home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Проклятие визиря. Мария Кантемир

Проклятие визиря. Мария Кантемир
ородишко Торгау был не из самых красивых и древних в Чехии, но расположен в месте благолепном, на широкой и полноводной реке Эльбе, по-чешски именуемой Лабой, окружён тенистыми лесами и ухоженными садами, блистал множеством лютеранских кирок с островерхими, непривычными для русского глаза крышами, серел камнем давних зданий и домов знати, извилистые улочки ещё отдавали стариной и бесплановостью застроек, но Петру он нравился ещё с тех пор, как в прошлом, десятом году здесь произошла помолвка его старшего сына, царевича Алексея, с кронпринцессой Шарлоттой Вольфенбюттельской, младшей из ветви германских владетелей.

Тогда, при этой помолвке, Пётр был снисходителен к условиям брачного договора, согласился и на то, чтобы кронпринцесса не изменила свою лютеранскую веру и чтобы привезла с собой в Россию свой причт лютеранских пасторов и служителей, благо эта вера была проста и не нуждалась в особых украшениях кирок и мест моления.

Теперь, после неудачного Прутского похода и божественного спасения от турецкого рабства, Пётр и вовсе был рад, что этот брак состоится.

Он имел в виду, что Карл VI, ставший императором, был женат на сестре Шарлотты.

Думал Пётр, что австрийский император будет более склонен к тому, чтобы и интересы России защищать, если в роду у русских появятся отпрыски его родичей.

Полагал, что Карл VI станет его верным союзником и помощником, но никакой помощи не получил, несмотря на помолвку Шарлотты и Алексея.

Слишком занят был император Священной Римской империи — так именовалась австрийская империя Габсбургов — Войной за испанское наследство, поэтому восточным делам не уделял и крохи внимания.

И всё-таки надеялся Пётр, что со временем и Карл VI будет его верным союзником и что Австрия, всегда состоявшая в конфронтации с Турцией, станет его помощницей.

Надежды царя, впрочем, не оправдались: Австрия всегда преследовала только свои интересы, стараясь и Россию использовать в качестве поставщика военной силы.

Все эти мысли занимали Петра, когда скакал он со всей своей пышной свитой в городишко Торгау, чтобы присутствовать на свадьбе сына.

Он ещё не оправился от своего поражения, смотрел на Екатерину как на свою спасительницу и даже приказал в одном из своих указов именовать новый русский орден орденом Святой Екатерины.

С тех пор этим орденом награждались женщины, сопричастные русской царской семье или имевшие огромные заслуги перед престолом.

Алексей уже дожидался отца и будущую мачеху в Торгау, сидел тихо, не выставляясь перед здешней публикой, насмешливой и брюзгливой. Наведывался к невесте едва ли не каждый день, говорил скромные комплименты, которым обучил его ещё Гюйссен, бывший его воспитателем и устроивший этот брак, но всё ждал отца.

Если бы, не дай бог, попал Пётр в плен к туркам, пожалуй, этот брак не состоялся бы, был бы расторгнут властным и самодовольным Карлом VI: какой может быть брак и родство с побеждённым...

Пётр понимал это и потому вдвойне радовался, что свадьба всё-таки состоится, а родство с царствующим австрийским домом обещало ему многое.

Екатерина ехала вместе с ним. Её особая карета была украшена гербами Российского государства, отличалась пышностью и окружена была драгунами, мундиры которых являли собой смесь золота и красного и зелёного тончайшего сукна, пышных перьев на киверах и золочёных шпор.

Сам Пётр ехал в коляске много скромнее екатерининской и вообще мало внимания обращал на внешнюю, парадную сторону своего выезда.

Он терпеть не мог пышных церемониалов, придворных ритуалов и с досадой думал о том, как много придётся перетерпеть во время этой значительной по тем временам свадьбы и всевозможных обрядов...

Алексей встретил царский выезд за много вёрст от Торгау, благолепно и благоговейно прижимался губами к жилистой и мозолистой руке своего родителя и целовал в круглые щёки свою будущую мачеху, окружённую целым штатом придворных красавиц...

Пышные свадебные торжества заняли несколько недель. Пётр закрыл глаза и на то, что первым последовал лютеранский обряд свадьбы, а уж потом венчание в православной церкви, но твердо стоял на том, что предстоящие наследники царевича будут крещены по обряду православному, а значит, их вера будет отцовской, а не материнской.

Австрийский император приехал много позднее.

Высокомерный и церемониальный тон его сразу оттолкнул Петра.

Но русский царь смирился и с этим: надо было завязывать крепкие связи в Европе, и не стоило обращать внимание на подобные мелочи. Только сильнее дёргалась его голова, когда видел он усмешки и презрительные взгляды, которые бросали цесарские приближённые на Екатерину, — понимал, что она и одеться не умеет как следует, хоть и увешана драгоценностями, как новогодняя ёлка, и ошибается в назначении столовых приборов, да и слова путного не скажет, сидит, замкнув уста, при разговорах высоких гостей.

Но всё это стерпел Пётр: знал, что именно такая подруга жизни и нужна ему — не сильная в политесах, да зато помощница в делах, хоть и не лезла никогда в его государственные заботы.

Словом, свадьба эта, представлявшая интерес для Петра, больше омрачила его, нежели развеселила.

Да и невесту сына, оглянув мельком, не слишком возлюбил: тонка, стройна, пальчики длинные и изящные, личико светлое и чистое, улыбка вроде бы и простая, естественная, а всё чувствуется в ней древняя кровь, древняя порода, и потому сразу оттолкнула его Шарлотта, хоть и старалась выказать свёкру уважение и внимание.

Пышные празднества, сопровождавшиеся пальбой из пушек, парадами армейских рядов, фейерверками и спектаклями французских трупп, церемонными завтраками и длинными обедами, не столько количеством, сколько качеством так отличавшимися от русских застолий, скоро утомили Петра, и он был счастлив, что наконец кончились эти торжества и можно было опять либо сесть в седло, либо устроиться в ветхом возке и отбыть на родину, где накопилось великое множество дел, требовавших присутствия и внимания своего повелителя.

Оставив на дороге сына и его жену, бросив и карету с Екатериной, умчался Пётр в свой любимый парадиз, по парусам и мачтам флота которого соскучился за все эти месяцы пребывания сначала в безводной степи, а потом в куртуазном и церемониальном Торгау...

Сюда, на топкие бесплодные и скудные берега широкой Невы, перенёс русский царь свою столицу.

Едва возвратившись из несчастного Прутского похода, а потом из Торгау, велел он городу Санкт-Петербургу официально именоваться столицей Российского государства.

Сюда же, на эти безлюдные раньше окраины, перевёл Пётр и всю свою семью.

А семьёй своей считал он и потомство своего сводного брата Ивана, умершего в 1696 году, — вдову его Прасковью, трёх её дочерей — Прасковью, Анну и Катерину, — вдову старшего брата, царя Фёдора, всех своих сестёр от первого брака отца, Алексея Михайловича, и особенно чтил любимую свою сестру Наталью Алексеевну, у которой с девятилетнего возраста и воспитывался Алексей.

Всем им, не слушая никаких возражений, не делая никаких поблажек, приказал подниматься и отправляться на берега Невы.

Не слышал громкого плача и воплей женщин, знавших, что в том захудалом городишке не будет прежнего раздолья — все они жили по своим подмосковным поместьям, жили лениво, сладко и удобно.

Но пришлось потрафить царю — не то выбросит из своей родни, не станет даже говорить, а то и сошлёт в Сибирь или куда подалее.

И стонали, и вопили, и рыдали, да делать нечего: поднялись всем скопом да и отправились в любимый Петром парадиз — рай для царя, а для них сущий ад.

Дров нельзя достать, провизии купить невозможно, домов нет — как тут жить?

Но вместе со всей царской роднёй поднялась и старинная московская знать, обсела берега северной реки, принялась строить для себя хоромы и палаты, обзаводиться новомодной европейской мебелью, дорогущими нарядами и создавать под присмотром царя новую столицу...

И потому спешил Пётр в свой парадиз, чтобы всё осмотреть, за всем приглядеть и пристыдить своих родственников, коли не станут прочно оседать на новом месте.

Пришлось и стыдить, и изгонять карлов, карлиц, старух-предсказательниц и самых грязных юродивых почти из всех домов своих родичей, — крепко держались за старину москвичи, прятали по углам своих юродивых, едва царь появлялся в доме, но со временем, зная властный и кровавый характер Петра, поизгоняли лишних людей, жить стали по расчёту — уж больно дорогим был новый город.

Впрочем, кормили их вотчины: везли в Санкт-Петербург по санной дороге и свежую убоину, и соленья, и ягоды, и грибы, и всякие фрукты со своих подмосковных огородов.

И всё не хватало, и всего недоставало, и приходилось приноравливаться к новым временам, новым ценам и новым веяниям.

Ездил Пётр по домам своих родичей, глядел, как устроились, ругал за нерасчётливость, грозил карой, но всем сказал, чтоб готовились к 20 февраля 1712 года — на этот день назначил он официальное венчание с Екатериной.

Каких только слов за спиной не слышалось в адрес портомойки, захватившей сердце и душу царя, да в глаза не осмеливался никто и звука произнести.

И лишь два-три родича были за этот брак. Любимая сестра Наталья Алексеевна давно узнала ласковую, привязчивую и простую натуру Екатерины, благословила Петра на этот брак, от всех других родственников отговариваясь тем, как берегла Екатерина здоровье её брата, как стерегла его покой, как умела лаской и заботой скрасить его трудные будни. За то и любил Пётр Наталью Алексеевну, за то и дарил ей новые деревеньки, золото и драгоценности.

Венчание действительно состоялось 20 февраля 1712 года. Ни в какое сравнение свадебный обед не шёл со свадьбой Алексея!

Только самые близкие и царская семья были в небольшой часовне, стоящей на подворье светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова.

У самого Петра после Прутского похода не было денег, казна пустовала, свадьба Алексея поглотила слишком много средств — не след было Петру скопидомствовать, коли попадался на пути драгоценный союзник.

А уж тут просил князя взять все расходы по его скромной свадьбе на себя: знал, что обогатил и озолотил Данилыча, так пусть и он потратится на царскую свадьбу.

Александр Данилович принёс было Петру намётки: как развернуть свадебный пир, какие фейерверки устроить да какие павильоны выстроить — не то в стиле гротов, не то в стиле турских владений, да укротил царь своего любимца: приготовь, мол, только стол, чтобы было что испить да поесть, а все ухищрения оставь до крайней нужды — брак этот второй, так и нужно знать меру во всём...

Лишь Екатерине Пётр ни в чём не отказал: дочери её, Анна и Елизавета, пяти и трёх лет, стали фрейлинами царского двора и несли за нею парадный хвост-шлейф в часовне. Самой Екатерине Пётр разрешил завести собственный двор, снарядить штат придворных дам и кавалеров, чтобы не стыдно было иностранцев принимать и чтобы давать пример русским ленивым и неповоротливым женщинам в модах и нарядах.

Скромная церемония венчания с Петром вызвала у Екатерины горькую усмешку: много лет шла она по тернистому пути любовницы-сподвижницы и желала видеть своё торжество пышным и великолепным.

Но ничего не сказала Петру, только затаила в душе обиду. Екатерина и сама считала, что это она спасла Петра в неудачном Прутском походе, пожертвовав всеми своими драгоценностями, да и одним своим присутствием ободряла как самого Петра, так и войска, бывшие при нём.

Втайне вспоминала она, как объезжала ряды солдат, приказывая от своего имени выдавать им и водку для поднятия духа, и деньги от себя лично. Никогда не вспоминала она об этом вслух, но тешила себя надеждой, что и царь не забудет об этой её деятельности.

Пётр и не забывал, одарял Екатерину и новыми драгоценностями взамен утраченных, и новыми вотчинами и землями, особенно же ласковым и любовным отношением к ней.

Только теперь, устроившись в семье, обрёл он наконец семейный уют и лад. Екатерина всегда подстраивалась под вкусы Петра, ввела в дом непринуждённую и непритязательную обстановку, даже парадные обеды старалась сделать возможно более неприхотливыми и нецеремонными.

К столу всегда приходило за Петром множество его советников, министров, приглашал он и самый разнообразный простой люд.

Но, усаживаясь за длинный стол в большой трапезной, всякий раз говорил сопровождавшим его:

— Садитесь там, где место найдёте, а коли не достанется, ходите к жёнам обедать.

Скромные, незатейливые блюда подавал через особое окошко камердинер, разносил их ещё один слуга — Пётр не терпел лишних людей, считал, что они не только шпионят, но ещё и перевирают все слова, сказанные при обедах.

На всех трапезах непременно присутствовали дочери Екатерины, Анна и Елизавета, и, пожалуй, лишь во время этих трапез Пётр и имел возможность справляться об их успехах, целовать милые личики девочек, любоваться их роскошными платьицами.

Екатерина старалась приучить мужа к детям, постоянно расхваливала их умные головки, их успехи в ученье, танцах и музыке.

Но едва Пётр вставал из-за стола, дремал несколько минут на жёстком походном ложе в кабинете, как другие мысли и другие заботы одолевали его...

Всё ещё тянулось дело Прутского похода.

Османы все ждали, когда будут выполнены условия заключённого между визирем и Шереметевым соглашения о срытии Азова, уничтожении гарнизона в Таганроге и разрушении Каменного Затона.

Заложники обнадёживали султана, что царь Пётр своё слово держит крепко, что Азов уже срыт, что крепость уже передана или вот-вот будет передана туркам. А в письмах своих обрисовывали своё отчаянное положение:

«Коли же договор не будет выполнен, то извольте ведать, что мы от них нарочно на погубление войску отданы будем... Ежедневно ожидаем себе погибели, ежели от Азова ведомость придёт, что не отдадут. Чаем, что ещё с мучением будут нас принуждать писать об Азове к адмиралу... Извольте приказать быть, конечно, и в осторожности от турок, и от нас не извольте надеяться на весть, ибо обретаемся в тесноте и способа никакого не имеем ясно писати... Рассудите, что мы в их руках, что можем чинити?»

Впрочем, заложники готовы были и пожертвовать жизнью, если то будет надобно для интересов государства, даже в тайных весточках советовали не отдавать Азова, а письмам их не верить, поскольку писаны по принуждению.

Но Пётр уже понимал, что Чёрное море для него потеряно, оставил мечты вывести свой флот на юг и потому все свои усилия сосредоточил на северном фронте войны.

Да, война всё ещё продолжалась, хоть и сидел Карл XII в Бендерах, хоть и пытались выкурить его османы, принудить уехать из турецких пределов.

Безрассудный король то и дело грозил османам, что только мёртвым уедет он отсюда, а позора от этого будет для Турции по всему миру.

И турки то ласкали короля, то прекращали давать ему продовольствие и деньги, то снова становились приветливы к нему.

Но наконец и эта язва была вылечена: после жаркого и короткого боя короля выдворили из турецких пределов.

Слухов после этого странного сражения хозяев со своим гостем оказалось немало — посмеивались в Европе, что и нос отстрелили королю, и четыре пальца на правой руке отрубили да и ухо снесли.

Но это были лишь слухи — Карл получил самые лёгкие ранения и во главе почётной стражи проехал через Польшу в свои пределы...

И снова был неспокоен Пётр: как бы не восстановил он Станислава Лещинского на польском троне, как бы не возобновил союз с датским королём — и потому послал войска в Померанию, наводнил солдатами Польшу, искал союза с северными соседями.

Война поглощала все его силы и средства...

Но в четырнадцатом году наконец был ратифицирован договор с османами, заложники отпущены на свободу — Шафиров, сын Шереметева, Толстой выехали на родину.

Однако Михаил Борисович Шереметев не добрался до России — умер в Киеве, и это известие настолько подкосило старого фельдмаршала, что он стал проситься у Петра в отставку, решил схорониться в Киево-Печерской лавре.

Заменить Шереметева было некем, и Пётр придумал свой план удержать старика на его посту — сосватал за него Анну Петровну Салтыкову.

Эта удивительная красавица была на тридцать четыре года моложе фельдмаршала — первым браком она сочеталась со Львом Кирилловичем Нарышкиным, дядей Петра.

Но муж умер давным-давно, и Пётр рассудил, что молодая жена придаст старику сил и мужества ещё служить и служить государю и отечеству.

Скрепя сердце согласился старый фельдмаршал на этот странный брак и через год уже имел нового сына от молодой жены.

Правда, Пётр ядовито намекал Шереметеву, от кого появился этот отпрыск:

«При сем поздравляем Вас с новорождённым Вашим сыном, которому по прошению Вашему даём чин фендрика[22]. Пишешь, Ваша милость, что оный младенец родился без Вас и не ведаете, где, а того не пишете, где и от кого зачался».

Не пощадил седин старика царь, но Борис Петрович оскорблённо ответил, что по всем меркам и по исчислению месяцев родился тот младенец от него.

Много детей принесла Анна Петровна своему старому мужу, и всех их признал Борис Петрович своими...

Екатерина лишь посмеивалась, когда получала известие об очередном отпрыске Шереметева: даже она не верила, что шестидесятилетний Борис Петрович способен наплодить кучу детей.

Сокрушалась только, что у неё самой до сих пор нет отпрыска мужеского полу — тогда, втайне даже от Петра, мечтала, что может царь передать корону её сыну.

Девки девками, им замуж идти, пусть и по иностранным дворам будут пристроены, а вот сын...

Но пока не было и разговоров об этом.

Был законный наследник престола, царевич Алексей, и у него уже пошло потомство: родилась от Шарлотты Наталья, а ещё через год появился Пётр...

Косилась Екатерина на внуков по мужу, то и дело, легко улыбаясь, говорила, как некрасивы да неугодливы дети Алексея, но всё ещё не могла посеять в голове Петра мысль о перемене наследника.

А в голове самой Екатерины уже роились эти мысли: да, теперь она жёнка царская, теперь у неё и свой штат придворных, среди которых особливо выделялся молодой, беспечный, ловкий и пронырливый пригожий камергер Вильям Монс, есть и своё жилище — царская женская половина, да и дочек признал Пётр законными, удочерил их. Но всё равно неотступно грызла её мысль, что вряд ли удастся дочек хорошо пристроить: до сих пор помнили в Европе, что родились незаконнорождёнными, да и самое её положение всё ещё не закреплено так, как ей хотелось бы.

Не надета ещё на голову царская корона, пока что она всего лишь законная жена, милостивая к солдатам, к бесчисленным просителям, ласковая со всей многочисленной роднёй Петра.

Как говорят, аппетит приходит во время еды, и чем дальше смотрела Екатерина в будущее, тем больше разгоралась в ней и жажда власти, и жажда сверкающей короны, и жажда оставить на царском троне своё потомство.

Кто бы мог подумать, иногда усмехалась она своим тайным, хранимым от всех мыслям, что прислужница, служанка, портомойка станет царской женой, царицей, будет блистать нарядами и драгоценностями, но грызло и грызло её всё ещё неудовлетворённое тщеславие.

Никогда, ни единым словом не выдала она Петру своих мыслей, угождала ему, потрафляла, становилась незаменимой и необходимой.

Но глядела со стороны на мужа, и нередко гримаса отвращения перекашивала её полное, круглое лицо, со вздёрнутым носиком и яркими свежими губами.

Всего-то сорок с небольшим Петру, а голова трясётся чуть ли не с двадцати лет, то и дело судорога сводит плечо и шею, и тогда резко косится на сторону его круглое лицо с небольшими усиками и мягким подбородком.

Слов нет, великан, роста такого, что, поди, во всём государстве не сыщешь, а как начнёт трепать его болячка, так страшнее и не сыскать.

Да и в постели стал остывать её муженёк, привык к обычным ласкам, и приходилось изобретать всякие способы и манеры, чтобы возбудить в нём похоть, страсть...

Сама-то Екатерина всё ещё считала себя молодой и неотразимой — ей непрестанно говорили о том придворные льстецы, и хоть не всегда верила словам, да всё гордилась своей неувядающей молодостью — сильна, вынослива, крепка, — и даже Пётр, возвращаясь после очередной встречи с очередной метреской, говорил ей:

— Хороша девка, телеса крепкие, а всё не то. Ты, Катенька, всё равно лучше всех...

Потому и не ревновала, никогда ни словом не заикнулась о многочисленных его изменах — относилась к ним так, как и следовало относиться рабыне и портомойке, не претендовала на суровую и непреклонную верность, потому как и за собой знала, что минута иногда дороже целых годов.

Теперь она оставалась полновластной хозяйкой в Санкт-Петербурге, её слова добивались, её слушали самые главные чины города, но она неохотно вмешивалась во все государственные дела.

Её они не интересовали, зато она часто проводила время на дворцовой кухне, пробовала кушанья, приготовляемые целым штатом поваров и поварят, кухарок и помощниц, облизывала ложки, которыми наливали взбитые сливки и кремы на пухлые коржи и торты, и толстела от пышных пирожных...

Пётр опять ускакал в Европу: Северная война всё ещё продолжалась, несмотря на Полтаву, Станилешты, договор с Турцией.

Он повсюду искал союзников, давнее и застарелое соперничество с Карлом XII не давало ему покоя, да и пока был жив Карлус, пока шведская армия всё ещё могла собрать под свои знамёна драбантов[23] и волонтёров, он знал, что его любимому парадизу будет грозить опасность.

Датский король, переметнувшийся было на сторону Карла, опять склонился к военной силе Петра, и потому царь возложил на него всё управление своими войсками в Померании, надеясь, что королю удастся отвоевать захваченные Карлом области Прибалтики.

Но датский король не спешил вступать в управление, вялость и медлительность его вызывали у Петра раздражение и негодование, но никакие письма и просьбы не действовали.

Тогда Пётр решил открыть боевые операции в Финляндии.

Эта северная провинция Швеции казалась царю очень важной и ценной для Карла: отсюда ввозили в метрополию дрова, скот, кожи, мясо, руды, снабжали вельмож провизией и припасами.

Отними у Швеции Финляндию — прекратится доступ к дешёвому сырью, продовольствию, и Пётр деятельно принялся за новую военную операцию.

Он и на этот раз решил сам возглавить солдат и матросов, взять под свою команду все морские силы, хоть и назначил командующим графа Апраксина, адмирала и опытного военачальника.

Едва только зелёный дымок окутал деревья, а на непросохших ещё проталинах появились первые зелёные острия проклюнувшейся травы, как в незамерзающее Балтийское море Пётр вывел весь свой галерный флот.

С умилением смотрел он на белые крылья парусов, на равномерные взмахи вёсел и бесшумно скользящие по серой воде суда, размышлял о том, как расставить пушечные корабли, как подобрать мелкие судёнышки, чтобы уж навсегда покончить с владычеством Швеции на море.

Он сам шёл впереди своего флота, и хоть генерал-адмирал граф Апраксин подавал команды, но без слова Петра, без его указа и приказа не было сделано ни одного выстрела в этой морской войне.

Пятьдесят больших весельных ботов, шестьдесят хорошо оснащённых карбасов да больше девяноста крупных галер покрывали всю поверхность финских шхер и фьордов, маневрировали и оборачивались пушечными бортами к береговым укреплениям шведов.

Шестнадцать тысяч солдат следовали за своим адмиралом, и Пётр крепко надеялся на их слаженность и выучку.

Две недели ушло на то, чтобы подойти к Гельсингфорсу, одной из главных крепостей шведов в Финляндии.

Пётр велел солдатам высаживаться и брать город.

Он сам расположил пушки, сам позаботился о том, чтобы хватало припаса, чтобы ядра были хорошо начинены порохом и легко взрывались.

И нелегко было тому, кто подмочил порох или оставил пушки без запалов, — словно детища свои берёг и осматривал царь. И часто ему приходилось браться за свою знаменитую дубинку: как и во все времена, поставщики старались выгадать на любой мелочи: то на негодном сукне для обмундирования, то на сыром порохе, то на неровных, бракованных ядрах.

Однако крепость была взята почти без сопротивления. Пушки метали ядра так кучно, взрывы следовали один за другим в самом центре крепости, пожары и разрушения приводили шведских генералов в отчаяние.

Посовещавшись, генералы решили сдать город, а предварительно сжечь его. Армия ушла из крепости, пожары довершили дело, начатое бомбардировкой Петра.

Только один день потребовался русским, чтобы занять этот важный стратегический пункт.

На этом Пётр не остановился. Наведя порядок в городе, потушив пожары и даровав свободу оставшимся жителям, Пётр приказал следовать далее.

На пути лежал ещё один город — Або, тоже один из важнейших пунктов снабжения шведской армии и самой метрополии.

Крепость сдалась на милость победителя, едва лишь Пётр расставил свои пушки и начал методично обстреливать город...

Осталась впереди ещё армия шведского генерала Армфельда, но царь посчитал, что теперь с ней справится и один Апраксин, без его подсказки и без его присутствия.

Граф действительно справился: извещая царя о победе над генералом Армфельдом, Апраксин рассказывал, как удалось ему перехитрить шведского генерала, как смело действовали матросы и солдаты.

Пётр велел палить из пушек в Петербурге в знак этой большой победы.

Теперь Пётр мог торжествовать: вся Финляндия оказалась в руках русских, и с этой стороны царь уже мог не опасаться и нападения на любимый парадиз, и подвоза продовольствия для всё ещё сильной шведской армии.

Но едва закончились торжества по случаю победы над Армфельдом, как Пётр уже опять был в пути — не сиделось ему на одном месте, да и война всечасно требовала его указки и присутствия.

   — Поберёг бы себя, государь, — ласково говорила Петру Екатерина, подавая ему через стол блюдо с густым говяжьим студнем, — простынешь, некому позаботиться о тебе в походе, я уж не та, да и тяжела опять, не могу сопроводить тебя в морской галере.

Пётр лишь смеялся.

   — Я двужильный, эка вымахал, — хохотал он, взмахивая ложкой, которой отворачивал огромные куски студня, отправляя их в широко разинутый рот, — недоставало мне только сидеть сиднем у бабской юбки...

   — Прежде ты так со мной не говаривал, — скромно потупив глаза, замечала Екатерина.

   — Прежде ты была невенчанная, а теперь жёнка законная, могу тебе и кулак показать, и слово любое молвить...

Маленькие девочки, сидевшие за столом, веселились.

   — Покажи, покажи, — закричала самая бойкая на язык, Елизавета, — какой у тебя кулак, батюшка!

Он молча поднял свой пудовый кулачище, потряс им перед всем столом.

   — Потому и употребляю его только на мужских рожах, — пошутил Пётр.

   — А ручки у тебя нежные, — возмутилась Елизавета.

   — Ах ты, егоза-шалунья, — потянулся Пётр к дочери, чтобы потрепать её по светловолосой головёнке, но задел студень, и его скользкая масса потянулась за рукавом.

Екатерина вскочила со своего места, подскочила к мужу и тут же обтёрла рукав салфеткой.

Тёмное пятно осталось на красно-зелёной ткани мундира.

Пётр даже не обратил внимания на свою оплошность — пятно и пятно, так с пятном и поехал на верфь, в адмиралтейство, где уже готовились спускать на воду новый большой корабль.

И сколько ни приставала к нему Екатерина, чтобы сменил кафтан, надел другой, без пятна, не послушался её царь.

   — Кому надо оно, тот пусть разглядывает, — смеялся он, — а мне всё равно. Главное, такой кораблище спускаем, заготовили бутылки шампанского, чтобы разбить о борт, пусть летает, как ласточка белокрылая, по морям и океанам. Вот это моё, вот это моя печаль и моя радость.

Из-за стола на этот раз поднялись скоро: Петру не терпелось увидеть у причалов, на воде, одетые рёбра нового судна, его просмолённые борта, сверкающие медью, начищенные якоря.

Он умчался раньше. Царская семья только-только начинала садиться в кареты, а он уже был в доке, где стоял среди стружек, на масленых полозьях, новый большой корабль.

Пётр ещё раз оглядел своё детище — сколько же труда вложено в него, сколько же радости и печали доставило оно одним своим присутствием!

Словно муравейник кипел у подножия вознёсшегося на высоту судна!

Корабелы, плотники, парусники — все смотрели на него, на этот крутобокий, с резкими обводами бортов корабль, с черневшими у клюзов[24] якорями, подобранными парусами, уже готовыми развернуться при лихом ветре.

Пётр стоял на палубе, оглядывая сверху всю эту кипящую толпу, готовую взорваться русским «ура» или введённым Петром заграничным словечком «виват».

Пётр махнул рукой, и по его знаку словно бы замерла вся эта разноцветная толпа.

Стало тихо и торжественно.

Пётр ещё раз оглядел сборище самых важных и почётных вельмож и знатных людей государства, оглядел и работный люд, так и замерший кто с топором на плече, готовясь выбить клинья из-под киля корабля, кто с верёвками и плетёными циновками, приготавливаясь устилать путь корабля, если не пойдёт в воду, кто и просто так стоящий, закончивший свой труд на отделке...

Осмотрел эту разношёрстную толпу Пётр и громко, весело крикнул:

— Что, братцы, смотрите? Видите махину эту, красавца этого? Никому из нас, братцы, и во сне не снилось лет тридцать тому назад, что мы будем здесь плотничать, воздвигнем, построим город, доживём до того, что увидим и русских храбрых солдат, и матросов, и множество своих сынов, воротившихся из чужих краёв смышлёными, достигнем и того, что и меня и вас станут уважать чужие государи.

Горло у него перехватило, он закашлялся на секунду, потом его покрасневшее лицо снова засияло гордостью и радостью:

— Будем надеяться, что, может быть, на нашем ещё веку мы вознесём русское имя на высшую степень славы!

Загромыхали пушки, и в их громе потонули многократные слившиеся крики, прославляющие государя и Россию...

Со своего места, отведённого подальше от стапелей, видела Екатерина сияющее, вдохновенное лицо Петра.

Словно это и не муж её, а статный рослый прекрасный господин и этой толпы, и всей необъятной России.

Что-то вроде восторга затронуло и её душу, теперь и Пётр не казался ей больным, и не замечала она, как дрожит бесконечно его голова.

Она чувствовала лишь, что по одному его знаку эта толпа может сделать всё, что только он захочет, припасть к его ногам и целовать его стоптанные башмаки с узенькими серебряными пряжками, лобызать края его поношенного камзола.

Пётр не любил этих припаданий на колени, не позволял лобызать края своей одежды или свои пыльные башмаки, но она понимала, для всей этой толпы он был как кумир, как идол, и к нему будут и будут припадать если не телом, то душой.

Царь размахнулся, и бутылка с шампанским полетела в сторону бушприта — осколки разлетелись в толпе, вино брызнуло на борта, окропив их, и взмахом руки Пётр повелел кораблю сойти вниз, на серую воду широкой Невы.

Застучали топоры, выбивая клинья из-под киля корабля, судно слегка вздрогнуло, словно живое существо, ждущее встречи с родной стихией, затем мягко, слегка покачиваясь и сотрясаясь всей своей громадой, медленно поплыло к воде.

Фонтаны брызг окатили лицо, камзол и кафтан Петра, и он бесконечно радовался этим фонтанам и подставлял руки под живительные струи.

Корабль закачался на воде, будто примериваясь к глубине и размаху своего дома, потом выровнялся и замер на серой воде, припав грудью к потоку невской струи.

И опять кричал Пётр какие-то слова, но уже не было его слышно с палубы, потому что гремели пушки, и многократное «ура» и было ответом на благополучное погружение корабля в воды реки.

Снова торжества и бесконечные пиры, но не в своём доме, а во дворце князя Меншикова: Пётр всегда отговаривался тем, что Меншиков живёт роскошнее, чем он, царь, и потому толпы гостей неизменно приводил к столу своего друга — знал, что умел и любил запускать руку в казённый карман друг его Алексашка, но, поколотив его, неизменно прощал.

И вновь, почувствовав рядом терпкий запах мужа, Екатерина вспоминала, как стоял он на мостике корабля, как взмахивал рукой, начиная спуск судна на воду, и только это помогало ей пересиливать своё недовольство его запахом крепкого табака, и винного зелья, и застоявшегося пота.

«Как из конюшни тянет», — думала она и старалась возможно чаще отправлять его в здоровую русскую баню. Но и после парной, отмытый и надушенный, Пётр уже не вызывал в ней прежних чувств — радостного ожидания постельного свидания, крепких поцелуев и душевных слов.

«Разлюбила, что ли?» — растерянно спрашивала она себя.

Но ещё два-три случая торжеств, где она видела Петра на высоте его величия, — и проходило её чувство недовольства и досады.

А Пётр снова был в бегах — ехал в Ревель закладывать здесь большую верфь для строительства кораблей, расширять гавань, делая её удобной для иностранных судов и больших торговых караванов...

Генерал-адмирала Апраксина Пётр отправил к Або вместе с галерным флотом, потому что всё-таки опасался новой атаки со стороны шведов.

И не ошибся. В панике и растерянности Апраксин послал к Петру срочного курьера: шведский флот подошёл к мысу Гангут и остановился в опасной близости от русских судов.

Пётр не стал отвечать Апраксину, что делать да как, — просто сел на флагманское судно, вывел весь флот из Петербурга и помчался к генерал-адмиралу.

Эскадра шведов действительно стояла у Твереминдской гавани, где укрывались русские корабли.

Полдня и полночи бороздил Пётр на своём флагманском корабле все окрестности гавани, оценивая диспозицию и считая вражеские корабли.

Их было много — шестнадцать двадцативосьмипушечных кораблей, двадцать судов поменьше тоже с пушками на борту.

Русская эскадра оказалась запертой в гавани: проход был таким узким, что, выходи эскадра по одному кораблю — а иначе было нельзя разминуться, — шведы перебили и перетопили бы весь флот поодиночке.

У Петра было всего шестнадцать линейных кораблей, правда, ещё более мелких насчитывалось до ста восьмидесяти, но вооружение и размеры не шли ни в какое сравнение со шведскими.

Апраксин хватался за голову — он уже видел весь флот разбитым и сожжённым и горевал лишь о том, что ему не сносить головы своей из-за гнева царского: никто не боялся так плена или погибели, как ярости Петра, — глаза царя в это время почти выкатывались из орбит, лицо перекашивалось и судорожно подёргивалось, а руки могли вытворить всё, что угодно, — в гневе Пётр себя не помнил.

Но на этот раз он вёл себя так спокойно, словно и не было здесь ничего особенного, словно и не висел весь флот на волоске от гибели.

Сидя за картой в каюте флагманского судна, Пётр напряжённо размышлял, как спасти ситуацию, как обратить поражение в победу.

Да, шведы уже думали, что русский царь попал в безвыходную ситуацию: флот заперт в узкой горловине гавани, выхода из неё нет, и весь он может вполне скоро быть добычей шведской эскадры.

Так, во всяком случае, мыслил командующий шведской эскадрой адмирал Эреншельд. Он уже потирал руки, представляя, как вся Европа будет трубить по поводу его морской победы.

Пётр придумал такой выход, о котором не смог бы догадаться никто из командующих двумя противными эскадрами — ни Апраксин, ни Эреншельд.

Узкий перешеек соединял мыс с материком, за перешейком расстилалась свободная поверхность моря, а в гавани были заперты все суда.

«Ночью надобно перетащить все гребные галеры волоком через перешеек», — решил Пётр: когда-то рассказывала ему о таком же Мария, дочь Дмитрия Кантемира, знавшая историю падения Константинополя с самого раннего детства.

И Пётр из глубин своей памяти вытащил этот эпизод и применил его к настоящему моменту, — ночью все гребные галеры волоком стали перетаскивать через перешеек...

Но лазутчики Эреншельда углядели это немыслимое дело.

На своём флагманском корабле «Элефант» Эреншельд отделился от своей эскадры и в сопровождении десяти лёгких галер подошёл к перешейку, намереваясь помешать переволоку.

И конечно, помешал бы и не удалось бы Петру совершить свою остроумную комбинацию, если бы, на его счастье, не стих ветер.

Он стих настолько, что можно было вывести из гавани тридцать пять галер и провести их под самым берегом и под боком у шведского флота, но так, чтобы пушечные выстрелы с него не доставали до галер.

Паруса шведских кораблей беспомощно повисли, ветра не было долго, как это требовалось русским кораблям, чтобы выйти из зоны обстрела шведами.

Галерные суда мчались быстро — гребцы только успевали опускать вёсла в воду, а парусники шведов не могли угнаться за ними: весь их расчёт строился на попутном, а может, и обратном ветре, который мог бы надуть паруса.

Они стояли, палили, а галеры Петра вышли из гавани и блокировали шведский «Элефант» с адмиралом Эреншельдом на борту.

Пётр благородно предложил Эреншельду сдаться — тот ответил гордым отказом.

Тогда Пётр решил идти на абордаж шведского корабля.

Генерал Вейде, сам Пётр, солдаты, матросы напали на «Элефант» со всех сторон. Полезли по лестницам, зацепившись крюками, их встречали выстрелами, убийственным огнём. Матросы падали, умирали, новые всё лезли и лезли.

Пётр лез вместе со всеми под страшным оружейным огнём.

Три часа длилась эта смертельная схватка.

В самый последний момент, когда шведский адмирал понял, что надеяться больше не на что, он приказал спустить для себя шлюпку и попытался спастись бегством.

Но его быстро окружили русские лодки, солдаты схватили шведского адмирала и привели его к Петру.

Так же расправились матросы и с другими одиннадцатью отделившимися от эскадры шведскими судами.

Все они были взяты на абордаж, шведы захвачены в плен и погружены на русские суда...

В пылу боя русские не заметили, как захватили и остров Аланд, расположенный всего-навсего в пятнадцати милях от столицы Швеции — Стокгольма.

Это страшное известие повергло шведскую столицу в ужас. Ещё немного — и русские возьмут столицу, а значит, перестанет существовать Швеция.

Началось лихорадочное возведение укреплений, оборонительных линий, а все придворные приготовились бежать из столицы вглубь страны.

Не пошёл Пётр на столицу Швеции, хотя в этот раз, после Гангута, мог бы спокойно завладеть Стокгольмом, и советники царя настаивали на том, чтобы продолжить так удачно начатую баталию.

Но Пётр сказал:

— Удача придёт или нет — неизвестно, флот же надобно сохранить, а шведские суда нам большая подмога. Потому пойдём в Або, переждём зиму, а там будет видно.

Не играл Пётр с удачей в прятки: один раз помогло ему Провидение, сам Бог словно бы остановил ветер, будет ли такая удача во второй раз — неясно, да и сам Карлус всё ещё был в Европе и собирал войска для новых сражений.

Как же палили пушки, как же торжествовал народ, встречая своего неугомонного царя после такой блестящей баталии!

Пётр рапортовал Сенату о своей победе при Гангуте, и Сенат ответил ему повышением в чине: Пётр Алексеевич Романов был пожалован в вице-адмиралы...


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ | Проклятие визиря. Мария Кантемир | ГЛАВА ВТОРАЯ







Loading...