изредка я у него бывала. Но не подозревала, что он сидел в тюрьме.

— За такие подвиги — разбой в монастыре, убийство монаха — не сажали, они вдохновлялись генеральной линией. Стало быть, вы знаете и его правнучку?

— Имею счастье, — черные глаза блеснули бездонным блеском. — Эта девица себя еще покажет.

— В каком смысле?

— Юное существо, безжалостное и наглое. Даже не была на похоронах!

— Она не знала о его смерти.

— Должна бы знать. Но когда нет сердца… Вы мне открыли глаза: ее взрастил убийца. Она — наследница.

— Кстати, вы не в курсе: состояние большое?

— По сравнению со мной он был буржуа, но я не завистлива… — Ольга усмехнулась. — Даже в какой-то степени благодарна.

— За что?

— В день похорон ваш брат… знаете, можно умереть на публике — и никто не заметит. А он привез меня сюда, не отходил, буквально спас, отдавая все силы, всю душу. И спасает до сих пор.

Восторженное заявление. Ай да Васька, ай да молодец! (Конечно, я употребил не школьное, а искомое пушкинское выражение.) И поддакнул осторожно:

— Он самоотверженный врач.

— Знаете, что меня еще подкупило? Забота о вас. Он помчался к закрытию ресторана, говорил, что вы в стрессе.

— В водке. Хотя смерть героя меня несколько подкосила.

— Да, теперь я понимаю. Вот почему я так откровенна с вами, даже мечтала познакомиться. Вы с ним похожи.

Не очень-то мы с братом похожи, но влюбленной женщине виднее. И ведь — диво дивное! — не домогается со своими стихами по случаю «полетов во сне и наяву» с Васькой, а уже, поди, целые циклы… Я поймал себя на мысли, что злым стал и издерганным.

— Я тоже мечтал.

— Правда?.. — Ольга задумалась. — Не представляю себе Прахова в роли героя.

Да, она не глупа.

— Строго говоря, герой романа не он. Прахов — символ боли и ужаса. Символ столетия, споткнувшегося и захромавшего на левую ножку… — тут я осекся и заткнулся, но нечаянной аналогии она как будто не заметила.

— Кто же герой?

— Оленька, да ну их всех к Богу в рай!

— Позвольте! — Она вздрогнула. — Прахов и в романе умер?

— В один день и в жизни, и в воображении.

— Но это мистика!

— Чья-то злая воля, мне кажется.

— Чья?

— Не знаю.

— Расскажите, пожалуйста, — глаза заблестели жадно. — Я так остро чувствую тайну. Пожалуйста!

Я нехотя начал, постепенно, к своему удивлению, увлекаясь:

— Молодой человек — Павел, начинающий прозаик с блестящими (по замыслу моему) задатками, — знакомится с Кощеем Бессмертным. «Это было у моря, где лазурная пена…»

— И я там же познакомилась!

— Словом, старик, пронесший через пламенные десятилетия грех смертоубийства, выбирает Павла своим наследником.

— У старика нет родственников?

— Правнучка.

— Вы ее хорошо знаете?

— Нет, но… Помню, например, прелестного ребенка на коленях у дедушки. Тогда, перед смертью, монах проклял убийц, и Кощей безумно боится, как бы проклятие это не перешло на девочку.

— Павел увлекается ею?

— Он любит Анну. Но недаром же старик выбрал именно его, почуял нечто родственное, раздвоенность и одержимость. Постепенно, день за днем, он увлекает юношу загадочным замыслом сбывшегося проклятия. Их было двенадцать плюс он, «главный». Эта дюжина и их потомки в течение семидесяти лет так или иначе уничтожены. Гибели каждого посвящена отдельная глава — рассказы Кощея. Сам же он наказан страшной милостью — бессмертием. Он не может наложить на себя руки, физически не может, пробовал: некие силы охраняют его, прогоняя смерть. Старик предлагает Павлу план.

— Какой?

— Убийства. Кощей оставит предсмертную записку и отпечатки пальцев на своем ноже.

— И Павел соглашается?

— Отказывается, осознавая, какую тягость возьмет на себя. Хотя старик стремится представить преступление как акт милосердия, своего рода эвтаназию, способную облегчить его переход в другой мир — блаженный, как он надеется, мир забвения.

Обман не удался — и Кощей нажимает на другие струны. Три соблазна. Первый — золото: он отдаст юноше потир — чашу для причащения сакральной кровью Христа. Бесценная византийская вещица с драгоценными камнями была похищена когда-то из монастыря. Молодой человек устоял.

— А второй соблазн?

— Любовь. «Я отдам тебе самое дорогое, что имею». — «Анна меня любит». — «Разлюбит. Над нею у меня есть власть». И все же после долгих колебаний юноша устоял.

— А перед чем не смог?

— Перед славой. «У тебя богатейший материал и настоящий творческий дар. Пережив мгновение убийства, судорогу моей смерти, ты обретешь уникальный, единственный в своем роде опыт — и добьешься золота, любви и громокипящей славы». Был назначен день.

— Анна знала?

— Нет, конечно. Но многое предчувствовала. В воскресенье она собралась на весь день за город, но по дороге передумала и зашла в церковь.

— Вы идеализировали эту девицу.

— Я писал свою вещь, с собственными образами… — «не имеющими отношения к действительности», — хотел я продолжить, но вдруг понял: поимели, да еще как!.. — Нет, не идеализировал. Анна — не религиозный человек, не так воспитана, но ощущает надвигающуюся катастрофу и инстинктивно ищет помощи. И находит. Один священнослужитель соглашается пойти к старику, боящемуся церкви, как черт ладана.

Между тем все готово: написана записка, в которой юноше завещаны чаша и невеста; оставлены отпечатки пальцев на ноже. В момент наивысшего напряжения раздается звонок в дверь. Старик бросается в прихожую — на пороге возникает монах в черном облачении.

— Посланный Анной?

— Да. Кощей в ужасе захлопывает дверь перед призраком, как полагает он, девятнадцатого года. Однако «явление» непостижимым Божьим промыслом переворачивает его душу, и он возвращается в кабинет с намерением оборвать мистификацию. Но — поздно! Одна воля противостоит другой — и юная, безжалостная побеждает. Нож проходит в сердце — появляется Анна и видит своего возлюбленного, в опереточных перчатках склонившегося над умирающим. Сейчас она закричит на весь мир: «Убийца!» Павлу ничего не остается, как покончить с ней.

— И все? — шепотом спросила поэтесса.

— Все. Наследник объявился, круг замкнулся, проклятие перешло куда надо — в вечность. Вино, которое пил перед смертью старик, пролилось и смешалось с кровью.

Какое-то время мы молчали, мне было несколько неловко за неожиданный словесный взрыв: не она мне — свои вирши, а я ей — свой опус. Наконец Ольга сказала:

— Какая фантастическая поэма!

— Реальность фантастичнее и страшнее, сударыня.

Жаркие послеполуденные лучи едва пробивались сквозь пышные занавеси — «золото в лазури», — и прошла по ним тень, словно пролетела снаружи ширококрылая птица.

— Где можно прочитать ваш роман?

— Нигде. Вот Горностаев обещает поспособствовать — знаете такого?

— Кто ж его не знает. — Ольга передернула плечами. — Собирался когда-то о моем сборнике статейку написать.

— Не собрался?

— Этот сатир любит красивых женщин.

Знамо дело, кто не любит… но — «сатир!» Гришка — самый старый мой студенческий друг — сатир?.. Чутко уловив мое удивление, она поправилась:

— Извините, если я задела…

— Ну что вы! Всегда приятно узнать о приятеле нечто новенькое.


Глава 10 | Иначе - смерть! Последняя свобода | Глава 12







Loading...