home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Серый, неясный рассвет ещё только редел над землёй, лёгким туманцем окутывая дали, лески и перелески, лощины и глубокие долины между округлыми холмами, а уж в турецком лагере затянули свою утреннюю песнь муэдзины, сзывая правоверных на утренний намаз. В свою подзорную трубку Пётр, почти не спавший всю эту ночь, видел, как расстелились на земле тысячи турков. Круглые спины и зады их покрывали такое неимоверное пространство, что в душу Петра опять закралось холодное чувство страха и отчаяния.

Но даже после молитвы турки пока не начинали атаку, и Пётр, уже приготовившийся к самому худшему, недоумевал. Не слышалось режущих слух диких завываний труб и рожков, не раздавались резкие крики: «Аллах, акбар!»

И вдруг он увидел, как от лагеря неприятеля отделяется кавалькада на лошадях, изукрашенных так, что сбруя блестела на первых проблесках солнечной зари.

Впереди ехал высокий чернобородый всадник в пёстром турецком наряде с длинной пикой в руках, на конце которой болтался кусок белой тряпки.

Что это, неужто мира просят? У русского царя радостно замерло сердце.

Как он был бы счастлив расцеловать этого турка, с важным и высокомерным видом подъехавшего к передовому посту русских, если бы вёз он условия мира...

Однако с миром приходилось пока подождать. Турок, помахивая белой тряпицей на конце длинной пики, важно объяснил солдатам, что едет к русскому царю с посланием от великого визиря Балтаджи Мехмед-паши.

В царском шатре немедленно собрались все военачальники, за большим столом чинно восседал Борис Петрович Шереметев, блистали расшитыми трёхцветными шарфами генералы и полковники, тут же, нахохлившись и нахмурив густые брови, сидел и Кантемир, молдавский господарь.

Ломаный русский язык, которым слегка владел пришедший турок Ибрагим, позволил офицерам и солдатам передового пикета понять, что он привёз послание от самого командующего турецкими войсками. Сердца затрепетали у всех: авось на этот раз минет чаша сия...

Пётр сидел среди своих генералов почти незаметный в своём тёмно-зелёном мундире с красными отворотами и воротником, в надвинутой на самые глаза чёрной шляпе, без всяких знаков различия.

Он кивнул Борису Петровичу, разряженному в свой самый чистый кафтан, натянутый на красный камзол, обвязанный трёхцветным шарфом, кончающимся двумя серебряными пышными кистями. По красному полю одной из полос шарфа проблескивали золотые нити, а остальные нити в шарфе были пронизаны серебром.

Ибрагим-эфенди вошёл в шатёр, слегка прижал руку ко лбу, потом к сердцу, но не стал усердствовать в поклоне. Он шёл от самого сильного в мире военачальника, был посланцем великой турецкой армии и держал себя соответственно. Взгляд его отмечал в памяти шарфы и нагрудные значки. Он увидел Кантемира, и глаза его сузились от гнева.

Кантемир был тут, в стане врагов порога справедливости, в неизменной своей господарской мантии и высокой шапке владетеля Молдавии.

Петра Ибрагим-эфенди не заметил среди генеральских кафтанов и расшитых шарфов, отнёсся к нему как к самому рядовому среди этих высокопоставленных врагов.

   — Что скажешь, посланец великого визиря? — обратился к нему с вопросом Борис Петрович Шереметев, и Ибрагим-эфенди сразу понял, что это и есть самый высший чин в русской армии.

Впрочем, о Борисе Петровиче лазутчики и шпионы много докладывали великому визирю, и потому Ибрагим-эфенди поставил на стол перед главнокомандующим небольшой серебряный не то ларец, не то просто круглую чашечку с крышкой.

   — Мой господин... — начал он по-турецки и оглянулся: кто будет переводить его речь, знает ли тут хоть кто-то его родной язык?

   — Не в службу, а в дружбу, — повернулся Шереметев всей своей тучной фигурой к молдавскому господарю, — тут из всех нас ты один владеешь столько же турецким, сколько и русским. Переведи, если тебе не в тягость...

   — Охотно, Борис Петрович, — оживился Кантемир и обратил свои чёрные глаза к Ибрагиму, — тем более что мы знакомы с Ибрагимом-эфенди довольно давно. Он был приставлен ко мне следить за моими действиями и доносить о них султанскому двору, сбежал из-под стражи и теперь обретается в лагере турецкой армии...

Борис Петрович кивнул седой головой и внимательно поглядел на Ибрагима.

   — Говори, — велел ему Кантемир по-турецки, — каждое твоё слово я в точности перескажу главнокомандующему русской армией...

   — Прежде хочу тебе сказать, — бешено сверкая маленькими чёрными глазками, торопливо заговорил Ибрагим, — твоя голова скатится с твоих плеч прежде, чем взойдёт луна. Изменникам одна кара...

   — Охотно верю, — так же по-турецки ответил Кантемир, — только знай, что своему народу я не изменил, это турецкая длань поработила мой народ, и я обратился к освободителю христиан. Разве не видел ты, как разорили мою страну ваши воители, какое иго наложили на Молдавию, как стонут и плачут от вашего рабства мои люди, молдаване?

Борис Петрович и все сидевшие в шатре прислушивались к незнакомой торопливой турецкой речи с недоумением.

   — Что он сказал? — прервал Кантемира Шереметев.

   — Что моя голова скатится с моих плеч прежде, чем взойдёт луна, — перевёл Кантемир и добавил: — У нас старые счёты, так что это не входит в послание визиря.

Борис Петрович нахмурился, лицо Петра передёрнулось, судорога прошла через его плечо, но усилием воли он сдержался и ничего не сказал.

   — С чем ты прибыл к нам? — повторил свой вопрос Борис Петрович. — Говори дело, и покороче...

Ибрагим, всё ещё стоя перед высоким собранием русских генералов, указал на серебряную чашечку на высокой подставке и сказал:

   — Мой господин, высокочтимый и сиятельный великий визирь Балтаджи Мехмед-паша предлагает русской армии сдаться, чтобы не проливать лишней крови. В этой серебряной чашечке прислал он русскому царю и тебе, самый главный командующий армией, горсть маковых зёрен. Попробуй сосчитай — столько янычар в отборном турецком войске, они раздавят вас, как муравьёв...

Борис Петрович ошеломлённо открыл крышку чашки — в ней действительно лежали маковые зёрна, насыпанные горкой.

   — Ответ надо дать великому визирю тотчас, — добавил Ибрагим-эфенди, и Кантемир в точности перевёл слова посланца.

Генералы потянулись к серебряной чашечке, смотрели на маковые зёрна и бросали взгляды на Петра.

Он улыбнулся краем рта, отчего улыбка получилась кривая и злая, и тихонько сказал Борису Петровичу:

   — Опрокинь на стол.

Шереметев осторожно взял чашку, внезапным движением руки перевернул её и высыпал маковые зёрна на гладкую блестящую поверхность стола. Зёрнышки раскатились по всей поверхности и стали падать на земляной пол шатра.

   — Ответ дать сейчас, — так же негромко сказал Пётр, всё ещё не выделяясь среди своих офицеров. — Насыпь-ка ему в эту чашку горького перца да на словах скажи: «Попробуй раскуси...»

Тотчас слетал на походную кухню один из офицеров, принёс целый кулёк круглых чёрных зёрен горького перца и положил его перед Шереметевым на стол.

   — Много не надо, — всё так же тихо сказал Пётр, — щепотки хватит...

Борис Петрович запустил пальцы в кулёк, ухватил щепотку чёрных зёрен горького перца и сыпанул в серебряную чашечку.

Кантемир в точности перевёл слова Шереметева. Ибрагим-эфенди в недоумении взял чашечку, наполненную зёрнами горького перца, выслушал сопроводительные слова Кантемира и с тем и отбыл в свой лагерь...

Заря уже осветила полнеба, пробивались сквозь голубую муть первые резкие лучи солнца, когда Ибрагим-эфенди вошёл в просторный роскошный шатёр Балтаджи-паши, устланный пушистыми коврами и заваленный горами мягких подушек.

Балтаджи-паша равнодушно выслушал ответ Шереметева, открыл чашечку с горьким перцем и только тут улыбнулся лукаво, отметив остроумие русского главнокомандующего.

Он недолго расспрашивал Ибрагима, стараясь навести того на мысль о виде и достоинстве русского царя.

Ибрагим честно ответил, что царя среди русских генералов не было, он очень хотел сам увидеть его, но, видно, царь доверяет своим офицерам, раз переговоры вели лишь они.

Он подробно описал костюмы русских офицеров: длинные, почти до колен, кафтаны, рукава которых не доходят до запястий, тёмно-зелёные у одних, синие и красные у других — видимо, различные рода войск, — под кафтанами надеты красные камзолы без рукавов, а трёхцветные шарфы у более высоких командиров отличаются длинными серебряными кистями да прошитыми золотой или серебряной нитью полосами белого, синего и красного оттенка.

Ибрагим так легко говорил о форме одежды царского войска, что великий визирь важно наклонил голову с красной бородой и золочёным тюрбаном, отметив наблюдательность своего посланца.

В турецкой армии не было пока единообразия в форме, только отборная гвардия — янычары — ещё соблюдала это единообразие, чтобы отличаться от прочего войска, и великий визирь подумал о том, что султану необходимо будет доложить о введении и в турецкой армии единой формы.

В Западной Европе уже почти все государства ввели единую для всех родов форму: яркость мундиров позволяла легче видеть взаимодействие всех частей армии, учитывать их действия.

Великий визирь много думал о турецкой армии, и доклад Ибрагима лишь укрепил его в значимости этой мысли.

Однако, выслушав обстоятельный и подробный рапорт своего посланца, Балтаджи Мехмед-паша дал знак к началу атаки на русский лагерь.

С брызнувшими во всю силу лучами солнца завыли турецкие трубы, затрещали барабаны, дикие звуки рожков и рогов огласили все окрестности, и покатилась на русский лагерь лавина турецкой бесчисленной армии.

Не соблюдая никакого строя, не слушая никаких команд, неслась эта лавина на русский лагерь, выглядевший таким хрупким и беспомощным.

Дикие крики османов, выстрелы из длинноствольных мушкетов — янычарок, — редкие разрывы бьющих с далёкого расстояния пушек — всё смешалось в зловещий вой и гул боя.

Лезли и лезли турки на частоколы лагеря, и только частая стрельба русских пушек, смертельные разрывы пороховых ядер в самой гуще катящихся к лагерю турок помогли несколько охладить боевой пыл турецких воинов.

Дрогнули они, остановились и кинулись врассыпную обратно. Но сзади их поджидали свои же начальники, стрелявшие в трусов, показывающих спину врагу, коловшие саблями.

И снова поворачивались османы лицом к лагерю, с остервенением и упорством лезли на частоколы, тем более что несколько взрывов разметали землю и колья укреплений, подняв вверх, к небу, тучи земли и песка.

Лезли в эти бреши турецкие бесстрашные солдаты, но здесь их встречали русские солдаты, тоже бесстрашно и упорно прикрывающие бреши в укреплениях.

Пётр метался по лагерю, приказывая ещё больше усилить артиллерийский огонь, благо пушек у русских было больше, чем у турок, и поражали они далее, чем османские.

Горы трупов громоздились у брешей, падали и падали янычары возле земляных укреплений и частоколов, и всё-таки по трупам, по раненым лезли и лезли они вперёд, на русский лагерь. Слишком уж беззащитным казался им этот орешек, и разгрызть его они старались изо всех сил.

Но загудели трубы, призывавшие турок на очередной намаз, и отхлынула эта дикая орда.

Зато со стороны неукреплённого обоза появились крымские татары на своих косматых выносливых лошадёнках и ринулись к обозу, рассчитывая на богатую добычу.

Но частая канонада пушек тоже спасла тыл лагеря от нападения: крымцы быстро убрались, едва лишь несколько выстрелов пушек положили десяток-другой всадников с пиками и мечами в руках, а то и просто с нагайками.

Два часа продолжалось затишье — русские торопливо восстанавливали пробитые бреши, насыпали новые горы земли и вбивали частоколы рогаток.

Готовилась новая атака.

Царь бегал по всему лагерю, распоряжался, брызгая слюной и дико вращая вытаращенными глазами. Лицо его исказилось до неузнаваемости, малейшее возражение могло стать смертельно опасным. Екатерина бегала следом за Петром, унимая его, расплёскивая чашку с успокоительным питьём, и кричала:

— Петруша, успокойся, всё будет хорошо, всё в руке Божией.

Он не слышал её, бегал и бегал по лагерю, и, хоть и делалось всё так, как он приказывал, всё ему казалось, что слова его приказов перевирают, не доносят до солдат так, как надо, и оттого голова его дёргалась всё сильнее и сильнее.

Рассудительный и спокойный в любой обстановке, Борис Петрович Шереметев предпочитал отсиживаться в своём шатре, из откинутого полога наблюдая за действиями своих офицеров и попивая горячий крепкий сбитень.

И снова поползла на линию боевых действий очередная волна турецких солдат. И опять заговорила артиллерия, дымки от разрывов взлетали над самой гущей наступающих, падали и падали янычары, но упорно, с дикими криками и устрашающим воем рвались к русскому лагерю.

Падали солдаты с каждой стороны, били пушки, небо заволоклось тёмной дымкой от разрывов ядер, визжали осколки, поражая находящихся рядом. И снова дрались с остервенением и упорством и те и другие.

И только рано упавшая южная ночь разняла дерущихся.

Не видно стало, где свои, где чужие, каждый кустик казался засадой. Отхлынули неисчислимые орды османов, запалили костры и упали на землю совершать вечерний намаз...

В шатре Шереметева собрались все высшие офицеры русской армии.

Пётр, притихший и смущённый своей дневной судорогой и нервозностью, тихонько сидел возле стола главнокомандующего и лишь внимательно взглядывал на каждого говорившего.

Предложения были самые сумбурные — от быстрого прорыва и отступления до девиза «Стоять насмерть».

Пётр поднял голову, обвёл взглядом запылившиеся, ещё вчера такие блестящие кафтаны своих приближённых.

— Что скажешь, княже? — внезапно обратился он с вопросом к молдавскому господарю Кантемиру.

Дмитрий искоса обвёл глазами собравшихся — тут были военачальники с такой воинской славой, покрытые пылью таких давних сражений, что ему, молодому ещё воителю, хоть и участвовавшему тоже в сражениях и битвах, наверное, не пристало говорить.

Но он сглотнул и тихо сказал:

   — Балтаджи, великий визирь, слишком понадеялся на свою многочисленную рать. Не окопался в лагере, не завёл укреплений, не разработал плана захвата и всей операции, стоит на открытом месте. Напролом, прямо в лоб, лезут турки, ничего не видят, кроме прямой атаки. И вы видели следствие: тысячи янычар полегли — они не дадут спокойно спать визирю, обеспокоят его...

   — Так-так, — оживился Пётр, — тысяч семь полегло янычар...

   — А янычары не привыкли так просто ложиться и умирать. Это отборные войска, отборная гвардия самого султана.

Теперь уже все с интересом смотрели на Кантемира.

   — Самое время затеять мирные переговоры, — закончил Кантемир.

   — Пойдут ли на это? — с сомнением сказал Шереметев. — Видели ведь, как лезли на нас...

   — Надо попробовать. — Пётр уже вскочил на свои длинные ноги и заходил в волнении по шатру. — Пошлём завтра раненько трубача, пусть предложит визирю мир, а буде так и начнётся, то выторгуем мир любой ценой, лишь бы не пропали наши завоевания в Прибалтике, — грустно закончил он.

   — А нет, станем готовиться к прорыву, — вставил Борис Петрович, — боезапас кончается, посечём пульки на дробь, будем рваться из этого кольца...

На том и разошлись.

Всю ночь писал Пётр мирное послание к визирю. Подписывал его Борис Петрович Шереметев.

«Вашему сиятельству известно, — говорилось в этом послании, — что сия война не по желанию царского величества, как, чаем, и не по склонности султанова величества, но по посторонним ссорам. И посему предлагаю сию войну прекратить восстановлением прежнего покоя, который может быть к обеих сторон пользе и на добрых кондициях. Буде же к тому склонности не учините, то кровопролитие на том, кто тому причина, а мы готовы и к другому. Бог взыщет то кровопролитие, и надеемся, что Бог поможет в том нежелающему.

На сие будем ожидать ответа и посланного сего скорого возвращения».

Не называл Шереметев имя шведского короля Карла, но очень ясно намекал, что только его подстрекательство и вызвало эту нежелательную для обеих сторон войну.

Впрочем, никто в военном совете не надеялся, что турки пойдут на мир — это было бы чудом, которое одно лишь и могло спасти армию, царя. Очень уж значительный перевес оказался на стороне турок — почти в четыре раза больше солдат, и сила турок была в их дикой и безудержной лавине, удержать которую не могло ничто.

Только чудо могло спасти армию.

И всё-таки совет склонился к другому решению. Если турки не пойдут на переговоры, потребуют сдачи в плен, как и было в первом случае, — это требование отклонить и всей силой двинуться в бой на прорыв кольца блокады.

Тут же были намечены и пути к прорыву: освободиться от всего лишнего, стеснявшего быстроту действий армии, добрых артиллерийских лошадей взять с собой, а худых — и артиллерийских, и обозных — побить, наварить мяса и подкрепить солдат.

То, что ещё оставалось в лагере из провианта, решено было разделить на всех.

И выходить из окружения, любой ценой уйти от турецкой армии, но не кончать жизнь в басурманском плену — этого страшились все, знали жестокость и варварство турок...

Утро настало хмурое, небо заволоклось тучами — то ли от вчерашнего жестокого боя и бесчисленных разрывов ядер, то ли надоело ему глядеть на людские распри.

Моросил мелкий нудный дождик. Солдаты радовались: воды не было, все подходы к реке простреливались турками, каждая бочка и ушат стоили жизней, и утомительная жара расслабляла волю, не давала свободно вздохнуть.

Едва заалел восток и пошли но небу зелёные, жёлтые, сизые полосы, как к передовым пикетам турок подъехала кавалькада.

Первым был трубач с белой тряпицей на длинной пике и медной трубой в руке.

Уже пригасли костры, в бесчисленном множестве расположившиеся всего в миле от русского лагеря, уже еле тлели дымки, но голосов муэдзинов ещё не было слышно. Только ржали лошади, да тихо струилась недалёкая вода Прута...

Тревожный зов трубы разбудил передовые пикеты турок. Подбежали, облепили, стащили с лошади.

Пётр стоял на взгорке и внимательно наблюдал за тем, что делалось, в свою подзорную трубку.

Ждал, вот сейчас полоснут по шее трубача кривым турецким ятаганом, скатится голова парламентёра и придётся отправлять другого, с другим письмом и другой трубой.

Нет, облепили трубача янычары, стащили его с лошади, подхватили под руки, связанные сзади, облепили и двух сопровождавших и потащили в гору, мелькая между деревьями, где стоял лагерем великий визирь.

Скоро они скрылись из глаз, заря подняла на ноги правоверных, и резкие голоса муэдзинов поставили на колени всю шевелящуюся массу, заставив уткнуться носами в землю...

«Как муравьи, столько их», — думал Пётр, издали разглядывая лагерь османов.

Он всё стоял и стоял на пригорке, наблюдая за лагерем турок, чтобы хоть по малейшим признакам знать, чего ждать — атаки или переговоров.

Но солнце уже поднялось, в лагере османов всё пришло в движение, загорелись бледные при солнечном свете костры, а атаки пока что не было...

Пётр бледнел и потел, стоя под ласковым солнцем, бледным и тусклым среди набежавших облаков, стаскивал с головы свою чёрную волосяную шляпу, чесал затылок и остервенело царапал макушку головы, снова нахлобучивал шляпу и до боли в глазах вглядывался в османский лагерь.

Вот сейчас загудят рожки и задудят трубы, забьют барабаны, раздадутся дикие крики — и взбурлится море людских голов, потечёт к лагерю...

Но проходила минута за минутой, ровный свет дня уже установил свой порядок на земле, а ни трубача, ни атаки всё не было...

Золочёный шатёр визиря располагался на высоком холме, но со всех сторон его обступали деревья, и Пётр видел только верхушку шатра с золотым полумесяцем на зелёном поле знамени. Ничего не удавалось разглядеть сквозь деревья, лишь видно было движение теней да слышался издалека неясный гул.

Если бы Пётр видел и знал, что происходит в шатре великого визиря, он успокоился бы.

Но трубача всё не было, хотя солнце уже перевалило за полдень. Но и атаки, слава богу, турки не объявляли...

А там, в шатре Балтаджи, шли такие бурные споры, что великий визирь хотел уже было затыкать уши. Он сидел на расшитых шёлком мягких подушках, по-турецки скрестив ноги, слушал своих военачальников и размышлял.

У шатра грозно шумели янычары. Они видели, как приехал трубач, понимали, что дело идёт к миру, и теперь дожидались решения великого визиря. А он медлил и лишь слушал одного за другим своих сподвижников.

Больше всех суетился и кричал крымский хан с реденькой бородкой клинышком и грозным взглядом раскосых серых глаз.

Ему казалось, что добыча уже в его руках, что русские пушки, русские кафтаны, русские мушкеты достанутся ему, если только великий визирь отдаст приказ атаковать.

И вовсе неважно было ему, сколько своих крымцев положит он за эту добычу, сколько трупов устелют поле перед русским лагерем.

Горячился и граф Понятовский. Карл сидел в Бендерах, ликовал и ждал, когда же наконец русский царь будет пленён, когда накинут ему на шею верёвку шкловства — рабства — и выведут на позорный невольничий рынок.

И потому Понятовский горой стоял за атаку, но советовал выждать: дороги перерезаны, в лагере может начаться голод и бескормица и тогда бери русских голыми руками.

Но визирь слушал грозный шум собравшихся у шатра янычар.

Он слышал отдельные выкрики, понимал, что смерть стольких янычар поразила отборные ряды турецких воинов, что впервые встретились они со смертоносным огнём русской артиллерии и не в силах были пережить эту ужасную бойню.

Семь тысяч солдат не досчитались янычары в своих рядах за один только день сражения, а что может быть дальше?

И они глухо роптали...

Но они не стали ждать, когда великий визирь примет решение: ворвавшись в шатёр, потрясая оружием, кричали они, чтобы визирь заключил мир.

Они, янычары, не хотят больше гибнуть под пушечным огнём, они никогда ещё не видели такого убийственного огня.

Это было самое настоящее восстание.

Балтаджи Мехмед-паша остался внешне спокоен, пристально глядел на янычар своими пронзительными глазами из-под красных, выкрашенных хной бровей, слушал и молчал.

А русский трубач и двое его сопровождавших сидели на земляной приступке возле шатра и слушали гортанные голоса, раздающиеся в шатре.

Руки их были связаны за спиной, головы обнажены, но они покорно ждали своей участи. Отрубят головы — что ж, такова воля Божья, отпустят с миром — тоже на всё воля Божья.

Однако они не заметили дикой враждебности турок по отношению к парламентёрам и надеялись, что османы, скорее всего, склонятся к миру. Недаром эти крики и угрожающие голоса слышались из шатра долгие часы.

Наконец их поставили на ноги, развязали руки, посадили на своих лошадей.

Визирь сам вышел из шатра и коротко сказал через толмача:

— Ответ принесёт осман.

И провели турки посланцев через весь лагерь к передовым пикетам русских.

Пётр сам долго и усердно расспрашивал посланцев. Что ж, нет ответа — это уже ответ, нет атаки — это уже хоть и ответ, но двусмысленный.

И снова заседал в шатре Шереметева военный совет. И вновь готовились здесь к прорыву через блокаду, намеревались биться до последнего, но не попадать в плен, в рабство — в шкловство.

Долго ещё шли бы споры в шатре Балтаджи Мехмед-паши, если бы не привели к нему очередного лазутчика с новыми вестями.

На помощь русским шли свежие силы, целый корпус или два, как говорил лазутчик, и они уже в одном дне пути от русского лагеря.

Визирь сообразил, что подходила армия князя Репнина...

Тогда он послал в русский лагерь Ибрагима-эфенди с посланием к главнокомандующему Шереметеву — именно Борис Петрович подписал послание к визирю.

«Пусть пришлют знатного человека, владеющего турецким языком, нам незачем больше драться, надо устроить мир, нарушенный не по воле обеих сторон» — так говорилось в этом послании.

Пётр едва не вскочил с места и не обнял Ибрагима-эфенди. Но сдержался, не выдал своего инкогнито: никто в турецком лагере так и не знал русского царя в лицо...

   — Когда пожелает принять нашего посланца великий визирь? — спросил Шереметев.

Ибрагим-эфенди слегка склонился перед Борисом Петровичем: теперь, когда устанавливалось перемирие, надо было уважать своих недавних врагов, а нынешних друзей.

   — Когда будет угодно вашему сиятельству...

   — Хорошо, — заключил Шереметев, — пусть великий визирь примет нашего посланца завтра к обеду.

С тем и уехал Ибрагим-эфенди из русского лагеря.

Едва вернувшись в свой шатёр, Пётр бухнулся на колени перед иконой Богоматери:

   — Господи, Пресвятая Матерь Божия, вы чудо сотворили! Если мир будет подписан, значит, я родился в рубашке, значит, Господи, на моей ты стороне и защищаешь меня, под твоей рукой я хожу...

Он опустил голову, мелко крестясь, и приказал провести в лагере благодарственный молебен.

Чудо свершилось — армия не попала в плен, он не погиб. Только Бог мог сделать это чудо...

Никогда Пётр не был слишком религиозным, а над иными церковными обрядами и глумился. Но чудо спасения в Прутском походе заставило его уверовать во Всевышнего глубоко и страстно.

Теперь надо было подыскать достойного и знатного человека для переговоров о мире.

Единственным человеком, знавшим турецкий и, кроме того, пользовавшимся уважением других держав, оказался на этот час подканцлер Пётр Павлович Шафиров.

Он догнал русскую армию уже на подходе к Пруту и теперь участвовал во всех военных советах.

Крещёный еврей, он был необходим Петру как знаток Востока, как человек, умеющий в любой ситуации чувствовать себя спокойно и достойно.

Только он один и мог разговаривать с визирем на равных.

Но Пётр Павлович сразу заявил, что сухая ложка рот дерёт.

Пётр удивлённо поднял брови.

   — Бакшиш надобен, — объяснил Шафиров, — без подарка турки не станут и разговаривать.

Пётр перевёл взгляд на Кантемира, и князь наклонением головы дал понять, что подканцлер прав и что необходим такой подарок, который бы и самого визиря склонил к мирным переговорам.

Царь забегал по шатру Шереметева — тут, как и всегда в последние дни, собрались все старшие офицеры, все высшие военачальники. Среди них сидела и Екатерина.

   — Что у нас в армейской казне? — спросил Пётр у Шереметева.

   — Жалованье не плачено уже за несколько месяцев, казна пуста, едва червонцев пятьдесят наберётся, — угрюмо ответил Шереметев.

   — Выгребай что есть, — приказал Пётр.

И Шереметев вынул из своего походного сундука оставшиеся жалкие золотые червонцы.

Они сиротливой кучкой лежали на столе, и Шафиров горестно отвернулся.

   — Да Балтаджи и разговаривать не станет за такие деньги, — хмуро сказал он.

   — Дай-ка твою шляпу, Петруша, — поднялась со своего места Екатерина.

Она сняла с Петра видавшую виды чёрную шляпу, поглядела на всех ясными карими глазами, неторопливо сдёрнула все перстни со своих полных пальцев и бросила их на дно шляпы. Они утонули в её чёрном пространстве.

Екатерина снова оглядела всех, с сомнением посмотрела на дно шляпы, взяла её двумя пальцами за поля и вышла из шатра.

Её не было довольно долго. Но когда она вернулась из шатра женщин, где жила со своими приближёнными и жёнами офицеров, шляпа была полна.

Чего тут только не было — огромные перстни с крупными алмазами, золотые кольца с синими сапфирами, бриллиантовые подвески и бирюзовые серьги, крупные, в три ряда жемчужные ожерелья, броши, аграфы.

На самой Екатерине не осталось ни одного кольца, ни одной серёжки, ни одного ряда самых мелких жемчужин — она всё сложила в старую, потрёпанную шляпу Петра.

Положив шляпу на стол перед Шафировым, Екатерина важно сказала:

— Перед этим не устоит и сам великий визирь...

Шафиров довольно закивал головой — шляпа того стоила...

Собирался Пётр Павлович Шафиров недолго — взял с собою трёх толмачей, потому как знал турецкий с пятого на десятое, захватил двух офицеров для связи с царём и Шереметевым и в сопровождении небольшого отряда выехал в османский лагерь.

Янычары стояли по обе стороны дороги, по которой двигался небольшой кортеж посланника, и держали на изготовку свои длинные мушкеты — янычарки.

Бережно поддерживал Пётр Павлович на седле небольшой баул из блестящей кожи, в котором было всё: и бумаги, и письма Шереметева, и грамоты, удостоверяющие личность Шафирова, и его полномочия вести такие переговоры, но, главное, в бауле была драгоценная шляпа, стоившая многих громадных состояний...

«Эх, такую бы шляпку да в западную бы сторону», — некстати подумал Пётр Павлович.

Но по сторонам его лошади скакали трое толмачей, да и офицеры связи не спускали глаз с посланца, а уж янычары и вовсе ловили каждое движение русского именитого человека.

Что он именит, видно было по его цивильному, не военному костюму: пышные белые брыжи под знатным красным камзолом, сверху накрытым пышным кафтаном из тончайшего сукна отменной выделки, украшенным и кружевными манжетами, выглядывавшими из-под рукавов, и золотой цепью на груди, на которой привешен был портрет русского царя, обрамленный алмазами с крупинку.

Словом, посланец Шереметева был хоть куда, будто бы сошёл с модной картинки, а уж парик его в три локона возвышался над высоким лбом завитками и буклями...

У роскошного шатра Балтаджи-паши подбежали к Шафирову слуги визиря, придержали стремена, и посланец гордо и достойно сошёл с лошади.

Не озаботился тем, как и куда отведут коня, накормят ли, посчитал мелочной такую заботу, да и понимал, что знатную особу не следует окружать ещё и такой мелочной опекой и слуги визиревы тоже это прекрасно знают.

Но в шатёр визиря Шафиров вошёл осторожно, склонившись под низким пологом входа.

Отдав положенный в дипломатии низкий поклон, остановился у входа и ждал, что сделает и что скажет краснобородый и краснобровый человек в золотой чалме, сидящий, скрестив ноги, на высоких подушках, разложенных прямо на пушистом ковре.

Столпились за спиной Шафирова его толмачи и офицеры связи. И за каждым движением посланца наблюдали десятки глаз приближённых визиря, стоящих но сторонам богатого шатра. Никто не сидел, кроме самого Балтаджи-паши.

Слегка кивнув головой в ответ на молчаливое приветствие Шафирова, визирь чуть приподнял пальцы и двинул ими едва видимо, но как будто ветром сдуло всех из палатки.

Гуськом, осторожно двигаясь по сторонам шатра, один за другим исчезали раззолоченные приближённые визиря.

И только тогда, когда в шатре остались лишь Шафиров с толмачами да двое слуг у седалища визиря, Балтаджи всё так же важно и медленно показал Шафирову на высокую подушку напротив себя.

И Пётр Павлович отметил, что эта вежливость, вообще-то не свойственная восточным людям, уже даёт надежду на успех переговоров.

Не раздумывая долго, он присел в неудобной позе на подушку, быстрым движением щёлкнул замком своего кожаного блестящего баула, вынул грамоту представления и протянул её слуге визиря.

Тот взял бумагу, положил её на низенький столик возле Балтаджи.

Визирь скосил глаза, глянул в бумагу, но читать не стал: понимал, что там одни слова о посланце и его удостоверение, полномочия.

Шафиров проследил, как подействует грамота на визиря, и только после этого решился достать из баула заветную шляпу.

Он осторожно поставил её возле своих ног и слегка ногой подвинул по направлению к визирю.

Балтаджи слегка прикрыл глаза, и слуга быстрым движением придвинул шляпу к ногам визиря.

И снова скосил глаза Балтаджи, увидел сверкающие бриллианты, сапфиры, изумруды и золотые червонцы, положенные сверху драгоценностей, и кивнул красной бородой. Глаза его потеплели, взглянули на Шафирова ласково и доброжелательно.

Слуга накинул на шляпу большой платок, скрывший сверкание драгоценностей, и ещё ближе придвинул к ногам визиря дорогой подарок.

Шафиров понял, что первый бой за мир выигран.

Но как долго ещё предстояло изощряться в красноречии, как долго и терпеливо вести разговор, то переходя на родной язык, то ввёртывая слово-другое на турецком, то призывая толмача переводить точно и словно бы иногда не понимая значения слов!

Пётр Павлович Шафиров был изощрённым дипломатом, мастером по части затуманивания мозгов длиннейшими цветистыми фразами — такого мастера было поискать.

Но и ему пришлось попотеть здесь, когда на карту была поставлена жизнь царя, судьба России, хоть и не знали в точности турки, обретается ли он в лагере русских.

Не думал о таких высоких материях Шафиров, он просто торговался, выигрывая одну за другой позиции будущего мирного договора.

Секретные инструкции Петра уполномочивали Шафирова на многое: пусть и Азов будет срыт, пусть и Таганрог отдан туркам, пусть и от Каменного Затона не останется ни одного камня, пусть и приобретения в Прибалтике отойдут опять к шведскому королю, только бы не рабство, не плен.

Но оказалось, что турок не интересуют выгоды шведского короля, им важнее было, чтобы русские ушли с Чёрного моря, чтобы и Азовское не бороздили северные соседи.

Балтаджи Мехмед-паша был умный и дальновидный человек, он понимал выгоды мира с Россией, но так долго и упорно торговался с Шафировым, что иногда уставал и махал рукой — на сегодня хватит...

А в русском лагере всё застыло в напряжённом нервном ожидании.

Вялая перестрелка с османами велась постоянно, но атак не было, хотя османы, виделось и на расстоянии, укрепляли свой лагерь, до сих пор вовсе не защищённый.

Русскими же ничего не делалось, лишь стояли русские солдаты во фронте с великой готовностью отразить атаку османов.

Первую записку привёз офицер связи, и сердце у Петра упало: Балтаджи не выразил готовности к мирным переговорам...

Но мало-помалу утихла перестрелка, обманчивая напряжённая тишина установилась и над русским и над турецким лагерями. Все ждали, что изойдёт из роскошного золочёного шатра визиря под золотым полумесяцем на зелёном знамени.

И вновь изощрялся в красноречии Шафиров, указывая Балтаджи на выгоды мира для турок, снова и снова говорили толмачи великому визирю об уступках, на которые хотел и мог пойти русский царь...

И когда на второй день офицер связи привёз Петру записку от посланца России, что визирь уже склонен пойти на мирные переговоры, Пётр едва не запрыгал от радости.

«Обещай всё, — писал он Шафирову, — вплоть до псковских провинций (взгляд русского царя был неизменно прикован к северным завоеваниям), — обещай, только бы не плен, только бы не рабство».

И Шафиров обещал визирю, но он был великий торгаш и умел обойти самые острые углы.

Военный совет заседал день и ночь, никто не расходился из палатки Шереметева. Сумеет ли Шафиров заключить перемирие, обойти умного и проницательного великого визиря, сможет ли спасти армию и самого царя от позорной сдачи в плен? Судили и рядили, придумывали самые фантастические проекты вызволения из ловушки. Слава богу, не пришлось выводить из западни войска, сечь пульки на дробь, забивать лошадей.

Шафиров вернулся победителем: визирь согласился на перемирие, с тяжёлыми для России условиями, но с уговором — вывести армию из кольца врагов с пушками и знамёнами, в порядке и строем...

Пётр целовал Шафирова, бурно радовался: что там Азов, что там Таганрог, что этот несчастный Каменный Затон, если не рабство, не плен, если не позорная сдача...

И пусть два самых знатных заложника — аманата — отбудут в плен к османам, зато армия сохранена и сам царь, и всё его окружение, и всё командование армией смогут выйти из османского окружения с достоинством и честью.

Лишь в глаза Шереметеву не мог глядеть Пётр: его сына, Михаила Борисовича, полковника армии, служившего под началом отца, потребовали турки заложником, да и самого Шафирова надо было отдать в заложники.

Но сына Шереметева Пётр тут же произвёл в генерал-майоры, выдал ему жалованье на год вперёд, да ещё и повесил орден на шею.

И всё это не могло, конечно, радовать Бориса Петровича: всё равно при всех этих регалиях сын отправлялся в плен к туркам, а известно, какое житьё в их Семибашенном замке, где до сих пор томился Пётр Андреевич Толстой, в письмах своих непрестанно жалующийся на оскудение и плохое житьё.

«Ничего, — утешал Пётр Шереметева, — всё выполню по договору, и Азов срою до основания, и Таганрог, и Затону несдобровать, но выполню все эти условия, и вернётся твой сын генерал-майором, и вернётся домой Петька Шафиров, выторговавший такой договор».

Снова и снова выспрашивал он Шафирова, что да как, темнел лицом, когда заходила речь о Кантемире: его в первую голову требовали выдать.

Но Шафиров отговаривался: мол, не наш подданный, его воля — где хочет, там и будет, не можем мы распоряжаться жизнью турецких подданных, да и вряд ли теперь он в лагере у русских, хоть и видел его там Ибрагим, — давно, наверное, уехал в свои Яссы, где он господарь...

Так и не поведал Шафиров, как удалось ему отговориться от выдачи молдавского господаря, какое значение имели для визиря блеск бриллиантов и таинственное мерцание изумрудов в поношенной шляпе самого Петра, но только армия могла теперь готовиться выходить из кольца, сам Пётр не попадал в рабство... А что значили эти жертвы по сравнению со всем остальным!

   — А Кантемира я им не отдам, — стиснул зубы Пётр. — Азов верну, Таганрог восстановлю, Каменный Затон и тот будет в целости, а верного друга предать — это не в моих правилах.

«Конечно, если бы турки настаивали слишком, пришлось бы выдать и Кантемира», — думал Пётр, но не очень-то они настаивали, да и Шафиров сумел убедить их, что русские заложник и гораздо ценнее, чем голова молдавского господаря.

   — Жалую тебя, князь молдавский, — сказал на радостях Пётр Дмитрию Кантемиру, — князем русским, ежегодным пенсионом в шесть тысяч золотых рублей да землями в Харьковском пределе, да дворец московский будет за тобой. Посылай за семьёй в Яссы, коли хочешь с нами уходить. Твоя воля. А в Луцком договоре я так и поставил, что в случае неудачи забираю тебя с собой, и лучшие твои бояре будут под тобой, коли захочешь взять, и суд и расправу над своими молдаванами учинять будешь.

Кантемир только молча кивнул головой. Что ему оставалось делать? Вся семья была под топором турок...


ГЛАВА ВОСЬМАЯ | Проклятие визиря. Мария Кантемир | ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ







Loading...