home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ


Словно бы испугался Пётр такой нежной и страстной любви, что зазвучала в признании Марии.

Скольких женщин он имел, скольких обнимал со страстью и нежностью, давно притерпелся к тому, что уют и тепло дома создала ему Екатерина, что его любимые дочки ласковы, веселы и беззаботны.

А тут наваливалось такое чувство, и он смутно осознавал, что не хватит у него таких же ответных сил, что давно погибло в нём трепетное отношение к женщине, девушке, и понимал, что не может ответить на такую любовь тем же чувством.

Он боялся этой мысли, боялся, что, погрузившись в глубины этого чувства, утратит всё, что у него есть, — свои дела, свою семью, всё на свете, чем жил и чем дорожил.

И тем не менее он призвал в Петербург князя Кантемира, подарил ему громадный дом со всей обстановкой, не дом — целый дворец, заботился о его возвышении и страшился встретиться с Марией. И потому первое, что сделал Пётр, — ввёл князя в свой Сенат.

Сенат был первой частью тех преобразований, которые начинал Пётр в своём государстве, понимая, как отстала Россия от передовых европейских государств по части управления.

Ломать всю систему управления Пётр ещё не решался.

Издревле велось на Руси так, что при особах государей образовывались особые палаты для обсуждения всех важнейших вопросов управления страной — большая, малая, золотая, ответная и передняя.

Патриарх и митрополиты играли главенствующую роль при царе, затем следовали родственники его, а уж потом самые родовитые бояре.

Дела велись словесно — ни журналов, ни протоколов не велось и не составлялось. Все постановления палат, как от имени государя, так и от имени бояр, отправлялись к исполнению дьяками лишь за их подписями.

Ещё в первую свою заграничную поездку, в 1697 году, Пётр учредил временное верховное правительство, созданное из самых родовитых бояр.

Это верховное правительство всегда проживало в Москве, и подчинялись ему несколько приказов для военных и других разных дел.

По окраинам, в глубинках, как сказали бы теперь, правили воеводы, имевшие власть неограниченную — и судебную, и полицейскую.

Но, вернувшись, нашёл молодой царь, что доходы в казну собираются худо, что бояре не столько заботятся о казне царёвой, сколько думают о своих доходах, обнаружил, что злоупотребления велики, и потому начал с преобразования всей системы сбора налогов.

Прежде всего учредил он особое присутственное место, которое одно только и должно было заниматься сбором средств и их распределением, и для того подчинил это место уже не боярам по степени их родовитости, а президентам и бургомистрам из купеческих людей.

Все сборы доходов он отобрал из ведения воевод, а в областях были учреждены бургомистры и президенты, следившие за поступлением доходов.

Постепенно исчезли и сами воеводы — стали назначаться губернаторы, так как царь разделил всю Россию на восемь губерний, в коих создано было по нескольку уездов и провинций.

Казначейские сборы резко увеличились. Пётр понял, как обкрадывали его воеводы и бояре, и потому прежние палаты ликвидировал совершенно, поручая все важнейшие дела особым своим доверенным лицам.

Он назвал их министрами и даже придумал название для их собраний — Ближняя канцелярия.

Чаще всего собирались министры в присутствии самого царя, эти «консилии» стали носить регулярный и своевременный характер.

Но царь часто отлучался, и тогда повелел он съезжаться министрам во все недели «в три дни, в понедельник, в среду, в пяток».

Отправляясь в Турецкий поход в 1711 году, Пётр создал Сенат, которому и поручил справлять все дела в его отсутствие, действуя от его имени.

Впрочем, никаких инструкций, никакого наказа Сенату не было дано, только восемь сенаторов принесли присягу на верность государю и самые разнообразные дела вершили, как могли. Даже присмотр за домами отправившихся в поход был поручен Сенату.

А поскольку никто из сенаторов не знал ни своих прав, ни своих обязанностей, то Пётр частенько приказывал им «воздерживаться от старых глупостей, не говорить в заседаниях лишних слов, кроме дела, не перебивать речей».

Да и много было ещё выговоров от царя за недельное исполнение дел.

А следить за сбором средств Пётр поручил обер-фискалу и фискалам, учреждённым также и по городам и губерниям. Немного позже он переименовал их в обер-прокуроров и прокуроров, следящих за всеми хищениями и беспорядками в казённых делах.

Но учреждения учреждениями, а воровство и казнокрадство всё равно процветали — казна недосчитывалась таких сумм, которые можно было бы потратить на войну, длительную, опасную и даже губительную для России.

И потому царь придумал другой выход: все дела производить не одному лицу, а всем определённым к тому делу.

Дьякам запрещалось высылать во все присутственные места указы и приказы, если протокол не подписан всеми членами Сената.

Даже смертную казнь ввёл Пётр для таких секретарей, чтобы его мера исполнялась неукоснительно.

Коллегии Пётр создавал против невежества, злонамерения, разномыслия. Считал, что лишь общее суждение исправит невежество и незнание заседающих.

И где только мог, старался добыть сведения во всех странах, имеющих такие органы управления, советовался с приближёнными, обсуждал все подробности.

Уже в пятнадцатом году потребовал он от своего посла при датском дворе прислать ему печатные или писаные уставы всех коллегий, должности и чины для всех их членов — всё, что к тому надлежит, «ибо, — писал он, — что и шведы от них взяли».

Специально для этого Пётр послал в Данию Ягужинского, чтобы прислал уложение гражданское и воинское, «сколько коллегий, что каждой должность, сколько персон в коллегии каждой, какое жалованье кому, какие ранги между себя и прочее от большого до малого».

И приказал Ягужинскому пригласить в русские коллегии по достойному члену нестарых лет, чтобы «российскому языку могли научиться, а без того по одним книгам нельзя будет делать, ибо всех аргументаций никогда не пишут».

С кем мог, советовался по этим делам Пётр, и чаще всего приходилось ему беседовать с князем Кантемиром: умён и начитан был князь, знал европейские методы управления, хоть и просидел большую часть своей жизни в Турции, — недаром же был избран почётным членом Академии наук Берлина.

Советы Кантемира всегда отличались новизной угла зрения, рассматривались всесторонне.

И потому даже Сенат Пётр преобразовал: в нём было теперь положено заседать президентам коллегий, отвечающих за различные отрасли государственного управления, чтобы это учреждение стало как бы связующим звеном между всеми коллегиями.

А их было создано много: иностранных дел, воинская, адмиралтейская, камер-коллегия, ведающая всеми сборами и расходами государства, ревизион-коллегия, юстиц-коллегия, коммерц-коллегия, берг- и мануфактур-коллегия, ведающая всеми заводами, фабриками и промыслами.

Поначалу Сенат заседал нерегулярно, потому как царь, оставивший за собой первое место в нём, чаще всего бывал в отлучках, но потом сенаторам были прописаны инструкции, которые не давали замедляться ритму жизни этого учреждения.

И законы, и судебные дела, и исполнение законов — всё было возложено на Сенат.

Поначалу Кантемиру пришлось долго разбираться в этом смешении всех функций Сената.

Однако он скоро вошёл в курс дела, и одна только затаённая мысль преследовала его: когда же русский царь предпримет новый поход на османов, чтобы вернуть ему отчий престол, освободить его родину от власти турок?

Едва заслышал он, что австрийский родственник Петра собирает войска, чтобы оттягать некоторые области Балкан у турок, как с надеждой стал ждать от царя ответных действий.

И вроде бы Пётр поставил этот вопрос на обсуждение Сената: пойти ли войной на турок в помощь родственнику — Карлу VI, австрийскому императору.

Но коллегиальное мнение восторжествовало.

   — Негоже, — сказали сенаторы, — распадаться на три фронта: завязли в Прибалтике, шведы ещё жмут с севера, а уж идти заново в Прутский поход теперь и вовсе нельзя — поодиночке справиться с врагом легче, и разобьют опять русских, как в несчастном Прутском походе, когда сам царь едва избежал плена.

Кантемир не горячился, он лишь с цифрами и фактами в руках доказывал, что вместе с Австрией можно побить османов.

Но тут прибыло неожиданное послание от австрийского императора: он деликатно, но гордо отказывался от помощи своего дальнего русского родственника, писал, что и войск, и средств у него хватит для войны за Балканы, которую он ведёт.

И Пётр сник — не хотел Карл VI усиления России, несмотря на то что теперь русский царь был его родичем: царевич Алексей был женат на сестре супруги австрийского императора.

Тогда-то и попросил в личном разговоре Кантемир отпустить его в Вену, чтобы самому принять участие в этом походе, оставив на попечение царя всю свою семью, тем более что не держала его семья — дети уже повырастали, а Мария сохраняла дом в порядке и строгой дисциплине.

Пётр с сожалением смотрел на князя: как не понимает он, что будет лишним человеком в Австрии, что не удастся ему собрать под своё верховодство ни одного войска, не даст ему воли австрийский император, — будет воевать Кантемир за интересы Австрии, а как дойдёт до дела, то кто знает, как далеко зайдёт Австрия в войне с турками и будет ли Молдавия опять в зоне действий войск.

   — Нет, князь, губительно это для тебя, — серьёзно сказал ему Пётр, — да и не отпущу я тебя на твою погибель.

И придумал средство, как спасти Кантемира от извечной его тоски по отчему престолу: решил женить его...

А ещё через некоторое время всем мечтам Кантемира был нанесён самый сильный удар: в Сербии, в местечке Пожаревац, был подписан мирный договор Австрии и Венеции с Османской империей — османы лишились Северной Сербии с Белградом, Баната, Северной Боснии и ещё кое-каких европейских владений.

Венеция, участвовавшая в этой войне вместе с Австрией, признала переход к Константинополю морей и части островов архипелага.

Словом, выиграла одна Австрия. И потому Пётр сказал Кантемиру:

— Как в воду я глядел. Австрийцы только о себе и думают...

Он всё ещё был обижен на Карла VI, не принявшего помощи русского царя, своего теперь уже родственника.

Впрочем, были у Петра и маленькие радости: согласились шведы на размен пленных.

Много оставалось в России шведов, и всех их приспосабливал царь к государственным нуждам: приставлял для написания бумаг на немецком языке, использовал в качестве переводчиков, а то и советников по военным делам.

И жалко ему было расставаться с опытными воинами и генералами шведской армии, попавшими в русский полон ещё под Полтавой, но русские, томившиеся в шведском плену со времён несчастной Нарвы, тоже требовали внимания.

Так и согласился царь на размен пленных, хоть, надо сказать, немногие шведские генералы согласились покинуть Россию: нашли здесь и приют, и дело, обзавелись жёнами и детьми в родовитых русских семействах и уже не хотели возвращаться под крыло своего своенравного, взбалмошного короля, всё ещё жаждавшего взять реванш над русскими.

А шведы с радостью отпускали русских: мало толку было от них, никаких дел они не могли делать во славу шведского королевства, да и не стремились к таким делам, гнушались: всё-таки мы русские, и негоже изменять царю и отечеству...

Первый корабль с освобождёнными пленными подходил к пристани Санкт-Петербурга, и Пётр сам встречал своих старых товарищей, так жестоко пострадавших под Нарвой.

Самым первым сошёл на берег генерал князь Трубецкой, лучше всех живший в шведском плену.

От родовитой шведки имел он сына, но в Стокгольм приехала и его законная жена, Ирина Григорьевна, родом из Нарышкиных, родственников царя, прижила там трёх дочерей и теперь спускалась по трапу, растерянно озираясь вокруг.

Толпа народа возле пристани разливалась бурной рекой, но впереди всех маячила высокая фигура царя, бывшего, как всегда, в простом мундире Преображенского полка.

Ирина Григорьевна упала в объятия Петра, он шумно и подчёркнуто расцеловал свою троюродную тётку, а затем принял в объятия и её мужа, Ивана Юрьевича Трубецкого, младшего брата царского фельдмаршала, Никиты Юрьевича Трубецкого.

Ни словом не попрекнул царь Трубецкого за то, что протянул он когда-то шпагу эфесом вперёд шведскому королю Карлу, сдался сам в плен да и солдат своих сдал.

   — Кто старое помянет, — шепнул Пётр ему на ухо, — тому глаз вон.

Трубецкой не оплошал.

   — А кто старое забудет, — ответил он, — тому оба.

И понял Пётр, что мучается раскаянием князь, что слова укора и упрёка здесь не нужны, и даже, расчувствовавшись, пожаловал ему очередной чин.

Дочка князя Трубецкого, Анастасия, и стала невестой Дмитрия Кантемира — сам царь высватал её за князя, сам и венец держал над её головой в церкви, когда состоялось венчание, скорое и скромное.

Изумлённо глядела на всю процедуру венчания Мария: отец в роскошном европейском камзоле и пышном белоснежном жабо, с белым цветком на отвороте камзола, чисто выбритый и ухоженный, словно бы помолодел на двадцать лет.

И кстати, потому что невеста его была на двадцать девять лет моложе.

Впрочем, эта разница вовсе не бросалась в глаза: свежая юная шестнадцатилетняя девушка едва ли сознавала, что делается вокруг, едва ли понимала, что её, ещё неопытную, такую молоденькую, отдают замуж хоть и за князя, да вдовца, чуть не на тридцать лет старше её, да ещё с кучей детей: пятеро деток Кантемира тоже стояли возле аналоя и во все глаза разглядывали свою мачеху — так они окрестили её в первую же минуту и больше уже никак не называли.

Свадебный пир был более чем скромным, хоть и съехалось на него всё знатное население столицы: князья Трубецкие с многочисленной роднёй, оставшиеся ещё Нарышкины, дальние и ближние родственники царя, приближённые Петра и Екатерины.

Царица глядела на двух девушек семейства Кантемира — на его жену, золотоволосую, раскованную и естественную в жестах и движениях, сверкавшую синими глазами, такую красивую в наряде невесты, и на его дочь, темноволосую, зеленоглазую, тоже красавицу, но как будто полную противоположность мачехе, — и думала, что не будет белокурой красавице счастья в этой семье: сама ещё девчонка, а уж пятеро детей на шее, да ещё и старшая дочь на три года старше мачехи.

И тихонько усмехалась: рога ветвистые отрастут у князя очень скоро.

Однако тайные мысли Екатерины не оправдались: Анастасия решила, что раз уж такова воля судьбы и царя, то она станет достойной женой молдавского господаря, тем более что могла быть и корона в будущем, хоть и смутное представление имела она о молдавской земле.

И вот тут-то и начались нелады.

В первые же дни Анастасия настояла, чтобы всё хозяйство муж отдал теперь в её руки, потребовала ключи от всех погребов, шкафов, укладок, чтобы за указаниями по дому домоправители, камерарии обращались к ней, жене властителя молдавского.

Мария так резко и грубо воспротивилась этому, что даже отцу не удалось уговорить дочку покориться его новой жене, — слишком Хорошо помнила Мария свою мать, Кассандру, происходившую из рода византийских императоров, чтобы покориться красавице из низкого рода.

Получив отпор, Анастасия затаила злобу и ночью, в постели, выговаривала своему старому мужу, что жизнь её в этом доме — сущее мучение.

За столом, когда собирались к обеду, все, за исключением самого князя, говорили только по-гречески, и Анастасия лишь растерянно переводила свои прекрасные синие глаза с одного пасынка на другого или злобно взглядывала на Марию, понимая, что это она настраивает братьев на враждебное отношение к ней, русской, знающей пять иностранных языков, но, к сожалению, не владеющей греческим.

Она попыталась было освоить этот язык, но теперь он уже давался ей с трудом, и всё своё время Анастасия проводила за прекрасными клавикордами, наполняя дом музыкой европейской и русскими мелодиями, напевала романсы, песни, находя в них отраду от мелочных склок в её домашней жизни...

Теперь Мария не могла даже подойти к клавикордам — с самого утра садилась мачеха к инструменту и пела о своей горькой доле.

Словно сговорились все в доме: камерарий, заходя в спальню князя, чтобы испросить какого-либо позволения, говорил только либо по-молдавски, либо по-гречески, и никак не могла включиться в их разговор Анастасия, не понимала, сердилась и заставляла князя изъясняться по-русски.

Впрочем, всё в доме хорошо знали русский язык, но уж больно не по сердцу всем пришлась жена князя.

Видели, как ухаживает за нею князь, тратит огромные деньги на драгоценности и наряды, обставил весь дом по её европейскому вкусу: дорогие картины, гобелены, мягкие кресла, диваны — всё, как хотела она.

Он был по уши влюблён в свою молоденькую жену, хотел, чтобы и дети её любили, но Мария прониклась к Анастасии враждебностью, которая не отпускала её всю жизнь, а влияние Марии было в доме более сильным, чем даже воля и гнев отца.

Но внешне всё было как будто нормально: Мария приветливо улыбалась за завтраком мачехе, дети отвешивали ей низкие поклоны, и Анастасия не могла пожаловаться на грубость или бессердечность. Но она чувствовала глухую стену, на которую натыкалась её воля, и скоро смирилась с тем, что в доме всем командует Мария, хотя и вежливо справляется о распоряжениях у мачехи.

А Пётр зачастил в дом князя, расхваливал гобелены, слушал пение Анастасии, играл в шахматы с Марией.

Он видел, какими завистливыми глазами глядела Мария на поющую мачеху, спрашивал, отчего не поёт и она, Мария. А у той навёртывалась на глаза пелена слёз, и царь понимал, каково живётся девушке с мачехой, хоть и не обмолвилась она ни словом или жалобой.

— А пусть обе поют, — рассудил он, и вскоре в дом Кантемиров прибыл странный огромный неподъёмный ящик.

Когда разбили доски, упаковывавшие ящик, показался лакированный бок великолепного клавесина, едва только появившегося в Европе.

   — Это тебе, Мария, — объяснил Пётр, указывая на сверкающий жёлтым лаком инструмент с золотыми подсвечниками по сторонам, ажурными и изящными.

Мария изумлённо глядела на Петра: как узнал он, что она тоже мечтает об инструменте, что она тоже хочет иногда играть и петь?..

   — Двоим не поместиться за одним инструментом, — опять легко хохотнул он, — а ты прекрасно поёшь, играешь — вот тебе и игрушка...

И опять словно дымкой подёрнулись зелёные глаза Марии: редко кто-либо проявлял к ней такую заботу и внимание, редко кто догадывался о её сокровенных мечтах.

Она села к клавесину, и странные греческие мелодии зазвучали в ушах Петра, звонкий голос Марии уносил его к каким-то неведомым берегам, чудилось бескрайнее море, белые барашки на волнах, белокрылые паруса над кораблями и летящие в стороны от носа два прозрачных водных крыла.

Странно, как будила в нём воображение эта девушка, как затрагивала самые затаённые струны души. Он и не подозревал, что есть в нём ещё запас нежности и красоты.

Обратил внимание Пётр и на то, что Анастасия унизывала себя дорогущими перстнями, жемчужными ожерельями и браслетами, каждый раз показываясь перед царём в новом наряде.

А Мария укладывала пышные волосы, лишь распустив длинные тёмные локоны, надевала одно и то же платье из лёгкого муслина и ничем не украшала свои маленькие ушки, свои тонкие, длинные, изящные пальцы.

И Петру хотелось украсить её, видеть в красивых нарядах и дорогих браслетах, и он молча совал ей в руки то изумрудное ожерелье, то камень зелёного цвета в ажурной золотой оправе, то подвески, цену которым он и сам не знал...

Мария смущалась, отнекивалась, но царь строго взглядывал на неё и говорил:

   — Небось у мачехи получше есть...

И снова вздрагивала Мария от щемящего ощущения жалости к самой себе.

А он только гладил её по тёмным пышным волосам и вздыхал.

Но подарки и внимание царя к Марии не остались незамеченными в петербургских гостиных.

Все наперебой судачили о новой фаворитке, и ещё не было ни постели, ни любовных игр, ещё лишь отеческая забота царя вызывала в Марии такое ответное тёплое чувство, что она понимала — это настоящая любовь, единственная, может быть, в её жизни, а уж все судили и рядили, что прекрасная княжна Мария, наследница византийских императоров, соблазнила русского царя одной только своей скромностью...

И конечно же, донеслось это и до ушей Екатерины.

Она всегда легко относилась к бесчисленным связям мужа, понимала его ненасытную страсть, но тут словно бы сердце подсказывало ей — эта связь необычная, девушка слишком уж красива, недоступна и оттого всё больше мила.

Екатерина не стала упрекать Петра, только однажды, вроде бы случайно, будто пришлось к слову, весело сказала:

   — Седина в бороду, бес в ребро...

Пётр вспыхнул, но ничего не сказал, лишь молча поглядел на стародавнюю свою подругу.

А Екатерина тут же перевела разговор на то, что дочки уже подросли, пора их выдавать замуж и хорошо бы завязать через них самые тесные связи с европейскими дворами. А уж какой бы желанной была свадьба Елизаветы с французским наследником: была бы королевой Елизавета — сразу бы Россия вровень с Францией встала.

И Пётр опомнился: взрослые дочери, стареющая жена, а он думает о молоденькой красавице, разбередившей его сердце. Мало ли было в его жизни женщин... И тут же вздохнул: такой не бывало...

   — Собирайся, — коротко приказал он Екатерине, — поедем по Европе, съездим и в Париж — не бывал я там давно, да и дела наши неотложные.

Екатерина вздохнула с облегчением: уедет и забудет эту молдавскую красавицу, а уж в Европе много таких кралей...

И Пётр укатил в странствие по Европе, ничего не сказав Марии...

Но всем честолюбивым надеждам русского царя не суждено было сбыться — в Версале только презрительно посмеялись над прозрачными намёками Петра: дескать, хороша девица и по-французски болтает, как на своём родном языке, а уж менуэт танцует — одно загляденье, и хоть немного ей лет, но образованна и умна.

Что было Парижу до красоты Елизаветы, коли была она сначала незаконнорождённой, да и мать у неё самого подлого происхождения.

Однако вежливо и дипломатично сообщили, что уже давно обещана рука короля Франции, будущего Людовика XV, английской принцессе, а государям не полагается изменять своим словам.

Пётр только дёрнул шеей в ярости, чуть не забился в припадке, но Екатерина, как всегда, успокоила его ласковыми и тёплыми словами, уложила на свою высокую пышную грудь, и царь проспал два с половиной часа, словно упавший в воду и утонувший пловец.

Она сидела не шелохнувшись, едва упираясь спиной в подушку дивана, боялась даже руку переместить с места на место, чтобы не потревожить такой необходимый ему сейчас сон...

Он проснулся через два часа, и лицо его было ясным и весёлым.

   — Да пошли они, — грубо выругался он.

Удалось договориться лишь с незначительным голштинским принцем: был он беден, как церковная мышь, но мечтал о пышных русских хлебах и потому согласен был на всё, только бы вкусить от роскоши русского двора.

И грезил втайне, что всё ещё может измениться, а старшая дочь царя может стать и царицей — вот тогда уж он и развернётся...

Во всяком случае, устраивая союзы, склоняя мелких князьков крохотных германских земель к единению, выговаривая себе перемирие и соглашение с прусским королём, Пётр почти нисколько не подвинулся в своих намерениях — всё ещё шла война со Швецией, всё ещё стягивал вернувшийся из Турции Карл XII войска к северным границам России, мутил воду в Европе.

Но посреди всех дел, всех разговоров и свиданий с королями и принцами, князьками и владетелями приходила ему вдруг на ум Мария — так и сверкали перед ним её изумрудные глаза, так трогательно и решительно заносились над очередной шахматной фигурой её тонкие и изящные пальчики.

И тогда он взглядывал на Екатерину.

В России никогда не считалась некрасивой дородность женщин, наоборот: чем полнее была женщина, тем считалась лучше и красивее.

Но Екатерина после своих одиннадцати родов слишком уж расплылась, ни один корсаж не выдерживал её пышной груди, а кринолины уже не скрывали её тяжело раздавшихся бёдер.

Да и постарела она: морщинки легли вокруг небольших карих глаз, слегка опустились углы губ, и уже не было в них прежнего сладострастного призыва.

Но он всё ещё любил свою Катеринушку, друга сердечного, и потому перемены в её внешности проходили мимо его сознания.

И только представляя себе Марию, её высокую, тонкую, как тростинка, фигурку, её нежную шею, к которой так и хотелось припасть поцелуем, её розовые мягкие губы, он понимал, как стареет Екатерина.

«Да ведь и я не молодею», — обрывал он себя даже мысленно, тут же стирал в памяти образ молоденькой молдавской княжны и погружался всецело в свои дела и заботы...

А Мария терзалась день и ночь. Умчался Пётр, умчался далеко и надолго, и ни весточки никакой, ни привета, ни хоть отзвука не было от него.

Он не выходил у неё из головы, она вспоминала и то, и это, перебирала в памяти то взгляд орлиный, то слова, сказанные вскользь, находила в них новый смысл — и тосковала.

Как хотелось ей увидеть его хоть на минуту, подсмотреть в дверную щёлку, услышать его короткий басовитый смешок!

Наступало нежаркое северное лето, и Мария уже распорядилась, чтобы вся семья собиралась в подмосковное сельцо Чёрная Грязь, которое подарил князю Кантемиру царь ещё во времена жительства в Москве.

Сам князь оставался в Санкт-Петербурге, трижды в неделю присутствовал он в Сенате, и дела требовали его житья здесь, в столице.

А мальчишки мечтали вволю побегать по зелёным полям и лесам Подмосковья, поплавать в небыстрой чёрной воде протекавшей возле усадьбы речки, пошалить на свежем воздухе, в тени вековых деревьев и смолистых сосен.

Анастасия не вмешивалась больше в дела управления домом — она уже поняла, что падчерица с её властным и крутым нравом, тихая на вид, но внутри словно бы сделанная из железа, не даст ей спокойно владеть и князем, и домом.

И она покорно согласилась с Марией, когда та разъяснила ей все преимущества летней жизни в Подмосковье: и дешевле, и дети отдохнут от туманов и вечной влаги, да и самой Анастасии пойдёт впрок эта летняя кочёвка.

Скоро стали собираться на княжий двор кареты, телеги и двуколки, раскладывалось всё, что нужно было для отдыха в деревне.

А брали с собой всё, вплоть до посуды и большого запаса свечей, тёплых одеял и даже книжек для чтения.

В один из особенно тягостных дней, когда на голову сыпался не то дождь, не то сырой капельный туман, подъехала к высокому княжескому крыльцу карета, в которой должны были поместиться сама Мария с Анастасией и две их горничные, а потом подкатила повозка, крытая новой блестящей рогожей, в которую впихнули всех мальчиков с учителями Анастасием Кондоиди и русским Иваном Ильинским: даже летом не оставляли они занятий — Мария неукоснительно за этим следила.

Князь расцеловался с супругой, тихонько сказал Марии:

   — Будь с ней поласковей, она очень добрая и хорошая...

Мария кивнула головой и подала знак к отъезду.

Заскрипели высокие дубовые ворота, коляски и кареты дёрнулись и скоро скрылись из глаз Кантемира в тумане...

Мария заблаговременно позаботилась обо всём — о местах стоянок на ночь, о провизии, подумала и о своём любимом кофе.

Сидя напротив Анастасии, она вдруг увидела на её белоснежном прямом носике коричневое пятно.

   — Где-то измазалась, — недовольно сказала она на правах старшей и потянулась, чтобы стереть, держа в руке чистый платок.

Анастасия дёрнулась, отворачиваясь, и также недовольно пробормотала:

   — Я уж стирала, никак не отходит...

Обе горничные, ещё далеко не старые, но уже пожившие женщины, дружно рассмеялись.

Анастасия и Мария резко обернулись к ним, не понимая, что на них нашло, почему они так смеются.

   — Боярышня, — заговорила одна из них, гречанка, которую Мария вывезла ещё из Стамбула, — не понимаешь, что ли...

Она говорила на греческом, и Мария недоумённо глядела на неё.

   — Чего я не понимаю? — поджала она губы.

«Когда сидишь в таком тесном пространстве, как полутёмное нутро кареты, невольно становишься ближе к слугам», — подумала она и только хотела было отчитать служанку, как та шепнула ей на ухо:

   — Не видишь, что ли, боярышня, госпожа княжна, тяжела твоя мачеха.

До Марии не сразу дошёл смысл слов служанки. Что значит «тяжела», как это перевести на русский? И лишь тогда, когда до неё дошёл смысл этих слов, она по-настоящему испугалась: взяла на себя такую ношу, мало что братьев везёт с собой, так ещё и беременную мачеху...

Она поглядела на Анастасию — коричневое пятнышко резко выделялось на её белом носу.

   — А ты и не знаешь, мачеха? — в упор спросила она.

Анастасия покосилась на Марию: что она должна знать?

И вдруг Мария представила себе будущего ребёнка отца — брата или сестру, неважно, крохотный комочек, весь в кружевах и лентах, — и у неё радостно задрожали руки: значит, не действует наговор Балтаджи Мехмед-паши, великого визиря, проклявшего всю семью Кантемиров, предсказавшего, что исчезнет этот род с лица земли.

Она и сама не знала, как глубоко и больно вошло в неё это проклятие и сидело в сердце, как заноза, которую нельзя вытащить, напоминающая о себе лишь иногда тупой неутихающей болью.

Мария неожиданно приподнялась со своего места, ткнулась лицом в испятнанный нос мачехи и принялась целовать её в губы и щёки.

   — Да что с тобой? — вскричала Анастасия. — То мрачна, как ночь, то вдруг всю обслюнила...

   — У отца будет ребёнок, — тихонько сказала ей Мария.

   — Ну что ж, будет так будет, — равнодушно ответила Анастасия, — мне-то что.

   — Так ведь у тебя, у тебя, — твердила Мария, всё ещё тыкаясь лицом в лицо мачехи, едва не падая при каждом толчке кареты.

И Анастасия обмякла. Она глянула в сияющие глаза Марии, неожиданно всхлипнула и громко сказала:

   — Я уж подозревала, да не знала, правда ли...

Мария пересела к Анастасии, согнав с места горничную, обняла её за полное белое плечо, такое тёплое под лёгким платьем и душегреей, и горячо заговорила:

   — Прости меня, я только теперь понимаю, что ты жена моего отца, что вся семья наша в прошлом, а теперь надо жить для новой жизни...

Анастасия почти ничего не постигла из того, что шептала Мария — та по-прежнему говорила на греческом, — и лишь косилась на неё напряжённым синим глазом.

   — Прости, — ясно и раздельно повторила Мария на чистейшем русском, — прости меня, прости братьев, что доставляли тебе столько тяжёлых минут. Отныне мы все будем беречь и охранять тебя...

И невольно закапали слёзы из глаз Анастасии, она прижала Марию к сердцу, и обе зарыдали.

И словно бы уходило из них всё то тёмное и нелепое, что копилось со дня свадьбы, словно бы растворялось в этих слезах, и нарождалось новое чувство — чувство сострадания, жалости и любви.

Далеко им было ещё до полного примирения, и много было ещё говорено, и много высказано обидного и трудного, но первые эти слёзы уже проложили тропинку к пониманию.

Мария будто превратилась в старшую сестру, подругу Анастасии, оберегала её от толчков и уханий кареты по дорожным ухабам, старалась на ночёвках выделить ей лучшее, самое мягкое место, утихомиривала расходившихся братьев — словом, Мария приняла Анастасию в свою семью.

Путешествие от Петербурга до московского дома Кантемиров, а потом до их подмосковной деревни Чёрная Грязь заняло полных две недели.

И всё это время Мария с особенным вниманием и заботой следила за Анастасией: первая кружка горячего молока и первая плацинда[27] с творогом по утрам предназначались мачехе, в обед подавались только её любимые блюда, а уж вечером заставляла Мария Анастасию выпивать чашку крепкого горячего бульона — она всё ещё помнила, как тяжело рожала её мать сыновей, как она ухаживала за ней, и все её навыки теперь пригодились.

И не отпускала теперь Мария мачеху одну никуда, всюду сопровождала её — в прогулке ли по лугам или в тенистом саду на скамейке, — рассказывала ей истории из их турецкого житья-бытья, мучила вопросами о здоровье.

— Да здорова я, не видишь, что ли, — сердилась мачеха, но покорно слушалась советов Марии: всё-таки та была старше её на три года и многое знала о родах, потому что видела, как рожала её мать.

Анастасию берегли от этих знаний.

Едва они приехали и мальчишки пустились бегать взапуски по рощам, лесам и лугам подмосковной деревни, как Мария села писать письмо отцу — она просила прислать лучших докторов и повитуху, опытную в этих делах.

Вместо докторов и повитухи приехал сам князь — бросил все дела, благо царь всё ещё не возвратился из-за границы, и сенаторы разленились, не приходили в присутственное место по неделе, а то и по две.

Мальчишки с восторгом встретили отца, легко выпрыгнувшего из дорожной коляски, повисли на шее. Он расцеловал детей, обнял Марию и только потом подошёл к Анастасии, вышедшей на низенькое крылечко деревянного дома, и стыдливо прошептал:

— Это правда?

Она также смущённо кивнула головой, и лишь тогда он обнял её за плечи и повёл в дом.

Так же, как и Марию, его угнетала мысль о проклятии визиря: неужели исчезнет его господарский род, неужели никому из его потомков не достанется жить в грядущих веках?

И теперь луч надежды и радости сверкнул и для князя, и для Марии — всё это враки, проклятие визиря не коснётся их, и подтверждением тому был уже округлившийся живот Анастасии.

К самому рождению ребёнка подъехали и доктора: Пётр своим указом из-за границы велел приставить к жене князя самых лучших.

У Кантемиров был и свой — Поликала, грек, владеющий всеми секретами современной медицины, которого они вывезли из Стамбула.

Но Пётр прислал своего личного врача, Блументроста, всю жизнь его пользовавшего, а уж повитуху отыскала мать Анастасии, княгиня Ирина Григорьевна.

Словом, столько суеты, столько глаз было вокруг, что Анастасия казалась недовольной — обыкновенное дело, жена родит ребёнка, только и всего, а тут такое столпотворение...

Анастасия носила ребёнка на удивление легко и бодро — ни тебе капризов в отношении еды, ни тебе странностей в поведении. Лишь белокожее лицо подурнело — всё покрылось коричневыми большими и малыми пятнами, и это беспокоило Анастасию сильнее всего.

— Сойдут эти пятна, доктор? — постоянно обращалась она то к одному, то к другому врачу, а то и к повитухе, отыскивала какие-то мази, хоть доктора и запрещали ей покрывать чем-либо лицо, и украдкой старалась протирать пятна то квашеным молоком, то кобыльей мочой.

Но пятна оставались пятнами, даже росли, и к самому рождению ребёнка Анастасию было не узнать: грузный выпуклый живот, походка вперевалку, закапанное коричневыми пятнами лицо, и только волосы, блестящие, белокурые, слегка рыжеватые, всё ещё отливали свежестью и красотой.

«Боже мой, — думала иногда про себя Мария, — неужели и я когда-нибудь, когда выйду замуж, буду такой же страшной, безобразной, неужели и я стану такой вот раскорякой?»

И давала себе слово, что никогда ни за кого не выйдет замуж, если только её рыцарь не позовёт её за собой...

Ещё в обед Анастасия весело давилась огромным куском мяса, ещё вечером глотала горячий крепкий бульон, а к ночи переполошился весь дом — Анастасия закричала в голос, страшно, грубо, по-звериному.

Трясущимися руками накинул князь на плечи бархатный архалук, слетел по деревянной лестничке вниз и бросился будить докторов — у него не хватило сил, чтобы приказать слугам разбудить их...

Доктора поднялись в комнату Анастасии, едва князь влетел в палаты, отведённые им, — они уже давно ожидали развязки и потому даже спали вполглаза.

Прибежала и повитуха и тут же принялась хлопотать, не обращая внимания на стоны и крики роженицы, — появилась и горячая вода, давно каждый вечер заготовлявшаяся, и простыни, и полотенца, и всё, что было нужно для приёма младенца.

Мария тоже не спала: едва заслышав крики Анастасии, она стремглав взлетела по лесенке в её комнату.

Но доктора и повитуха грозно прикрикнули на князя и Марию, выгнали их из родильной комнаты, и, словно бы в чём-то виноватые, отец и дочь спустились вниз, спросили себе чаю и сидели над остывшими чашками молча, всё время прислушиваясь к тому, что творилось наверху.

Они сидели бездумно, даже не перебрасываясь словами, будто были одно целое, одинаково мыслили и одинаково чувствовали, и лишь каждый последующий крик вызывал на их лицах болезненные гримасы, и тогда они взглядывали друг на друга и прятали глаза, словно скрывая друг от друга страх, боль и смятение.

Так прошла почти вся ночь — крики и стоны, звериный вой наверху, ласковые голоса докторов и повитухи, суета слуг, носившихся по узенькой лесенке вниз и вверх то с тазом горячей воды, то с мешком окровавленных простыней...

Только к самому утру затихла Анастасия, и послышался новый звук, даже не звук — странный писк, не похожий ни на что.

И тогда сразу подскочили отец и дочь — этот писк означал, что ребёнок родился, что он жив и что это — начало новой жизни всей семьи.

Они обнялись, движимые одним и тем же чувством: ещё один член семьи появился, ещё один Кантемир живёт в миру.

— Поглядите на дочку, — весело пригласил их Поликала с самого верха лестницы.

И оба кинулись наверх. Кантемир прыгал через две ступеньки, а Мария шла за ним.

Крохотный свёрток был уже запакован, виднелось лишь крохотное личико, красное и опухшее.

Анастасия увидела мужа и падчерицу и, капризно растягивая слова, потребовала:

   — Ну сколько можно просить, дайте хоть каши или что там у вас, смерть как хочется есть...

Она даже не смотрела на новорождённую дочку — ей достаточно было, что она отмучилась, что пятна на её лице теперь сойдут сами собой, а за дочерью присмотрят, на то она и княгиня...

Кантемир взял на руки крохотный свёрток, подержал и сказал негромко:

   — Смарагдой назовём...

   — Нет, Екатериной, — упрямо возразила роженица.

   — Ну, пусть будет Смарагда-Екатерина, везде ведь двойным именем называют, — поправила отца Мария.

   — Ладно, пусть так и будет, — согласился отец.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ | Проклятие визиря. Мария Кантемир | ГЛАВА ПЯТАЯ







Loading...