home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ШЕСТАЯ


   — Моргует[29] она ассамблеями твоими...

Екатерина сказала это словно бы вскользь, сквозь ласковую усмешку, обращённую к Петру, и глядя на маленькую Елизавету, давившуюся куском мяса.

Пётр как будто вспыхнул, но промолчал.

Речь шла об ассамблеях, учреждённых царём при дворе, посещение которых было обязательно для всех знатных молодых людей государства.

Вводя их, думал Пётр расшевелить молодёжь, заставить и двигаться, и говорить, и танцевать свободно, раскованно. Да и девочек надо было приучать к танцам на людях, свободному обращению с кавалерами.

Екатерина никогда не настаивала на своём мнении, если что-то ей не нравилось, лишь мимоходом бросала два-три слова и больше не возвращалась к обсуждению затронутой ею темы.

Ей вспомнилось, как добивалась она того, чтобы русский царь больше всех внимания уделял именно ей — целый гарем возил он с собой во все свои походы и каждый вечер брал новую женщину или девушку.

Ласковая и приветливая Екатерина дарила перстни, кольца, серьги, броши за одну только ночь с Петром всем девушкам, которые удостаивались чести быть взятыми на царское ложе.

И оказывалась единственной, кто был в этот вечер свободен, кому не надо было лечиться от постоянного насморка или спёртости в груди.

Так постепенно отвадила она других девиц, бывая всегда нужной и даже необходимой, когда загоралось у царя желание.

И теперь она была уже законной женой, но как мало этого было ей!

Услышав о новом увлечении Петра, она и тут не изменила себе.

Выждала время, поняла, что дело серьёзное, к тому идёт, что стареющий Пётр выберет себе эту фаворитку из главных, но никогда даже не упомянула о Марии, зная, что придёт час и два-три её слова окажут на Петра своё действие.

Случай теперь был удобный. Мария действительно несколько раз уже не приезжала в ассамблеи, отговариваясь то слабостью, то головной болью, то ещё какой-нибудь болячкой.

Пётр и не обратил бы на это внимания, да недремлющее око Толстого, которого Пётр заставил следить за всеми проявлениями дел и мыслей среди знати России, подвигнуло его подать царю список тех, кто не хочет бывать на ассамблеях.

Среди других знатных фамилий упоминалось и имя Марии Кантемир, княжеской дочери, пропустившей уже три ассамблеи.

Вот при этом упоминании имени Марии и сказала вовремя свои два-три слова Екатерина.

Сказала и как будто забыла, начала наставлять Лизоньку не давиться куском большим, а отрезать маленькими кусочками, как и полагается в приличном семействе.

Пётр смолчал тоже и только позже, когда они с Толстым вышли в его кабинет, мрачно приказал Петру Андреевичу:

— Расследуй и доложи...

И выразительно поглядел на начальника Тайной канцелярии — кому, как не ему, следует иметь понятие обо всём в России.

Толстой также понял, что теперь Марии не миновать беды: он хоть и знает Марию с детства и даже считается её крестным отцом, а разберётся досконально, проведёт розыск так, как будто и знать не знает Марию, знать не знает Кантемирово семейство...

Но прежде поехал он к самой Марии, чтобы допросить её не в застенках Тайной канцелярии, а запросто поговорить да и намекнуть на недовольство царя.

Мария с жаром обняла своего крестного, расцеловала в обе румяные пухлые щеки, накормила отменным обедом, а после напросилась на шахматную партию, благо отца с мачехой не было: уехали к родственникам в гости.

Они сели за небольшой столик, за шахматную доску, выполненную ещё царём и сделавшему такой необычный подарок девчонке Марии, рядом стояли напитки, лежали трубки с душистым табаком и неизменный кальян, к которому ещё в Турции привык прикладываться Пётр Андреевич.

Играли они молча, сосредоточенно, и Толстой всё искал повода, чтобы завести разговор об ассамблее.

   — Небось только об ассамблеях и думаешь, — неожиданно сказал он, когда Мария сделала не совсем удачный ход.

Она в недоумении подняла на него свои сверкающие зелёные глаза и с пониманием вгляделась в его маленькие, заплывшие жиром глазки.

   — Скучно там, — призналась она, — словно на манёврах, туда-сюда ходят шеренги. Мастер танцев мог бы придумать и что-то более весёлое.

   — Да ведь молодые люди там и могут познакомиться, увидеть друг друга, — возразил Пётр Андреевич. — И царь сам затеял это лишь для того, чтобы скрасить для молодёжи досужее время...

   — Танцы — да, танцевать я люблю, — рассмеялась Мария, — но вот бы игры ещё какие-нибудь, чтобы не только поглядели люди друг на дружку, но ещё и узнали бы, кто чем дышит.

Толстой недовольно поглядел на Марию — все её слова он будет обязан доложить Петру.

   — Нет, правда, — оживилась Мария так, что забыла про очередной ход слоном, — каждому дать по цветку, а кто-то пусть по залу ходит и другие цветки разносит. Помните, как было в Турции? — внезапно спросила она. — Каждый цветок своё значение имеет, и кто пошлёт другому какой цветок, тот и выскажет без слов своё отношение...

Толстой поскрёб в лысой голове: так-то оно так, да как скажешь царю о такой вот мысли?

Он снова углубился в игру, и больше между ними не было сказано ни слова об ассамблее...

Пётр Андреевич обстоятельно доложил царю обо всех мыслях Марии, но более всего Пётр заинтересовался цветами.

   — Как это — значения цветов? — переспросил он.

Хорошо, что в этот раз они беседовали без Екатерины — уж она не упустила бы случая сказать свои два-три насмешливых слова.

   — А так, — сообщил Толстой. — Она, когда была девчонкой, помогла мне по цветам определить, кто в посольской части предателем оказался.

И Толстому пришлось во всех подробностях рассказать царю о давней стамбульской истории, обо всех её перипетиях.

   — Выходит, дело-то серьёзное? — насмешливо спросил Пётр. — Я, признаться, ничего в этом не понимаю, а девицам вроде Марии такие тонкости с детства известны.

Он призадумался.

   — Может, и права она, — наконец произнёс Пётр, — надо будет потолковать с ней, может, ещё что придумает.

Пётр Андреевич был очень рад, что царь не вспыхнул от критики его ассамблей, что цветы увели его в сторону от гнева и наказания.

И тем же вечером, отложив все свои спешные дела, царь без всякого сопровождения отправился к Марии — его давно тянуло к ней, да всё как-то не находилось и повода, и времени, чтобы снова увидеть эту тоненькую стройную девчонку с такими длинными и изящными пальчиками...

Толстой был вместе с ним: его одного взял с собой в дом к Кантемирам царь и был рад этому сопровождающему — Кантемир с Толстым сразу же уселись за шахматы, а Пётр прошёл в комнату Марии и завёл неприятный для себя и для неё разговор.

   — Расскажи-ка мне, что ты о цветах знаешь, — сразу приступил он.

Мария удивлённо глядела на Петра. Что вдруг приспичило царю знать о цветах? Но потом, сопоставив разговор с Толстым за шахматами и теперешний вопрос царя, поняла, что избежала большой беды — её в застенок не взяли, не стали допытывать, почему не ходит на ассамблеи.

Она было испугалась, но умные, серьёзные большие глаза Петра сочувственно смотрели на неё, и Мария успокоилась.

   — Если вы дарите человеку астры — это значит, что душа ваша полна любви к нему и нежности, и это объяснение в любви изысканно и благопристойно, — начала она.

   — Терпеть не могу астры — осенние это цветы, — пробормотал Пётр, но больше уже не перебивал Марию, постигая сложности в науке распознавать оттенки цветочного букета.

   — Белые астры подарила бы вам я, — печально сказала Мария, — а вы и не ведаете, что это значит.

Пётр со смехом покачал головой.

   — А это значит, что я люблю вас больше, чем вы меня, — потупила глаза Мария, — это ведь и в самом деле так.

   — А вот если синий василёк? — шутливо спросил Пётр.

   — Не смею выразить свои чувства, — мгновенно откликнулась Мария.

   — Век живи, век учись, — пробормотал Пётр.

   — Ноготки подарите — жестокость вам будет, ревность, горе, а жёлтый лютик — неблагодарна ты и скрытна.

   — Скажи, пожалуй, а я и не знал, не было в нашей науке таких вот искушений.

   — На востоке женщина готовится к любви и браку с первого дня своей жизни, — грустно сказала Мария, — она знает, как содержать своё тело, когда надушиться розой, когда мятой. А я была на ассамблее, так чуть не задохнулась: рядом девицы вроде бы знатные, а пахнет от них, как в конюшне. И если случайно задерётся подол — там исподница такая засаленная, что любая коровница чище в коровник надевает...

Пётр слушал с любопытством и изумлением: когда, как успела она подметить все эти тонкости, если он сам ничего этого не замечал?

   — А ног, — расходилась Мария, — под длинными юбками не видно, вот и надевают растоптанные башмаки...

   — А ты? — внезапно спросил Пётр.

Тут Мария и вовсе забылась — вытянула ногу, подняла до колен широкую пышную юбку, и Пётр увидел её крохотную ножку в золотой туфельке и чудесном шёлковом чулке — никогда не видел он таких ног у своих нимф.

Он не выдержал, схватил её за эту изумительную ножку, поцеловал, а потом стал забираться всё выше и выше — и вот уже губы его достигли ложбинки между её нежными округлыми грудями.

На этот раз их соитие было долгим и нежным, и поцелуи Марии доставляли Петру несказанное наслаждение...

«Умна, нежна, прекрасна, — думал Пётр, лёжа в её широкой атласной постели, — такую бы мне вот жену да смолоду...»

Но вспомнил дебелую, раздавшуюся Екатерину, её пышную грудь, на которой он засыпал, как на пуховой подушке, и со вздохом сказал себе:

«Нет, не солдатская это жёнка, а царёва супруга, а мне от моей Катерины отказываться не след: сколько ходила со мной в походы, сколько делила и кровь, и пот, и труды, настоящая она жёнка солдатская, а я солдат».

И опять пожалел, что не встретилась ему смолоду такая вот красавица да с такой удивительной родословной.

«Порода чувствуется, — опять вздохнул он, — а Катерина самого подлого происхождения, да прошла со мной полжизни».

И сразу почувствовал себя виноватым перед Екатериной — теперь, когда она постарела, он утратил уже интерес к ней как к женщине, но дорожил её вниманием и заботой.

Да и привычка сказывалась: без неё не мыслил себе и дня...

   — Значит, так, — остановился он перед погруженными в перипетии шахматной партии Толстым и Кантемиром, — указ об исподницах женских я сам издам, а про игры и цветы спросите у Марии, да пусть не ленится, а к следующей же ассамблее подготовит всё...

Толстой так и разинул рот от изумления, а Кантемир как будто только сейчас понял, что дочь его стала царской наложницей.

Лицо его было сумрачно: он любил свою старшую и мечтал выдать её замуж, а теперь, коли царь на ней свой глаз остановил, и выдать нельзя, и мучайся, что дочка стала полюбовницей.

Пусть царя, самого главного в государстве человека, но всё равно отдалась без венца, без законного брака...

И Пётр ясно прочитал на лице Кантемира эти его тайные мысли и тихо сказал ему:

   — Не суди, князь, так уж случилось.

А Мария как будто и не подозревала о тайных мыслях отца — она была счастлива тем, что Пётр опять обратил на неё внимание, что он был нежен и осторожен с ней, что и она заняла пусть ещё не прочное, но хоть какое-то положение в его душе.

И она с громадным наслаждением отдалась устройству цветочной почты на ассамблеях.

Приказала выпилить несколько больших гладких досок — коротких и толстых, усадила всех братьев за разрисовку их и написание текста значений цветов, и скоро на столе у неё появились эти разукрашенные доски с текстом, написанным крупными рисованными буквами.

Все значения всех цветов, которые она только знала.

Но надо было позаботиться и о разносчиках цветочной почты, и она привлекла нескольких придворных с помощью Толстого.

Екатерина с ухмылкой относилась к хлопотам Марии — узнавала всё через своих многочисленных шпионов, но опять ничего не говорила, а ждала удобного момента.

Петру было не до игр на ассамблеях, он снова занят был шведами.

Как он радовался, что Карл XII погиб — в случайной перестрелке при осаде Фридрихсгаля в Норвегии!

Его главный враг пропал, умер, теперь уже никто не сможет противостоять натиску русских войск.

Но оказалось, что вступившая на престол Швеции Элеонора-Ульрика сделала всё, чтобы мирные переговоры с Россией всё затягивались и затягивались.

Лишь силой можно было принудить Швецию к миру, и летом девятнадцатого года Пётр отправил к шведским берегам адмирала Апраксина с сильным и хорошо вооружённым флотом.

Русские уже овладели к этому времени самыми совершенными приёмами как морского боя, так и высадки десантов.

У местечка Грин высадились русские солдаты, сожгли дотла два больших города, 135 шведских и норвежских деревень, разрушили несколько железоделательных заводов.

А уж само сделанное железо, провиант шведской армии и корма для лошадей сбросил Апраксин в море — шведы остались без провианта, без боеприпасов.

И всё-таки шведы упорно держались своей тактики — затягивали и затягивали мирные переговоры.

Тогда адмирал Апраксин со всей своей армадой высадился совсем недалеко от Стокгольма, в каких-нибудь семи милях от столицы, и железной рукой прошёлся по всем её окрестностям.

Но и это не дало результатов.

Шведы упорно не хотели идти на мир.

Элеонора-Ульрика отказалась от трона, убежала в Рим, чтобы принять христианство, и отдала своему мужу — Фридриху — шведский престол.

И вновь послал свои корабли Пётр к шведским берегам — теперь это уже была эскадра под водительством князя Голицына.

Голицын продолжил дело Апраксина, и в Петербург были торжественно приведены четыре огромных шведских фрегата с множеством пленных.

И это не убедило шведов в том, что с северной соседкой надо дружить.

Генерал Ласси в третий раз отправился в поход на шведские берега — три города были сожжены дотла, больше пятисот деревень разорено, и огромное количество военной добычи поступило в казну Российского государства.

Только после этого опустошительного набега согласились шведы на мирные переговоры.

Пока Пётр занимался военными делами, учреждённые им ассамблеи вошли в полную силу.

Первое же появление больших разукрашенных досок с текстом значений цветов, живые цветы, принесённые в громадных корзинах, и ливрейные придворные, одетые в изобретённую Марией форму, разъяснили молодёжи суть новой игры.

Сначала игра шла вяло, и Мария очень боялась, что ничего у неё не получится, что вся эта смехотворная затея провалится и не вызовет у царя ничего, кроме насмешливой улыбки, но когда она увидела, что и сама Екатерина втянулась в цветочную почту, заставляя перечитывать написанные на досках значения цветов, посылая кое-кому цветочные записки, она поверила в то, что игра привьётся, что на ассамблеях станет веселее.

Игра не только привилась, она продержалась почти целый век, и ещё в XIX веке звучали отголоски этой странной игры, — цветочная почта, придуманная Марией Кантемир, так и осталась в арсенале любовных игр русского общества.

По примеру ассамблей и знатные люди государства начали заводить у себя эту почту.

Молодёжь оживилась — надо было читать и знать правила игры, значения цветов, и теперь уже сами молодые девушки требовали грамоты и учения.

Мир наконец-то был заключён. Отдали шведы России Лифляндию, Эстляндию, Ингрию, часть Карелии вместе с городом Выборгом, а русские вернули шведам всю Финляндию.

Никогда ещё Мария не видела Петра таким.

На торжествах по случаю заключения мира выпито было много вина, жареные быки выставлялись для народа, и фонтаны с вином били в воздух, и вино собиралось в бассейны возле них, казалось, весь Петербург утопает в вине и отборной еде.

Пётр радовался, как ребёнок: война, которая продолжалась с семисотого года, почти двадцать один год, наконец закончилась, и закончилась такой триумфальной победой, что Петру казалось — вот оно, счастье, благоденствие и праздник.

Он был так упоен этой победой, что позволял себе куролесить: пел песни, плясал на столах прямо среди битой посуды и объедков еды, бросал на пол дорогущие венецианские бокалы, и радость, и гордость были на его лице непременной спутницей этих безумств.

Долго заседал Сенат, и каждый раз, возвращаясь с этих собраний, Дмитрий Константинович рассказывал Марии, о чём там говорилось, — она непременно хотела быть в курсе всех новостей, хотела знать, что делает её любимый Пётр, и страстно расспрашивала отца.

Сенат единодушно решил преподнести Петру по случаю великой победы титулы отца отечества и императора и высокое наименование — Великий.

Пётр с достоинством принял эти назначения Сената, обнимал и целовал каждого из сенаторов и говорил только об одном: он работал, чтобы это заслужить, он сделал всё, что мог...

Уже которую неделю висели над Петербургом иссиня-чёрные тучи.

Ветер с моря задувал всё сильнее и сильнее, и тёмные воды Невы пошли вспять. Ветер пронизывал до костей, даже днём, в самые светлые часы, на улице было так темно, словно наступили сумерки. И хотя прорезывались тёмные тучи взрывами фейерверков, устраиваемых Петром по случаю праздника, они тихо гасли, подхватываемые свирепым, мощным напором воздуха.

Мария с ужасом глядела на тёмную воду, уже поднявшуюся из берегов реки и слегка залившую все окрестные улицы, но напор усиливался всё больше и больше, и наконец по всем першпективам, по гранитным мостовым главных улиц побежали настоящие реки.

Они не текли тихо и спокойно, вода бурлила и смывала весь мусор, накопившийся за лето, и обломки деревьев, старые игрушки, выброшенные на свалки вещи крутились и мелькали в пенном вихре прибывающей чёрной воды.

Ещё ни разу за всё время пребывания в столице не видела Мария такого наводнения, не наблюдала, как вздуваются и растекаются по земле многочисленные каналы, как резко и сильно вода идёт не к морю, а обратно.

«И потекут реки вспять», — думалось ей словами из Библии. Но потекут — как это легко и мягко говорилось, а тут чёрные воды словно взрывались, бешено вертелись в водоворотах, завиваясь в воронки и промоины.

Уже неслись по Неве заскорузлые избёнки, строенные из гнилого дерева и лишь слегка прикрытые соломой, — дома бедноты, как всегда в таких случаях, были первыми жертвами стихии.

Бились в водах коровёнки, уходя с рогами в чёрную муть, обессиленно выныривая и уже совсем скрываясь в водоворотах.

Плыли собаки, увёртываясь от вырванных с корнем деревьев, качало и переворачивало плоты, едва сколоченные, чтобы хоть как-то укрыться от гибели.

Дом Кантемиров стоял неподалёку от реки, и Марии пришлось воочию пережить весь ужас этого наводнения.

Самое главное — вода не разливалась спокойно, а догоняла лошадиные упряжки и с рёвом опрокидывалась на них, смывала спешащих редких пешеходов, уносила с собой в Ладогу всё, что было неустойчиво, не закреплено в земле навечно.

Вода ворвалась и в дом Кантемиров. Завизжали мальчишки, шаля и стремясь побродить по воде с голыми ногами, засучив штанины, укрылась на верхних этажах Анастасия, прижимая к себе Смарагду-Екатерину, испуганно смотревшую на мать.

Один лишь Кантемир не потерял присутствия духа: он приказывал насыпать в мешки землю, прокладывать их вдоль стен дома, отчерпывать прибывающую воду, чем только возможно.

Рядом с отцом была и Мария — и она принимала деятельное участие в борьбе против страшной слепой стихии.

Ветер и дождь, чёрная несущаяся вода надолго остались в памяти Марии, но она, подавляя в себе противное липкое чувство страха и беспомощности перед этой водой, вместе с отцом прыгнула в лодку, чтобы наперекор стихии что-то сделать, хоть чем-то помочь людям.

Они плыли по тёмным улицам, борясь с течением и ветром, подбирая тех, кто не успел добрести до сухого места, привозя в свой дом нищих и калек, уже захлебывающихся в воде.

Весь дом скоро стал похож на походный лазарет: вповалку лежали на втором ярусе спасённые люди, выли внизу собаки, забираясь всё выше и выше от наступавшей воды.

Трое суток продолжалась эта беспрерывная война с наводнением. Мария не помнила, ела ли она за это время, прислоняла ли голову к подушке, и только тогда, когда стих ветер, небо расчистилось, а воды Невы повернули к морю, она опамятовалась.

Слуги и домочадцы ещё убирали нанесённые водой глину и мусор, собирали осевшее на иле тряпье, а она уже ворвалась на свою половину, упала на подушку не раздеваясь, и глаза её сами собой закрылись.

Сказалось напряжение последних нескольких дней — и промокшие ноги, и лютые сквозняки, и оглушительный вой воды и ветра.

Мария тяжело и опасно заболела...

А Пётр так и не прервал своих торжеств по поводу заключения мира со Швецией.

Слуги сбивались с ног, накрывая пиршественные столы в царском дворце, стояли по колено в воде на дворцовых кухнях, но пиры шли чередой, съезжались, невзирая на потоп и бурю, знатные люди, сверкали фейерверки и огненные вензеля в тёмно-синем, затянутом тучами небе, качались расписные лодки и ботики под бархатными балдахинами возле пристаней, чтобы в любое время быть готовыми к плаванию среди обломков домов.

Изредка Пётр выбегал из пиршественной залы, садился в первый попавшийся ботик и выезжал на море чёрной воды вокруг дворца.

Вытаскивал вместе с матросами попавших в водоворот, и возвращался к гостям, нимало не смущаясь промокшим камзолом и сырым кафтаном.

Снова вино, вкусная еда, и царь как будто вновь оживал, радость не давала ему ни жара болезни, ни хрипа простуды.

Он оглядывал столы, замечал поредевшие ряды приглашённых и хмурил брови — был недоволен, что радость его не разделяют с ним его подданные.

   — Кантемиры опять не значатся за столом, — угрюмо сказал он Толстому. — Неужели снова моргуют?

Не забыл слов Екатерины Пётр — моргуют, брезгуют, не хотят.

   — Да нет, — ответил Толстой: он всегда был в курсе всех последних городских новостей, — вместе с князем Мария плавала на лодке, спасала людей, простудилась, а теперь вот занемогла...

Пётр укоризненно взглянул на Толстого: дескать, не мог раньше шепнуть — и выскочил из-за стола.

Ботик стоял наготове, и Пётр поплыл по промокшим улицам прямо к дому Кантемиров.

Лучший его лекарь Блументрост был с ним в ботике.

Длинные ноги Петра шагнули из ботика к мосткам, проложенным по илистой глине, нанесённой половодьем, к залитому ещё водой крыльцу князя Кантемира.

Сам князь, небритый, с опухшими от слёз глазами, сидел на половине Марии, держал её горячую воспалённую руку и тихонько шептал:

   — Господи, спаси, сохрани, Кассандра, жена моя, охрани свою старшую, вымоли у Господа выздоровление...

Он вскочил, увидев пригнувшуюся голову Петра, едва не зацепившегося о низкую притолоку.

   — Что, как? — отрывисто спросил Пётр, а сам уже подсел к постели Марии.

Она лежала раскинувшись, её чёрные волосы разметались по снежно-белой подушке, пунцовые щёки пылали от внутреннего жара, а губы потрескались и кровоточили.

   — С минуты на минуту ждём конца, — горестно вымолвил Кантемир. — Уже много дней не приходит в сознание...

   — Лечи! Или вас просить надобно? — сурово приказал Пётр и подвинулся к краю постели, освобождая место для Блументроста.

Смотрел, как тот щупает пульс, как осматривает и прикладывает к груди ухо, заворачивает смятую нежнейшую рубашку, прощупывая мышцы на животе.

   — Нужны лекарства, ваше величество, но оснований для летального исхода словно бы нет, — прошептал Блументрост.

И тогда Пётр поднялся:

   — На ноги поставить, и чтобы была здоровёхонька. Оставайтесь, сколь надобно.

   — Слушаюсь, ваше величество, — поклонился Блументрост.

Пётр быстро вышел, снова прошёл по мосткам и сел в ботик. Он вернулся к пиршественному столу, будто и не отлучался никуда, и опять широкая улыбка была на его круглом лице.

Только глаза смотрели холодно и устало.

С этого дня здоровье Марии пошло на поправку: отвары, бульоны, лекарства — пичкали её лекари, заботились о том, чтобы выполнить предписания царя.

Но прошло ещё долгих три недели, прежде чем она, похудевшая, подурневшая, жёлтая и слабая, смогла наконец подойти к столику и выпить чашку кофе.

Кофе взбодрил её, и она долго сидела у окна, разглядывая всё, что осталось после осеннего потопа, — груды заиленной глины, мусор и обломки, — но чёрные воды Невы уже текли спокойно, и представлялось, что вовсе и не было этих пенных водоворотов, не было завихрений и омутов, словно взбесившийся сумасшедший взбаламутил всю реку.

Теперь Нева уже сияла под неярким осенним солнцем, отблёскивала искрами взметающихся капель от проходящих судов и казалась такой мирной, тихой, что не верилось в её расходившуюся стихию...

И сразу навалился на Марию ворох новостей. Из них самыми важными посчитала она те, что относились к её братьям. «Табель о рангах» напечатана была в «Ведомостях», газете, которую царь издавал уже давно и в которой все придворные и международные новости сообщались в коротких строчках.

Три параллельных ряда должностей — военный, штатский и придворный — делились теперь на четырнадцать разрядов и соответственно каждому присваивался чин по должности. А в особой статье «Табели» говорилось о том, что никому не дано выслуживать следующий чин как только по службе.

Ни во что не ставилась родовитость, знатность, если она не приносила пользы государю и отечеству.

Мария призадумалась. Братья её уже были зачислены на военную службу, хоть и молоды ещё были, — значит, их заслуги, их чины и звания будут зависеть лишь от них самих.

Знатность рода теперь ничего не значила сама по себе. Надо было получить заслуги на государевой службе, а уж потом выслуживать и чины.

Это был удар по чести и родословной князя Кантемира: отныне его дети приравнивались к тем потомкам русских и иностранцев, которые выслуживались на царёвой службе.

Первые восемь рангов «Табели» предполагали причисление к старшему и лучшему дворянству, «хотя б они и низкой породы были».

Конечно, эта «Табель» открывала доступ во дворянство всем без разбора, без учёта родовитости, знатности, корней. Она уравнивала в правах всех — каждый, даже не имея знатного происхождения, мог стать дворянином, ежели получал от отечества заслуги и чины.

Мария продолжала размышлять. Четверо её братьев теперь будут такими же, как все неродовитые безземельные люди, будут вровень с людьми самой подлой породы.

Горестно вздыхал и сам князь: он надеялся, что его знатность и родовитость откроют широкую дорогу его сыновьям, — не тут-то было, они должны были служить с самых нижних чинов и, только имея заслуги, надеяться на высокие чины и благополучие.

Конечно, «Табель» «Табелью», а род всё равно учтётся, но это уже будет по протекции, по просьбе, а не так, как было раньше в России: с малых лет зачисляли на службу недорослей, и к пятнадцати годам они уже были в больших чинах — чины шли без учёта службы...

Разумеется, и Матвей, и Константин были зачислены в Преображенский полк и могли надеяться со временем выслужить и большие чины, и заслуги, но они должны были служить, а не получать чины просто так, живя дома.

И это нововведение ударило не только по семье князя, но и по другим родовитым семьям.

Вой и плач поднялся и в столице, и в Москве, когда прочитали знатные и богатые эти «Ведомости».

Вторую большую новость Мария восприняла более спокойно.

Пётр издал «Манифест», по которому устанавливалось, что царствующий государь может завещать свой престол кому захочет.

Эту новость встретили с удивлением. От века так велось, что старший сын в царской семье считался наследником, ему пелись ектеньи в церквях, он поминался наряду с царствующим государем.

Конечно, после предательства царевича Алексея, после открытия обширного заговора в России, после смерти изменника Пётр мог и передумать отдавать своё наследие в руки сыновей Алексея, хотя старший внук Петра уже подрастал и у него были все права на трон, поскольку у самого царя не было больше наследников мужского пола: его сын Пётр от Екатерины скоро умер.

Шепотки поползли по Москве и северной столице: кому же завещает свой трон государь, кому откажет своё наследство? Неужели достанется корешкам от Марты Скавронской, шведки, безграмотной лифляндской прачки?

Крестились, но шептали и только шептали: не дай Бог, услышит кто из Тайной канцелярии, не дай Бог, попадётся что на глаза Толстому или его подручному Ушакову — не миновать пыток, смерти, отсечения головы: знали, на что способен Пётр в гневе, ведали о его жестокой натуре.

Мария не прислушивалась к шепоткам, лишь с удивлением и особенным вниманием приглядывалась к тому, что делалось Петром, и даже читала переведённую по его наущению книжку «Юности честное зерцало», где были расписаны все действия молодых людей.

Правда, было это по-немецки дотошно и несколько грубовато, но зато сильно действовало на подрастающую молодёжь, учило её правилам хорошего тона.

Во всём переворачивал Россию кумир Марии, всё переустраивал.

Она никак не могла понять: хорошо это или плохо? Но знала, он храбрый воин, достойный солдат, скромный в будничной жизни человек, а вот посмотреть вдаль ещё не осмеливалась, хоть и понимала, что такие люди рождаются раз в тысячелетие.

И потому терпела и его невнимание, и его слишком короткие приезды, и его грубые иногда ухватки — видела, каков он в деле, в работе, а дело, работу признавал он единственным мерилом ценности человека.

Весь двор уже переехал в Москву — там тоже проходили торжества по случаю заключения Ништадтского мира.

Кантемиры ещё оставались в Петербурге: царь запретил выезжать до тех пор, пока не поправится Мария.

Дни шли за днями, скоро и вьюги завыли над столицей, и снега навалило под самые застрехи, но пришли с моря ветры, и началась оттепель посреди зимы — гнилое и гиблое время...

В это самое время и собрались Кантемиры всей семьёй в Москву: царь призывал князя на совет, в Сенат.

Только краем уха прослышала Мария, что дело идёт к войне.

«Не успел закончить одну, уже тянет его на другую, — со страхом думала она. — Нет, не угомонится, не успокоится он, наверное, пока не завоюет весь мир...»

А князь сиял: возможно, теперь, когда заключён мир со шведами, повернёт русский государь свои взоры в сторону Османской империи.

Он даже подготовил книгу о причинах упадка Османской империи, чтобы Пётр мог здраво рассудить о ещё одном походе на южные границы, и показал царю наброски своей новой книги об исламской религии, её корнях, отличиях и сходстве с христианством.

Пётр с одобрением отнёсся к труду князя и велел напечатать его в своей придворной типографии.

А Кантемир втайне лелеял мечту об освобождении своей родины, о возвращении отчего престола.

И лишь Мария прекрасно понимала, что мечты отца так и останутся неосуществлёнными.

Она уже знала, что Пётр готовится к походу к южным границам, да только совсем в другую сторону — к Каспийскому морю. Но она не хотела огорчать отца и потому помалкивала о намерениях царя...

В глухую зимнюю распутицу, в слякоть и грязь выехали они из Петербурга.

То задувал сиверко, то наносило южный ветер, и не поймёшь, то ли поздняя осень, то ли ранняя весна.

Но чем дальше отъезжали возки от застав столицы, тем всё более мягкой и ровной на взгляд становилась окрестность, снежная пелена закрывала все раны и изгибы долин, а леса стояли по сторонам дороги густой и чёрной каймой.

Лишь суровые ели да зелёные сосны проглядывались среди леса, окружавшего путников со всех сторон, да изредка попадались неказистые деревушки, до самых слюдяных окошек занесённые сугробами и укрытые снежными шапками на шапках соломенных.

Мария любила дорогу: никто не мешал ей витать в облаках, никто не болтал рядом, и она снова и снова вспоминала коротенькие встречи с Петром, его грубоватые шутки и их незабываемую игру в шахматы под Станилештами.

Не могла выбросить она царя из головы, не могла и теперь даже не пыталась — крепко засел он у неё в сердце, и она думала о нём каждую минуту, вспоминала его сонное крепкое лицо, его широко открытые глаза, жадные, ищущие руки и губы и вспыхивала румянцем от смущения даже перед самой собой, но не стыдилась этого ни перед кем.

Отец пытался говорить с ней, уговаривал её забыть Петра, не думать, что она так ему необходима, тем более что у него семья, проверенная временем жена, подходящая такому царю.

Все его слова не достигали сознания Марии — она снова и снова упивалась мыслью, что смогла привлечь внимание величайшего из людей на земле, что видела его не так, как видят его все, — беспомощным и смешным, нежным и гневным, и, самое главное, она любила его всем сердцем, он был дорог ей всем, даже своими болезненными подёргиваниями шеи, даже страшными судорогами во всём теле, — она любила его всего, теперь уже Великого, как определил Сенат, где заседал отец.

Сани мягко покачивались на наезженной зимней дороге, однообразно и монотонно звенели колокольцы под дугой коренника, покрикивали вершники, садившиеся на первую лошадь в шестёрке, запряжённой цугом, а путники дремали в мягких пуховиках, заполнявших возки, и даже не взглядывали на снежные полотна, проносившиеся мимо, через крохотные слюдяные окошечки, и без того прикрытые плотными шторками от залетавшего ветра.

Только в возке, где ехали сыновья Кантемира, было шумно, учитель и ученики радовались свободе, не надо было учиться, и весёлые шутки и смех здесь не смолкали всю дорогу.

Князь и Анастасия вместе с маленькой Смарагдой-Екатериной качались в самом первом возке, а Мария с горничными и служанками устроилась в другом.

Она слегка подрёмывала от однообразного покачивания и всё представляла себе будущую встречу с Петром: вот он входит, большой, сильный, смелый, свободный, подхватывает её под мышки, бросает вверх, и она видит его большие навыкате тёмные глаза и смеётся, заливисто и радостно. И в полудрёме она улыбалась, её розовые губы сами собой растягивались в улыбку, и девушки-горничные шутливо подталкивали друг друга в бока, любуясь её прекрасным, таким счастливым лицом...

Ночёвки в съезжих избах, кое-как прибранных к приезду княжеского семейства, доставляли Марии немало неудобств: негде было помыть руки и как следует причесаться, на белых простынях, взятых с собой из дома, то и дело появлялись красные пятна от бесчисленных клопов, и Мария по полночи не спала, озираясь в испуге от этих насекомых.

Так уж устроены были съезжие избы, что нигде нельзя было спастись от тараканов и клопов, хоть и морили их всеми народными средствами.

И Мария вспоминала свои детские видения моли, тучей окружавшей её, она отмахивалась от неё руками, крутила головой, а моль лезла ей в глаза, и в нос, и в уши. И Мария в ужасе убегала в сад, на зелёный простор, где не было этой моли.

Но ей это только виделось, а клопы были настоящие, ползали по белым простыням и не давали спать.

Она отсыпалась в возке и даже не заметила, как пролетела неделя, понадобившаяся на весь долгий путь от Петербурга до Москвы.

Московский дом показался ей низким и тесным — в Петербурге уже строили дома с комнатами о высоких потолках, а иногда даже и двухсветными, и она уже привыкла к простору и воздуху.

Она вспоминала стамбульский дом, где было так много солнца, света, воздуха, пространства, и горько улыбалась: никогда уже не будет она в столице Турции, никогда не увидит дворец, который строил отец по собственным чертежам.

И вспоминала свою мать, вручившую ей первые ключи от шкафа, и своё занятие домом с самого раннего детства — словно бы знала Кассандра, что не проживёт долго и потому оставляла своих детей на старшую.

Её комната была тщательно прибрана, вымыта и очищена от пыли и паутины, но и она показалась ей низенькой, унылой и чуждой.

«Опять надо привыкать», — говорила она себе, но с первой же минуты принялась обходить дом, заворачивать в сараи и конюшни, коровники и свинарники и ругала нерадивых слуг за оплошности и огрехи.

Словом, вернулась хозяйка в родной дом и начала здесь свою жизнь с большого обхода, даже не дав себе труда отдохнуть...

И всюду, где бы она ни ходила, представляла, что вот войдёт Пётр, здесь, в этой комнате, в этой палате, обнимет её, оглядится, заметит непорядок и выругает за безделье. Хотя он никогда и не видел ничего кругом, кроме неё, — так ей думалось...

Но царь всё не приходил, и лишь краем уха прослышала Мария, что идут основательные сборы к большому Персидскому походу.

Вернувшись со слушаний в Сенате, Кантемир устало пожаловался Марии:

   — И речи нет о войне с Турцией. В поход собирается царь на Каспий, пощупать, чем дышит персидский шах, как его можно разорить на две-три провинции.

Мария замерла — опять не увидит она царя очень долго: ведь не возьмёт же он её с собой в поход, — сколько же времени не увидит она его милое лицо, не услышит его грубоватый басок, не почувствует тепло его руки.

Пётр приехал, как всегда, неожиданно и, как всегда, в сопровождении Толстого.

Много было выпито за столом, много сказано слов, а Пётр всё поглядывал на Марию, сравнивая её с женой Кантемира — Анастасией.

Разные совершенно, но обе красавицы, только в лице Анастасии нет той живости, той свежести, что есть у Марии.

Одна тёмная, с сияющими зелёными глазами, другая — белокурая спокойная дама с синими очами.

Но если в глазах у Марии так и носятся бесенята, то Анастасия слишком спокойна, слишком неповоротлива, а теперь, после родов, и вовсе раздалась, как это водится у русских женщин...

И опять усадил Пётр Толстого и Кантемира за шахматы и кальяны, а сам утащил Марию на её половину.

   — Тосковал я по тебе, — признался он между двумя поцелуями, — запала ты мне в сердце.

   — Но вот и опять я очень долго не увижу вас, государь, — прошептала Мария, — уйдёте в поход и забудете, что есть на свете дурочка, которая любит вас больше всей своей жизни... Без вас она не нужна мне, пусто будет в ней и неуютно, и не о ком думать...

   — В поход ты со мной поедешь, — внезапно сказал Пётр.

Она так и вскинулась.

   — Отец твой всё равно будет заведовать типографией, печатать воззвания на арабском языке и семью с собой возьмёт. А как же без тебя?

   — Не может быть, — отчаянно залилась она слезами, — неужели я буду видеть вас постоянно, всё время похода?!

Вместо ответа он прижал её к своей широкой груди...


ГЛАВА ПЯТАЯ | Проклятие визиря. Мария Кантемир | ГЛАВА СЕДЬМАЯ







Loading...