home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Тысячами огоньков расцветилась полутёмная, мрачная внутренность Архангельского собора. Огромные паникадила, спускающиеся с высокого сводчатого потолка, мерцали и горели, отражаясь в ликах иконостаса, бросая неверные отсветы на тёмные иконы по всем стенам церкви.

И среди этого невероятного блеска и сияния свечей тихо и задумчиво смотрели на людей, собравшихся в соборе, старинные тёмные, благообразные лица святых. Особенно печальным казался образ распятого на кресте Иисуса, словно бы он жалел всё несчастное человечество, занятое своими странными играми.

Мария стояла вместе с отцом где-то с края толпы, собравшейся возле Петра. Раззолоченные кафтаны и шитые серебром камзолы заслоняли от неё его высокую фигуру, но голова его, непокрытая, обрамленная тёмными локонами, всё-таки возвышалась над толпой, и со всех мест, даже самых дальних, видна была эта царская голова.

Священники, одетые в богатые, тоже раззолоченные ризы, накрытые белыми и золотыми клобуками, стоящие с витыми двойными свечами, вставленными в золотые подсвечники, такими громкими голосами возглашали хвалу Богу за чудесное спасение царского рода и русского воинства от напасти, что стены, толстые, многовековые, не могли приглушить это радостное песнопение.

Истово молились все, кто был рядом с Петром, крестились и клали земные поклоны, то вставали на колени, то приподнимались и снова и снова благодарили Бога, славили его, призывали его благодать на свои послушные головы.

Мария молилась по-своему, по-гречески, слова русского, старославянского языка были ей известны, но приходили на память свои, родные, с детства знакомые. Она слегка подпевала в такт голосам громогласных диаконов, вся была во власти этого стремления к небу и Богу и не видела ничего, кроме золочёного иконостаса, резной решётки ажурных царских врат и склонённой, повёрнутой к ней затылком головы Петра.

Одной рукой она слегка опиралась на старинный саркофаг, на котором старославянской вязью выведено было чьё-то имя — одного из царей, прошлое которого было таким далёким и туманным, что уж плохо помнили о нём и сами русские, потомки этого правителя — где уж было знать о нём Марии.

Но она смутно понимала, что под её рукой лежат захороненные останки и боялась прикоснуться к большому и высокому ящику, содержащему мощи далёкого предка русских.

Вся толпа теснилась между этими высокими саркофагами, расставленными вдоль стен собора, кое-где огороженными узорными решётками, а кое-где оставленными без заборчиков, и золочёные кафтаны, и широкие кринолины придворных дам то и дело оставляли на этих гробах свои следы, незаметные для глаза, но ощутимые в душе.

Мария слушала благодарственный молебен с тем трепетом и волнением в сердце, с каким всегда приходила в храмы, — она была набожна и со всей силой своего чувства верила в Провидение, в судьбу, предначертанную Богом, просила у него прощения за будущие свои грехи и маленькие настоящие, просила быть к ней милостивым и добрым.

И всё-таки, посреди трепетного волнения и умиления, успевала она одним глазком следить за волнистыми кудрями своего кумира — русского царя.

Как же красивы были завитки волос на его плечах, как же жалостливо подрагивала его круглая голова, и это подрагивание, и эти локоны на плечах вызывали в ней неведомую ей самой дрожь, такое странное волнение...

Мария не видела Петра с тех самых пор, как высоко к небу поднял он её на своих мощных руках, как расцеловал в порыве восторга.

Она всё время помнила эту маленькую картинку из своего детства, хоть ей и казалось, что это было так давно, что и не стоило бы помнить.

Но как не забывала она свою первую обиду, причинённую ей девчонками-турчанками, отнявшими у неё дорогую куклу и изуродованную ими, так помнила Мария и складывала в копилку своей памяти и то, когда и как встречалась она с Петром.

Он вошёл в её память властно и бестрепетно, она всматривалась в этот портрет с особой тщательностью и замечала на нём всё новые и новые подробности: и крохотные морщинки у глаз, и большие навыкате ясные глаза, и округлый мягкий подбородок, и круглые, может быть, слишком круглые щёки.

Но теперь, воочию глядя на него, она видела только его затылок, укрытый тёмными локонами волос, и рисовала в памяти его лицо, всё ещё не повернувшееся к ней.

Екатерину Мария сначала и не заметила — чересчур низенькой была эта кругленькая женщина, и хоть и носила туфли на огромных каблуках, но голова её скрыта была за толпой, за головами других, и Марии виделись высокие парики, золочёные плечи с лентами орденов через них, качающиеся в сиянии свечей головы.

Но вот она заметила, как слегка раздвинулась толпа, и прикрытые газовой косынкой обнажённые плечи и высокая причёска царицы бросились ей в глаза.

Как и все женщины в соборе, Екатерина была покрыта лёгким платком, позволявшим и сквозь тончайшую ткань видеть её пудреный высокий парик с буклями и вплетёнными в волосы нитками крупного жемчуга, в щель между телами придворных было видно и широкое платье Екатерины, затканное серебряными цветами по розовому атласному полю.

Мария лишь вздохнула. Эта женщина всегда и везде была возле Петра, и Марии казалось, что она сквозь свою тонкую вуаль оглядывается, озирается, чтобы увидеть кого-то, видимо известного и дорогого ей.

Кто же нужен был Екатерине, если рядом стоял он, её повелитель и теперь уже законный муж, венчанный с ней в церкви, её любимый и отважный правитель, высоко держащий голову перед всей Европой?

Но Мария уловила это нетерпение, ожидание, эту напряжённость во всё время молебна.

Ангельскими голосами пел хор мальчиков в белых одеждах, разливался по собору нежный благодарственный гимн, и Мария уходила в мечты и видения...

Длинная процедура молебна наконец закончилась, священник ещё раз возгласил хвалу Богу.

   — «Тебе, Бога, хвалим», — отозвался ему хор, и толпа задвигалась, затеснилась, стремясь выдвинуться вперёд, чтобы поглядеть на царя и царицу, приблизиться к ним хоть на одно мгновение.

Придвинулся и отец, тоже стараясь попасться на глаза Петру, и Мария увидела, как Пётр надевает на плечо Екатерины большую трёхцветную ленту.

   — За заслуги перед отечеством, — густым голосом произнёс царь, и всё в церкви затихло, смолкло, перестало дышать, — повелеваю наградить нашим орденом Святой Екатерины...

Мария вспомнила, что где-то слышала она, как царь учредил этот новый орден, которым могли быть удостоены только женские члены царского семейства, да и то в знак особых заслуг перед государем и отечеством.

«Он её награждает, значит, она много сделала в том несчастном Прутском походе», — догадалась она и взглянула на отца. Он стоял, вытянувшись во весь рост, и жадно ловил каждое слово Петра.

   — ...Екатерину Алексеевну, — закончил Пётр, сам повесил орден на грудь Екатерины, высоко вздымавшуюся, пышную, которую он так любил...

Странно, что церемония этого награждения проходила не в туманном Петербурге, не в палатах царя, а здесь, именно здесь, в Москве, да ещё в таком большом и пышном соборе — Архангельском.

Священники освятили орден, покропили святой водой и на саму Екатерину, и Марии, когда та повернулась вполоборота, стало видно её маленькое покрасневшее ухо, длинные жемчужные серьги, качающиеся при каждом движении, и три нитки блестящего отборного жемчуга, лежащие на короткой полной шее.

«Наверное, она красива, — со вздохом подумала Мария, — просто я не могу принять и понять её красоту».

И снова и снова старалась она разглядеть эту женщину, владевшую всеми помыслами и сердцем её кумира.

Толпа начала редеть. Из собора выходили сначала более знатные и богатые — спешили на свежий воздух после утомительного стояния на ногах в ладанном полусумраке собора. Потянулись за ними и остальные.

И тут к Кантемиру и его дочери протиснулся бодрый старик Толстой, уже стащивший со своей лысой головы тяжёлый парик, весь раскрасневшийся и едва отдувавшийся.

— Князь, — сказал он, когда они обнялись и расцеловались, как будто не виделись долгие годы, — с дороги вернул меня Пётр Алексеевич и уверил, что первое посещение будет к тебе. Не забыл он тебя, нет, прочит в Сенат, считает умнейшей головой...

Кантемир порозовел: ему была приятна похвала Толстого и самого царя, да и то сказать, он слишком соскучился по живому делу.

А живое дело было: Австрия снова вела войну с турками, а теперь Пётр был родственником Карла VI, австрийского императора, с сестрой жены которого был обвенчан сын царя, Алексей.

И кто знает, может быть, и в эту войну ввяжется русский царь, и, может быть, снова поведёт Кантемир молдавские войска в бой за освобождение своей родины.

Все его мысли теперь были лишь об этом...

Не мог же государь оставить без внимания эту войну, разгоревшуюся ещё в четырнадцатом году, не мог же он спокойно наблюдать, как его родственник посылает в сражения с турками свою армию.

Наверное, и он мыслил так же, наверное, и Кантемиру найдётся в этой войне своё дело, и кто знает, может быть, австрийские войска совместно с русскими освободят все Балканы, освободят и Молдавию...

Он только и думал об этом, но никогда никому не проговорился вслух, словно мог спугнуть удачу, которая сама шла ему в руки...

А Марии кровь бросилась в голову, даже обычно её бледные смуглые щёки залились румянцем.

Здесь, в этой толпе, она так и не увидела как следует Петра, не разглядела его через столько прошедших лет, хоть и впивалась взглядом в его затылок и спину, мечтая, чтобы он хоть повернулся, хоть мимолётным взглядом окинул её, нарядно одетую, сбросившую надоевший траурный наряд.

Нет, не увидел, не поглядел, нисколько не поинтересовался дочерью молдавского господаря.

Да и самого Кантемира на обед, парадный, пышный, на этот раз не позвали: то ли забыли в суматохе, то ли своё посещение Пётр считал лучшим, чем это великое застолье со скучными своими собутыльниками, со всем своим воинским штабом, который он постоянно таскал за собой.

И Кантемиры уже приготовились отбыть к себе домой, уже подъехала их модная карета с шестёркой отличных коней и вершником[25] на втором из них, уже распахнули слуги дверцы, чтобы помочь господарю и его дочери поставить ноги на подножку, как вдруг от царского дворца отделился спешащий вельможа и, запыхавшись, подбежал к ним.

— Прости, князь, — низко поклонился он Кантемиру, — не забыл о тебе государь, приглашает откушать, что Бог послал, вместе с вашей дочкой.

И снова заалели щёки Кантемира: как хорошо, что не успели они уехать, как хорошо, что царь вспомнил о нём, что не надо будет теперь копить обиду в душе: мол, о нём все забыли, никто и не поминает, а он не только русский князь, но и молдавский господарь.

А Мария едва не подпрыгнула от счастья: она увидит Петра, она сядет с ним за один стол, она будет видеть его большие и сильные руки, станет разглядывать его лицо, о котором столько думала...

Когда они, следуя за провожатым, вошли в трапезную залу, все уже сидели на своих местах — весь цвет московского родовитого боярства, самые знатные, ведущие свои корни ещё от первых Романовых и их сподвижников.

Кантемир и Мария остановились у высоких резных тяжёлых дубовых дверей в растерянности и недоумении.

Накрытый покоем[26] громадный стол вытянулся во всю длину залы, сверкало серебро, переливались огоньки от хрустальных чаш, но ещё не гремели ложки и вилки, ещё не были провозглашены здравицы в честь царя и царицы.

За главным столом, поперечиной буквы «П», сидел сам Пётр, сбоку Екатерина, а дальше его генералы и адмиралы. Но Пётр устремил свой взгляд к дверям, и по всей зале разнеслось:

— Князь Кантемир, иди сюда, сядешь по мою правую руку...

Кантемир замешкался, и, словно бы не довольствуясь приглашением, Пётр сам вскочил с места, резко пробрался за стульями сидевших и потащил и его, и Марию за собой.

Слуги в золочёных ливреях, разносившие огромные серебряные блюда, накрытые выпуклыми серебряными же крышками, будто и не видели, что происходит, — их вышколили так, чтобы они не обращали ни на что внимания: парадный обед давала знать Москвы, и все мелочи этого обеда были давным-давно продуманы знатными господами.

Пётр тащил Кантемира и Марию, схватив их за руки, пробираясь в тесном пространстве между спинами сидящих и стенами залы.

Сконфуженные, покрасневшие и изумлённые такой встречей, и Кантемир, и Мария покорно следовали за царём, думая лишь об одном: где же они разместятся, коли все места за самым главным столом уже заняты?

   — Адмиралу Апраксину придётся потесниться, — громко засмеялся Пётр и усадил Кантемира по правую руку от себя, а Марию по левую, заставив пересесть на следующий стул саму Екатерину.

Та весело и как ни в чём не бывало приветствовала пришедших улыбкой и ласковой репликой:

   — Сколько лет, сколько зим, батюшка Дмитрий Константинович! От души рады вам, пожалуйте.

Так и оказалось, что на этом парадном обеде, который с такой тщательностью готовила московская знать, Мария и Кантемир оказались рядом с царём, по обе его стороны.

Они были крайне смущены этим, пытались было пересесть подальше, но Пётр не отпускал их, сразу же завязав долгий разговор с Кантемиром.

И как же загорелись глаза у всей этой московской знати, которая до того почти не слыхала о молдавском князе, как же заработали язвительные языки, сколько же зависти и ненависти вызвало это неожиданное и такое широкое проявление царской милости!

Сколько злобных слов по этому поводу сказано было втихомолку за столом, и сколько разных разговоров начало гулять по Москве после этого обеда...

Всё шло в ход: и родословная князя, который и всего-то был молдавским господарем во втором колене, и необычная его одежда с пером на высокой шапке, пришпиленным к меху большим золотым аграфом, и тихий скромный его дом, в котором было всего лишь шестнадцать горенок, а уж Марии досталось от московских кумушек за всё: и за смугловатые тугие щёки, и за полные властные губы, и за высокую причёску из собственных необычайно длинных и густых волос, и за скромные изумруды в ушах и такие же подвески на смуглой шее.

Но особенно судачили московские сплетницы о том, что рука её чересчур узка и изящна, пальцы длинны и тонки, а талия едва не переломится.

Словом, в этот вечер они оба были выставлены напоказ перед всей московской знатью, и это не принесло им ничего хорошего, кроме таких вот сплетен и разговоров.

Правда, нашлись и доброхоты, которые стали приезжать в прежде одинокий дом Кантемиров, выказывать им ласку и доброжелательство, надеясь, что и Кантемир, и его дочь замолвят и о них доброе слово при встрече с царём.

Словом, всё, как водится всегда, и в старину, и в наше время.

Дико было московским боярам, большая часть которых всё ещё придерживалась стародавних обычаев, видеть за столом и женщин.

До сих пор ещё теремное заточение славилось в Москве, и чуть неосторожная женщина выходила из уединения, как сыпались на неё наветы и наговоры.

Но тут уж ничего не поделаешь, сам царь усадил рядом с собой дорогих гостей, и хоть и слышались злобные смешки и издёвки, да только не в голос, а втихую, шёпотом, едва слышно: мало ли ушей вокруг, донесут царю — несдобровать...

А Пётр приказывал наливать Кантемиру меды и наливки, токайские вина и крепкую русскую старку, да и за Марией следил, чтобы пила, как все.

Однако Мария была в страшном смятении и испуге, хоть и держалась ровно и спокойно, словно ничего не произошло, и лишь чуть пригубливала вино, снова подносила рюмку ко рту и едва пробовала.

И была поражена, когда увидела, как пьёт Екатерина — наравне с мужчинами, из большого серебряного кубка, и притом до самого дна.

Но ни у Петра, ни у Екатерины не было видно ни зернинки хмеля — и он, и она часто бывали под хмельком, но тогда уж надо было выпить очень много.

Мария обратила внимание, как ведёт себя Пётр Андреевич Толстой: он как будто бы стал совсем хмельным, клал голову на стол и жаловался, что столов почему-то два, а слуг и вовсе по четыре подходят.

Но она смутно чувствовала его игру и одобрительно наблюдала за ним: трезвая голова способна соображать, а во хмелю можно и сболтнуть что-то неподходящее, и Толстой всегда был начеку — к этому приучила его многотрудная и беспокойная жизнь.

Наконец-то Мария разглядела Петра. Правда, он сидел к ней боком, но постоянно поворачивался то к отцу, то к ней, и она была очень разочарована: вблизи он не казался таким мужественным и сильным, каким рисовала она его в своих мечтах.

Топорщились над полной верхней губой кошачьи усики, круглились лоснящиеся щёки, а маленький подбородок выглядел беспомощным и кругленьким.

К тому же эти постоянные дёрганья головой приводили её в ужас: никогда не прекращается этот тик, всё время голова его подрагивает — как могут его близкие привыкнуть к нему такому?

Внезапно он повернулся к ней лицом и строго спросил:

   — Понравился мой подарок?

Мария онемела, она уж и думать забыла, что надо поблагодарить его за великолепно выполненные шахматные фигуры, она вообще обо всём забыла, только сознавала, что сидит рядом, касается рукава его кафтана и чувствует сквозь грубую ткань тепло его сильной руки.

   — Никак не могла поверить, что это вы сами, государь, выточили эти изумительные фигуры, — заговорила наконец она, придя в себя, — лишь чудо-мастер мог их изготовить. И если вы умеете это делать, вы величайший из всех чудо-мастеров, которые только есть на свете...

   — Ага, — протянул Пётр, опять отворачиваясь от неё, — значит, понравился, раз так говоришь...

   — Я всё время держу их перед глазами, ах, если бы я умела хоть немножечко быть такой искусной...

Но он уже не слушал её, занятый разговором с Апраксиным и Кантемиром — говорили о войне, которую ведёт Карл VI, австрийский император, с турками.

У Кантемира замирало сердце: вот сейчас, вот в эту минуту скажет русский царь, что готов воевать за интересы своего родственника, что надобно послать войска на Балканы, а там, даст Бог, будет и Молдавия освобождена от османов, как другие районы Балкан, взятые под пяту римского императора — императора Священной Римской империи, как именовала себя династия Габсбургов...

Нет, разговор перешёл на другое — на воинские победы Петра, на его победу при Гангуте, где он сам руководил боем.

   — Я своё звание заслужил, — торжествующе сказал Пётр, — пожаловали меня господа Сенат в вице-адмиралы, и не за то, что на печке лежал да крякал от безделья. На абордаж ходил, вместе с матросами по шканцам карабкался...

Мария решилась задать свой вопрос.

   — А что это — абордаж? — спросила она. — Там, в Турции, абордаж — это когда на другой корабль взбираются и бой ведут прямо на палубе, а тут что это?

Пётр обрадованно повернулся к Марии.

   — И тут так, — весело сказал он, и голова его даже перестала дрожать, — как и там.

Он поставил свою большую ладонь на ребро, осторожно взял узкие и длинные пальчики Марии, согнул их в передних фалангах и приложил к своей ладони.

   — Вот так, кошками закидываем, подтягиваемся и забираемся — это и есть абордаж...

Она ощущала прикосновение тёплой ладони царя, его горячую кровь, бьющуюся под белой кожей.

   — И вы? — изумлённо спросила она.

   — А то как, — весело отозвался он и мельком взглянул в её глаза.

Они полыхнули ему навстречу ярким зелёным огнём...

Пётр почему-то почувствовал себя смущённым, снял руку Марии со своей ладони и снова повернулся к своим собеседникам.

А Мария весь обед всё ещё ощущала такое лёгкое и незначащее, но такое волнующее прикосновение...

«Но я для него ничего не значила, — пристыжённо думала она, — он даже не сказал, изменилась ли я, вон как Толстой изумлялся, что я так выросла и похорошела, а царь даже слова не вымолвил...»

Она что-то поклевала в своей тарелке, но больше уже не возникло случая, чтобы вот так соприкоснуться, отчего бросило бы её в жар, а потом в озноб.

И всю дорогу до дома после этого парадного обеда она всё переживала этот маленький эпизод, это крохотное, мгновенное соприкосновение и вновь и вновь взволнованно краснела и бледнела...

Все дни до посещения царя в доме Кантемиров царила сутолока, суматошное и бесцельное порой мотание то в погреба, где хранилось настоящее молдавское вино, то в съестные каморы, где висели на связках туши копчёного мяса.

Мария сбилась с ног, всё продумывала, как сделать так, чтобы царь не заскучал, чтобы могли они ему показать не только вкусные блюда и отменные вина, но и что-то такое, от чего он пришёл бы в восторг и запомнил это посещение...

Конечно, они не могли позволить себе такие праздники, которые закатывал для Петра его друг Александр Данилович Меншиков, а они уж были наслышаны об этих праздниках: фейерверки, гулянья на раззолоченных лодках, фонтаны с вином и жареные быки для простого народа.

Их возможности были неизмеримо скромнее...

— А что, если мы покажем ему наши пляски? — как-то мимоходом спросила Мария отца.

Он лишь пожал плечами — сам он готовил текст речи на латинском языке, который должен был прочесть один из его сыновей, — и текст, и перевод нужно было не только написать, но и дать выучить ребёнку, и уж тем более там надо отметить все выдающиеся заслуги этого гигантского человека — Петра.

Так что в его голове не умещались сразу несколько проблем — все хозяйственные дела, как всегда, взяла на себя Мария, она же и задумала развлечения.

Конечно, если будут женщины и молодые девушки, а также кавалеры, то неплохо бы придумать почту: значения цветов она всё ещё помнила, знала и понимала, что для них это было бы хорошее развлечение.

Это для стариков — шахматы, кальяны, но об этом уж позаботится отец, а что сделать для Петра, чтобы он увидел наконец, как она стройна, гибка и красива.

Она вспомнила тот давний день из своего детства, когда танцевала одна — огненный молдавский жок, стройный греческий танец и танец одалиски, обитательницы гарема, танец живота, который здесь не знают.

Только удобно ли это будет, хорошо ли, что она станет танцевать перед царём в костюме наложницы гарема?

Она хотела посоветоваться с отцом, но он отмахнулся — «что хочешь, то и делай» означал его жест.

И Мария решилась на этот чувственный и непривычный для русских танец.

Вся она должна быть в зелёном — блестки и подвески, прозрачное покрывало, широкие прозрачные шальвары, сверху тяжёлая не то юбочка, не то просто россыпь камней, сверкающих и переливающихся.

А руки — все пальцы в кольцах, от каждого колечка идёт золотая цепочка, и все они сходятся на браслете — словом, всё так, как в султанском гареме.

Чем больше блесток, камней, драгоценностей и просто сверкающих монеток, тем лучше — пёстрый наряд и этот почти открытый живот...

Сколько всего надо было успеть: и подготовить музыкантов, и обшить девушек, участвующих в танцах, и даже маленькому Антиоху сшить настоящий молдавский наряд, яркий, красочный, необычный...

На дворе стояла тёплая весёлая осенняя пора — ещё не зарядили нудные скучные дожди, ещё только начала кое-где желтеть и осыпаться листва, и Мария решила, что весь этот праздник надо устроить под открытым небом: и само небо, если оно чуть темнее голубого, да ещё и вечерние факелы, лампы и свечи послужат прекрасным обрамлением задуманного ею, а великолепно сервированный стол нужно накрыть под деревьями сада, который она холила уже много лет...

Пётр, как всегда, приехал не один — орава его сподвижников, друзей и собутыльников сопровождала его: он не любил одиночества, не выносил, если никого не было рядом, и оттого постоянно приглашал к себе вельмож, узнавая их мысли и чувства во время пиров и попоек, потому что всегда был трезв, сколько бы ни выпил, — его могучая натура выдерживала целые ведра медов и вин.

Катился рядом с высоким Петром Толстой, катился, словно наливное яблочко по блюдечку, тихо, спокойно, благостно — умел сделать мину Пётр Андреевич, умел быть полезным и в минуты веселья и в минуты самых больших переживаний.

И Пётр поручал Толстому такие дела, за которые не каждый бы взялся, да и не каждый выполнил бы всё в точности, как сказал царь.

Мрачноватый адмирал Апраксин и тут не изменил своей серьёзности, у него не было веселья во взгляде, он всегда выглядел озабоченным и хмурым.

Другие тоже выглядели не слишком весело: не очень-то знатный приём, хоть и у князя, хоть и у бывшего владетеля молдавского — кто он теперь, разве что книжный червь, постоянно корпящий над своими работами, которые, правда, знают во всей Европе.

«Но учёными нас не удивишь — все они высокомудры, заумны, и говорить с ними одно беспокойство: чуть отступил от житейской темы, и вот уже понеслась тирада...»

Думалось так многим, но Пётр приглашал и приглашал, и потому отказываться от такого приглашения было невыгодно да и опасно...

Вся толпа гостей ввалилась в просторные сени, сразу заполнив их шумом, гвалтом.

Мария и Кантемир стояли на верху лестницы, поджидая гостей.

Дмитрий Константинович поспешил вниз, чтобы встретить царя, и Мария стала степенно сходить по лестнице, держа в руках огромный серебряный поднос, уставленный орехами, сладостями, кувшинами с вином и глиняными кружками.

   — Отведайте молдавского, — повторяла она, и гости столпились вокруг неё, пробуя на вкус терпкое, слегка кисловатое, но такое ароматное вино.

Защёлкали орехами, закусывали сладкими булочками.

Пётр подошёл, когда уже почти всё было выпито и съедено.

Полыхнули навстречу ему два зелёных пламени, и он быстро выпил из глиняной кружки, бросил в рот орех и густо произнёс:

   — Да ты, оказывается, красавица!

Она так и вспыхнула вся: заметил, всё-таки заметил, а может, это просто дежурный комплимент?

   — Очень вам благодарна за комплимент, — небрежно ответила она, — я уж думала, всё, не помнит меня государь, не узнал...

Он вгляделся в её сияющие зелёные глаза.

   — Дилорам... Кто ж забудет такую славную викторию?

   — И я помнила, — пробормотала она, снова выдвигая вперёд почти пустой поднос — с кувшином вина и одной кружкой.

Но он больше не стал пить, спокойно утёр свои кошачьи усы рукавом кафтана и оглянулся на гостей.

Все столпились у входа в дом и в палаты, а Кантемир уже звал всех в сад, к столу.

   — Свидимся ещё, — бросил Пётр Марии, быстро повернулся и ушёл вслед за остальными гостями.

На застолье Мария не присутствовала — у неё было много приготовлений к сегодняшней пляске, но изредка она взглядывала на длинный стол, накрытый под деревьями, отмечала, что гости хвалят убранство — расшитые белые полотенца, разноцветные ленты, обвивающие зелень деревьев, тоже разнообразившие обстановку.

А уж полосатые и чёрные молдавские ковры, тканные на ручных станках и брошенные на землю под ноги гостям, и вовсе придавали всему собранию родной, молдавский вид...

Екатерина сидела вместе с Петром, пила, как обычно, много и ела жадно, но кидала кругом взгляды, рассматривая всё, что приготовлено было для украшения дома и сада.

Острые молдавские блюда вызывали у гостей жажду, и только теперь смогли и сам царь, и Екатерина оценить молдавские вина, утоляющие жажду, слегка кисловатые и терпкие.

На столе стояли небольшие бочонки с вином, и, отвернув кран или вытащив пробку, можно было цедить это вино в кружки.

Начинало темнеть, и в сад стали вносить светильники — на стволах деревьев укрепили факелы, дымящиеся и разбрасывающие везде искры, на самом столе поставили много серебряных шандалов со свечами и несколько маленьких ламп с едва тлеющими фитилями.

И по всем деревьям развесили турецкие маленькие фонарики с крохотными огоньками внутри.

Это было необычно, красиво, и гости вволю повосхищались придумкой.

— Даже лучше, чем огненная шутиха, — оценил Пётр.

Он был необычайно молчалив на этот раз, не заводил с Кантемиром любопытствующих разговоров и даже к развязавшимся языкам не прислушивался внимательно.

Мария исподтишка следила за выражением лица царя, отвернув бархатную занавеску на двери, за которой уже всё было готово для танцевального представления.

Музыканты, скрытые за деревьями, так что казалось, что музыка льётся из самого сада, заиграли плавный, медленный греческий напев.

И из раскрытой двери дома показались девушки — неспешно, словно плывя по воздуху, шли они одна за другой к приготовленной для представления лужайке.

Руки их изящно изгибались, будто крылья неведомых птиц, а ноги, скрытые длинными платьями, словно бы и не были видны — они не шли, а плыли.

Длинные далматики, прямые, простые, но яркие платья, украшенные золотыми каймами по сторонам и впереди, высокие причёски, уложенные коронами, и прелестные прозрачные покрывала, наброшенные на руки и головы, — всё это придавало необычайно торжественный и роскошный вид веренице красавиц Древней Греции.

В самом начале этого шествия плыла Мария — её яркий наряд, более пышные украшения сразу выдавали в ней главную танцовщицу.

Медленная плавная музыка завораживала, красочное зрелище заставило гостей и самого Петра забыть и о вкуснейших закусках, и о вине — всё внимание переключилось на греческий танец, исполняемый с искусством настоящих гречанок.

И когда уплыла последняя из девушек в открытую дверь дома, служащую словно бы занавесом, кулисой, дружный и оглушительный взрыв раздался за столом.

Топали ногами, свистели, кричали, рукоплескали все эти важные раззолоченные вельможи, будто расшалившиеся мальчишки.

Мария опять наблюдала за Петром — он хлопал в ладоши не так самозабвенно, как его сподвижники: знать, видел он в своих путешествиях по Европе и не такие зрелища...

Она помрачнела — вряд ли её выдумка удостоится одобрения царя, а она так надеялась потрясти его, заставить расщедриться на улыбки и похвалы.

Девушки лихорадочно переодевались, суета в доме была необыкновенная, и Мария внимательно наблюдала за всем. Теперь это был молдавский жок, стремительный, яркий, словно вихрь, и ей так хотелось, чтобы он разогнал тоску и скуку на лице Петра...

Бешеный темп музыки застал сидящих за столом врасплох. Первые же аккорды заставили гостей притопывать ногами, покачивать головами в такт напеву, а когда вылетели на лужайку яркие, нарядные, в разноцветных красивых юбках, расшитых безрукавках и блестящих монистах девушки, среди которых волчком кружилась Мария, восторг объял гостей. Особенно усердствовал Пётр Андреевич Толстой — он всё время наклонялся к Петру, указывая на танцовщиц.

Вихревая пляска окончилась так же внезапно, как и началась. Едва поклонившись, Мария и все девушки снова убежали в дверь, чтобы приготовиться к очередному показу нового танца.

Но гости долго ещё хлопали в ладоши, крича, чтобы снова и снова повторялся этот вихревой зажигательный танец, и Марии уже показалось, что, может быть, действительно стоит выйти опять.

Но надо было переодеться: предстояла самая сложная и самая обольстительная пляска — турецкий танец одалисок.

Мария наслаждалась, когда на лужайку вновь выплыли все её крепостные девушки, которым не надо было долго объяснять, в чём особенности этого турецкого танца, — в нём должно было быть так много неги и обольщения, чтобы кровь у гостей зажглась самым горячим пламенем.

Ах, как удивительно играла она своим зелёным покрывалом, то обвивала его вокруг головы, то бросала в воздух, то набрасывала на плечи, то закрывала им лицо!

А её нежное тело само собой извивалось в бешеном танце любви и обольщения...

Рядом с ней танцевали её девушки, но тоньше, стройнее и смуглее не было никого.

Слегка видный из-под сверкающего наряда пупок придавал такое очарование всему телу Марии, что Пётр был не в силах отвести глаз от него.

Он и подумать не мог, что нежная, изящная, суровая на вид, как будто соблюдающая все секреты этикета княжна Мария может быть такой обольстительной, такой соблазнительной.

Всё тело её изгибалось под тягучую турецкую музыку, покрывало взлетало вверх, опускаясь зелёным облаком на всю её фигурку, зелёные шальвары просвечивали и выдавали совершенство её стройных ног, а цепочки и колечки, нанизанные на изящные пальчики и запястья, звенели неотрывно, словно призывая к любви, неге, страсти...

Она была так хороша, так неотразима в этой своей новой роли, что даже Екатерина тихонько сказала одному из гостей:

— Надобно и нам завести при дворе такие танцы, гляди, как выгибается, ровно кошка под летним солнцем...

Угасающий день придавал особое очарование этой танцевальной сценке. Блики от свечей и факелов вырывали из сумрака то руку с браслетами и амулетами, то кусочек живота, почти открытого, то яркий глаз, выделенный красками ночи.

Мария даже не ожидала, что так сильно взволнует всё сборище её танец.

Едва только она и её девушки склонились в низком поклоне, как раздался такой шквал аплодисментов и криков, что лица девушек запылали, — признание всегда радует сердце человека, в каком бы веке он ни жил, в каком бы году ни случился с ним успех...

Они бежали к открытой двери дома, а вслед им нёсся гром, и крик, и топот сапог — не выдержали многие вельможи такого накала страстей и бросились за танцовщицами.

Впереди всех понёсся Пётр — он жаждал прижать к груди Марию, обнять это тонкое, стройное, такое желанное тело, целовать эти обольстительные губы и вглядываться в полыхающие зелёным пламенем глаза.

— Распалили девки наших мужиков, — с усмешкой шепнула на ухо Монсу Екатерина: лишь он остался рядом с ней, все прочие бросились за танцовщицами. — Не выдержали мужики, — хихикнула она.

Одна только она сохраняла спокойствие в этой атмосфере всеобщей похоти и желания, атмосфере, наполненной чарами любви и соблазна.

Ей было достаточно, что рядом сидит молодой, ловкий, красивый Монс, её камергер, недавно приставленный к её двору, тот самый Монс, чья сестра в далёком прошлом была любимой женщиной Петра, на которой он даже собирался жениться, но раскрытие измены повергло её в небытие.

Правда, Пётр жалел Анну Монс и не стал расправляться с нею так, как потом расправился с другой своей любовницей — Гамильтон, не отрубил ей голову, словно бы жалел и её молодость, и её чары, и пусть она вышла замуж за старого и некрасивого австрийского посла, но он мог видеть её и вспоминать былые счастливые часы.

Топот сапог настигал девушек, они разбежались в тесных коридорчиках дома Кантемира, но распалённым вином, сытной едой и страстным танцем вельможам было приятно сознавать, что мужская сила ещё есть в них и лишь спит, задавленная многочисленными дневными заботами и суетой.

Пётр нёсся по тесному коридорчику вслед за Марией.

Она едва успела вбежать в свою комнату, как он уже открыл дверь и встал на пороге.

Вот сейчас он закроет ей рот своими губами, вот сейчас он кинется на неё, даже не раздеваясь, вот сейчас вопьётся он своей плотью в её нежное девическое тело...

Он подбежал к ней, бросил руку ей за спину, другой рукой перегнул её и уже потянулся губами к её сладостным, таким ароматным губам.

И, глядя прямо ему в глаза, почти лёжа на его руке, перегнувшей её спину, она сказала вдруг:

   — А я так давно, люблю вас...

И будто ушат холодной воды вылили на голову Петра.

Ушло вдруг всё — похоть, страсть, исчезло дымное марево, что навалилось на него во время её сладострастного танца.

И увиделась милая девушка с тонкой и нежной душой, оберегающей и её, и его от взбесившейся плоти.

Он выпрямил её спину и, глядя в её сияющие зелёные глаза, сдавленным глухим голосом произнёс:

   — Когда ж ты успела?

   — Я полюбила вас ещё в детстве, вы всегда были рыцарем, добрым, сильным, самоотверженным, сражающимся с врагами, вы всегда были самой заветной моей мечтой...

И теперь ещё он мог бы поднять её, как пушинку, бросить на постель, но нежность и любовь, прозвучавшие в её словах, словно бы обволакивали его какой-то другой, неземной плотью, вызывали в нём ответную нежность и любовь.

И он понимал теперь, что этот кавалерийский наскок возможен только с его Екатериной, но не с этой девушкой, наследницей византийских императоров.

Он столкнулся с чем-то высшим, чему и сам не мог подобрать название, и его похоть и страсть перешли в глубокую нежность и заботу об этом хрупком создании, имеющем такую силу над мужским сердцем.

   — Я всегда мечтала, чтобы вы держали меня за руку, чтобы тепло вашего сердца согревало меня, я всегда, сколько себя помню, любила вас, ваше имя, вашу смелость и отвагу, ваш ум и величавое достоинство.

Пётр слушал и не мог надивиться. Вроде бы те же слова говорили ему сегодня по-латыни братья Марии, вроде бы те же, да не были они согреты внутренней силой и любовью.

И он остался равнодушен к их хвале, выраженной в стихах и на чужом, трудно звучащем для него языке: он понимал, что этот панегирик сочинил сам князь, что братья лишь читают текст, хоть и выразительно и громко.

И он поблагодарил их, поднял, расцеловал, сказал, что они молодцы, пусть и дальше учатся быть такими же умными, как и сам князь Кантемир.

Но ни одно их слово не затронуло самых тонких струн души так, как затронула теперь Мария.

Он видел, что каждое слово даётся ей с трудом, выношено месяцами, а то и годами, понимал, что только женщина, не рождённая в теремном уединении России, может так свободно и так естественно говорить о своей любви...

   — Мы ещё увидимся, — быстро сказал он, — ты переедешь в Петербург, ты будешь при дворе, я не могу допустить, чтобы такая жемчужина, как ты, оставалась в этом проклятом московском болоте... Прости, если я был груб с тобой...

И она улыбнулась и поняла, что разбудила самые лучшие струны его души, что его душа такая же ранимая, как у неё, и немного пожалела его, и поняла ещё одно: отныне и навсегда только он один будет занимать её ум и душу, её сердце и всю её сущность.


ГЛАВА ВТОРАЯ | Проклятие визиря. Мария Кантемир | ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ