home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


К Каспийскому морю Пётр зорким глазом присматривался уже давно, ещё со времён Прутского похода, закончившегося так неудачно.

— Ничего, что на Пруте нас побили, — не раз говорил он своим сподвижникам, — невеликая то жертва, опять всё восстановим, а надобно искать другие пути к югу, обойти Туретчину, с тыла ей удар нанести.

Особенно часто беседовал он об этом с князем Кантемиром, и тот, конечно же, в душе радовался, что не оставляет царь русский мысли о боях с Османской империей, хоть и предполагает подбираться теперь к ней слишком уж издалека.

Но сразу после Прутского похода послал Пётр нескольких морских офицеров и навигаторов, чтобы осмотреть все берега Каспийского моря, заметить все удобные гавани, сочинить правильную карту побережья.

С этой же целью послал он малым посланником в Персию верного своего солдата, после Полтавской битвы уже ставшего подполковником Артемия Волынского, и в секретной инструкции тщательно обрисовал все планы, которые предстояло выведать в Персии, секреты военные и местные...

Волынский пробыл в Персии почти три года, привёз такие подробные карты, такие характеристики персидской династии, что Пётр всерьёз задумался о походе к границам этой слабо защищённой и раздираемой внутренними смутами страны.

Однако экспедиция Берковича, посланная к берегам Каспийского моря за несколько лет перед началом Персидского похода, потерпела страшное поражение.

Коварные шахи и ханы посоветовали Берковичу разместить своих солдат в нескольких деревнях: дескать, кормить и содержать будет легче.

Беркович поверил на слово льстивым местным бекам, так и сделал.

И поплатился за своё легковерие: поодиночке вырезали лезгины и шемахинцы всех солдат, и экспедиция Берковича перестала существовать.

Поводом к этой экспедиции было нападение на Шемаху лезгин, ограбивших и побивших прежде всего русских купцов, торговавших с Персией. Царь велел экспедиции привести в подданство хивинского и бухарского ханов и построить на побережье Каспийского моря крепости, чтобы неповадно было им нападать на русских торговцев, ввозивших в Россию шёлк-сырец, в обилии производившийся в Персии, Иране, Индии.

Регулярные сношения с этой восточной страной у России начали складываться только с 1566 года, ранее никакое посольство не было послано туда.

Государство Сефевидов, завоевавшее большую территорию, было лишь сборищем отдельных племён и народностей.

В начале XVII века шах Исмаил I объявил, что государственной религией на всей территории страны отныне будет шиизм, и начал собирать под религиозные знамёна своих подданных.

Но рядом была сильнейшая Османская империя, к тому времени уже сильно укрепившаяся, и оттого все годы правления Исмаила, а потом ещё целое столетие внутренние распри, невзгоды и лишения из-за бесконечных нападений турок, а также узбекских и хивинских ханов не давали государству как следует встать на ноги.

Турция стояла на страже своих интересов — не дать России укрепиться на побережье Каспийского моря, закрыть пути вывоза шёлка-сырца из Персии, разорить древний город на Волге — Астрахань.

В 1586 году к русскому царю обратился шах Султан Мохаммед:

«Чтобы был русский царь с ним в дружбе и любви, как были их деды, и отцы, и прадеды, чтоб в соединенье стоял бы против всех недрузей заодин и на вопчего врага, на турского салтана, дал в помочь своих ратных людей с вогненным боем, а ему бы царским вспоможением свои города назад достать, а достав, города Дербент и Баку государю поступиться...»

Но тогда из этой затеи не вышло ничего: едва посол прибыл в Москву, как сын Мохаммеда убил своего отца, сел на персидский престол и на все письма из Москвы даже не ответил...

Теперь, почти через два века, вспомнил Пётр о тех переговорах, искал подходящий повод, чтобы твёрдой ногой ступить на берег Каспийского моря и больше уже не уходить оттуда, грозя Турции и отводя её руку от драгоценного шёлка-сырца.

Повод очень быстро нашёлся...

Лезгинский владетель Дауд-бек и калмыцкий правитель Сурхай восстали против персидского шаха и захватили Шемаху.

Но пострадали прежде всего, как и почти два века назад, русские купцы — это у них были товары, они торговали в Персии, они возили в Россию драгоценные корзины с шёлком-сырцом, коконами тутового шелкопряда, дающими ценный, такой редкий в Европе материал — шёлк, которого там не видели и не имели.

Лезгины и калмыки побили купцов, приказчиков, их охрану, разграбили товаров на 600 тысяч рублей.

В сущности, действия этих подчинённых шаху, но восставших против него мелких князьков прекратили торговлю между странами.

Артемий Волынский, бывший в то время губернатором Астрахани, послал Петру срочную депешу:

«Моё слабое мнение доношу по намерению Вашему — к починанию законнее сего уже нельзя и быть причины. Первое, что изволите вступить за своё, второе — не против персиян, но против неприятелей их и своих».

И Персидский поход Петра был решён.

Правда, подготовка к нему велась уже несколько лет. Пётр приказал строить в Астрахани большой и надёжный флот, а все суда, могущие плыть по Волге, собрал в таком месте, откуда можно было сплавляться по реке до самой Астрахани.

Пётр направил резиденту России в Турции рескрипт с объяснением причин «вмешательства в персидские дела», ссылался на то, что губернатор Астрахани Волынский послал нарочного к шаху Персиды, требуя возмещения убытков русских купцов, удовлетворения их законных требований.

Но надеяться на то, что шах удовлетворит требования русского губернатора, не предполагалось, «ибо и прежде в области его шаховой и различных местах нашим подданным в насильном отнятии и граблении товаров не токмо от каких самовольных людей, но и от самих управителей».

Волынский выставил Дауд-беку те же требования, но тот со смехом и презрением выгнал нарочного и тут же отправил в Турцию просьбу принять его в своё подданство.

Теперь уже царь должен был спешить.

Если Турция вступит в этот конфликт, а Дауд-бек войдёт в подданство Турции, то войны с нею не миновать, хоть и заключён после Прутского похода вечный мир.

И посол Неплюев должен был сделать всё, чтобы турецкий султан не принял Дауд-бека «ради вечного мира, по которому поставлено, чтоб с обеих сторон друг другу пользы искать и всякий вред и убыток предотвращать».

Неплюев преуспел в своём искательстве: Дауд-бек дожидался приёма у турецкого султана целый месяц и в результате не был вообще принят двором.

Однако скрытые переговоры с ним велись, визири вмешивались в дело, норовя погреть руки на этом конфликте, и потому царь решил сам ехать на берега Каспийского моря да взять с собой ещё тридцать тысяч войска и пушек достаточно...

Всю зиму и самое начало весны Пётр посвятил подготовке к Персидскому походу.

И почти каждый вечер являлся он в дом Кантемиров...

Екатерина рвала и метала, но ни словом не обмолвилась Петру о том, как переживает она из-за этой длительной связи, продолжающейся уже столько лет.

Нет, теперь Пётр даже не заходил в её спальню, словно не хотел видеть перезревшие прелести своей супруги, — считал, что она получила от него всё, что хотела.

С каким волнением и трепетом вступал он под своды кантемировского дома — знал, что ждёт его здесь самая чистая, нерушимая любовь, не требующая от него ничего, кроме него самого!

Мария встречала Петра так, будто в первый раз узнала его, бросалась ему на шею вне себя от радости, восторга, счастья.

И Пётр понимал, что эта бескорыстная любовь опять открывает перед ним далёкие горизонты, придаёт ему сил и уверенности в себе, поднимает его над серой паутиной будней, заполненных трудами...

Мария уже несколько недель знала, что беременна, но ничего не говорила Петру: если бы он знал, что она ждёт ребёнка, не взял бы её с собой в Персидский поход.

А Пётр не мог налюбоваться на княжну: она пополнела, а глаза сверкали так, что ему становилось больно глядеть в них.

Как ласков и страстен был он с ней!

И немножко стыдно ему было перед женой, что он ещё может так наслаждаться в объятиях этой покорной, но нежной и изобретательной в любви княжны.

Молчала Екатерина, лишь изредка бросала на Петра укоризненные взгляды, и по этим взглядам он понимал, что связь его с Марией для неё давно не секрет.

Старался сколько возможно возместить это: перед самым отъездом в Коломну, где назначен был сбор и смотр всех войск, он прочитал Екатерине завещание: буде погибнет он в походе, всё его имущество, всё его наследие достанется Екатерине. Отправил указ с завещанием в Сенат и Синод, приказав вскрыть этот пакет, только если с ним что-нибудь случится...

И Екатерина была довольна: она понимала, что соперница на шестнадцать лет моложе её, не расплылась ещё от бесчисленных родов, не имеет, как она, Екатерина, двойного подбородка и складок на талии, и всё думала, как извести эту молдавскую княжну, привязавшую к себе её мужа.

Грызла ногти, но ни с кем даже словом не перемолвилась — привыкла все свои мысли держать при себе, знала, как нетерпимо относится царь даже к мыслям — вон как расправился он с Алексеем, своим сыном, а ведь у него только в мыслях было поднять заговор против отца.

И знала: любая её мысль, лишь слегка обозначенная в словах, сразу же дойдёт до ушей Петра, — очень уж много соглядатаев, добровольных шпионов и шпионок было и в её окружении, и в окружении Петра...

А Мария была счастлива — это был пик её любви, пик её торжества и восторга.

Она и не замечала, как изменился Пётр после смерти своего сына от Екатерины — четырёхлетнего Петруши, объявленного наследником престола. Голова его теперь уже безостановочно тряслась, мускулы на лице подёргивались, вытягиваясь в страшную гримасу, а руки, сильные, мускулистые, державшие и топор и кузнечный молот с лёгкостью и удальством, слабели и опускались.

И всё-таки была в них ещё сила — так сжимал он Марию в своих объятиях, что у неё трещали кости и она только шептала:

— Ты раздавишь меня, государь...

Анастасия, мачеха Марии, раздобревшая после родов Смарагды-Екатерины, теперь уже сама всматривалась в лицо падчерицы — искала те признаки, которые уловила в ней самой Мария когда-то.

Но не находила пока ничего, лишь слегка пополнела девушка, стала ещё красивее, пышные волосы обрамляли её побелевшее лицо, и ни коричневых пятен, ни даже веснушек па носу не было.

«Столько времени они вместе, — думала Анастасия, — а Мария всё не беременеет, уж не бесплодна ли она?»

И тоже ничего не говорила мужу.

Дмитрий Константинович и так был угнетён тем, что его дочь стала наложницей русского царя, но заботы и хлопоты поглощали всё его время — он стал начальником походной канцелярии Петра в походе, надо было приискать и подходящих толмачей, и людей, могущих писать на арабском, на персидском, на турецком языках.

А сделать это было непросто — слишком уж слабы были связи России с этими восточными странами и не было надобности изучать эти языки.

Словолитня тоже отнимала у него время — подобрать арабский и турецкий, а также персидский алфавит составляло определённые трудности, и всё из-за того, что чересчур мало было людей, владеющих этими языками, а наборщики и вовсе не знали арабской вязи.

Много помогал князю Толстой — он обладал обширными знаниями, но и он плохо разбирался в восточных языках, хотя блестяще владел турецким...

Сначала Пётр решил не брать с собой в поход Екатерину, приказал было ей оставаться в Москве, но она сказала одно только слово:

   — Как велишь, государь...

Но опустила глаза, и едва лишь показались на них слёзы, как Пётр изменил своё решение:

   — Ладно, в Коломну и приедешь.

   — Во всех походах я приносила тебе радость, государь, — мягко сказала Екатерина, — авось и на этот раз пригожусь...

Он искоса глянул на неё — нет, должно быть, не знает, что он велел Кантемиру ехать с ним в поход всей семьёй: сам князь, его жена и Мария...

«Да и пусть знает, — беспечно сказал сам себе Пётр, — известно же ей, что она законная жена, что Мария всего лишь очередная метресса, а Катерина никогда не обращала внимания на мои проделки и ни словом не упрекала».

   — Буде пройдёт поход успешно, — заметил он ей однажды за завтраком, всё ещё проходившим дома, на столовой половине царского дворца, — короную тебя, будешь императрицей...

   — Твоя воля, государь, — встала и низко поклонилась Екатерина, — а я из твоей воли никогда не выходила и никогда не выйду...

   — Ладно, — смутился Пётр, — так и будет.

А сам думал: как жаль, что эта раздобревшая женщина стала такой грузной, что нет в ней больше жилки той живости и страсти, которая всю жизнь пленяла его, жаль, что не станет императрицей эта тоненькая, изящная, образованная и прелестная княжна — вот это действительно была бы йастоящая императрица, всем взяла — и родом, и лицом, и станом, и страстью...

И Мария собиралась в поход вместе с отцом и мачехой, думала — что может ей пригодиться там, в далёкой стране, в которую тащил её теперь её кумир, её идол, что надо брать, а что за ненужностью оставить дома.

Не слишком много нарядов собрала — решила, что постарается как можно меньше бывать на людях, а только ждать и ждать к себе Петра. Да и о беременности сообщит уже тогда, когда скрывать это будет невозможно.

Даже от Анастасии таилась — мачеха давно приглядывалась к ней, и Мария понимала почему, но всегда напускала на себя беспечный, легкомысленный вид, чтобы и тени подозрения не закралось в сердце теперь уже опытной мачехи...

В Коломну Мария приехала одной из первых.

Пётр оставил кареты со своими вельможами далеко позади, первым примчался к месту сбора войск и испортил торжественный церемониал встречи царя: приготовились коломенцы и пушечные залпы произвести, и благодарственный молебен отслужить в честь того, что великий царь всея Руси посетил их город, и парадные обеды были заказаны на двести, а то и на триста персон: хоть городишко Коломна и был невелик, отстоял всего-то в ста вёрстах от Москвы, а жили и здесь родовитые бояре, сроду не видевшие царя.

Но Пётр выскочил из простецкого возка, крытого рогожей, промчался по пыльным и затхлым улочкам, далеко опережая своих денщиков и особо приближённых, и сразу вышел на берег реки, где уже собралось несметное количество судов и судёнышек, сготовленных в спуск по Волге.

Ни тебе молебна, ни тебе парадных обедов, ни тебе медлительных представлений государю...

На берегах Москва-реки небывалое для городишка столпотворение — всё, что хотело сплавиться по Волге вниз, пришло сюда.

И первым делом побежал Пётр осматривать, что припасено для большого Персидского похода, всё ли сделано так, как он приказал.

Длинные ноги Петра вышагивали так быстро, что не успевали за ним ни преображенцы, окружившие даря невиданной охраной, ни его министры, которым он наказал быть поблизости.

Солдаты, матросы, придворные, отвечавшие за спуск кораблей, офицеры кучились на берегу стройными тесными рядами.

Пётр подбежал, наскоро поздоровался с намеченными для похода:

— Здорово, ребятушки!

И в ответ грянуло громогласное «ура» и «виват» царскому величеству.

Затрещали пушки, дымки от разрывов заполонили всё чистое весеннее небо, приближённые Петра позакрывали уши — очень уж силён был гром пушек.

Пётр улыбался, весело вертел головой. Тут, в окружении войск, у него как будто и голова стала трястись меньше, и улыбка красила его круглое лицо с серой щёточкой усов над плотоядной верхней губой.

Царь принялся осматривать своё войско. Солдаты, матросы — все были принаряжены: парадная форма, хоть и скромная по цветам, резко выделяла все строи, а осанистые фигуры, ровные, в линеечку, шеренги и вовсе веселили царя.

А вот струги — суда, прибывшие в Коломну, — его разочаровали: слишком много было плоскодонок, при сильном морском ветре да морской волне сразу перевернутся.

Жаль, не распорядился закрепить и строить больше килевых судов, но сразу вернулась мысль: в Астрахани, где распоряжается деятельный молодой губернатор Артемий Волынский, должны ждать царя суда морские, специально выстроенные к его прибытию...

Хочешь не хочешь, а пришлось выстоять длиннейшую литургию, затеянную коломенскими священниками, креститься и молить удачи в затеянном деле.

И только вечером, когда угомонилось всё, пробрался Пётр к Марии, дожидавшейся его в резиденции, отведённой для княжеской семьи.

И снова нежно и страстно обнимала своего любимого Мария и шептала ему слова, которые он никогда не слышал от всех своих многочисленных метресок и самой Екатерины, и он был счастлив, рассказывая ей, каков флот и как поведёт он его в море Каспийское, в котором до сего не бывал.

Доехала наконец до Коломны и сама царица — чересчур широк и многочислен стал штат её двора, слишком долго пришлось собираться, и Пётр даже попенял ей, что долго ехала.

Но и тут Екатерина не стала оправдываться:

   — Твоя правда, государь, огрузнела я теперь, обросла челядью. Скажи — всех разгоню...

   — Да будет тебе, — одёрнул её Пётр. — А плыть станешь на моём флагманском корабле, тебе отделяю половину всех кают, разместишь девок да фрейлин и сама небось не соскучишься, как поплывут за бортом земли наши российские. Здесь ещё не бывал я со времён Азовского похода, а уж это с лишком двадцать лет. Да и по берегам надобно поглядеть, как народ живёт, в каждом городе большом побывать, так что плаванье будет долгим, но уютным, спокойным...

Мария вместе с отцом и мачехой погрузились на быстроходное и лёгкое судно, снабжённое восемнадцатью парами гребцов и оснащённое парусами.

Здесь же помещались походная канцелярия и словолитня, и князь не знал покоя и отдыха, всё обустраивая и готовясь печатать воззвания к народам Кавказа на всех языках, которые только знал...

Путь предстоял долгий, хоть и плылось по Москве-реке, а потом и по Оке благоприятно — не было ветра, не колыхнулись леса по берегам реки, светло и пенисто разлетались от носа кораблей легкокрылые струи воды, течение быстро несло все суда.

И всё-таки Пётр успевал обогнать свою флотилию, загонял гребцов, требуя поспешать.

Однако останавливался во всех городах, встречавшихся на пути, стоял литургию, слушал приветственные пушечные залпы, осматривал древние развалины, любопытствуя и избирая себе поводырей из местных жителей, знавших великое множество изустных легенд и басен, оставшихся ещё от времён татаро-монгольского ига, сражений Дмитрия Донского, похода Ивана Грозного на Казанское ханство.

Но были у Петра более веские причины останавливаться в каждом городе и каждом богатом монастыре он призывал монахов и богатых горожан вносить и свою лепту в Персидский поход, чуть ли не выпрашивал деньги везде, где только было можно.

Слишком уж больших расходов требовала армия — надо было кормить, обувать и одевать всю тридцатитысячную массу людей, которых вёл за собой в поход русский царь...

Екатерина чаще всего оставалась на струге, который Пётр назначил ей под житьё — отговаривался тем, что надобно и за теми, кто остаётся на судах, приглядывать, а уж зорче её глаза нету, сам знает.

Екатерине было известно, что всякую минуту и всякую остановку использует Пётр, чтобы побыть с Марией — та сопровождала его во всех поездках и вылазках, скакала рядом с ним на коне, и беседы их были долгими и нежными.

Ревновала Екатерина впервые и не знала, что делать, как быть с этой бедой.

И почему раньше не тревожило её пребывание любовниц в постели мужа? Весь двор Екатерины перебывал в этой постели, и она нисколько не ревновала, наоборот, смеясь, выспрашивала, хорошо ли ему было, удовольствовала ли очередная пассия её господина.

А тут словно заноза в сердце — очень уж хороша была и умна княжеская дочь, а родовитостью превосходила и самого Петра.

Оттого и ходили по лицу Екатерины мрачные тучи, и никому нельзя было попадаться ей под руку тогда, когда Пётр отправлялся в очередной вояж на берег.

Остановок по пути было столько, что лишь через полтора месяца прибыла вся армада в Астрахань.

Теперь надо было уже всерьёз обеспокоиться дальнейшим походом и впервые выходить в море южное, Каспийское...

Правил Астраханью молодой родственник царя, Артемий Волынский.

Женился он на двоюродной сестре Петра, Александре Львовне Нарышкиной, и протекцию ему в этой женитьбе оказала Екатерина.

Правда, была Александра сиротой, мать и отец её умерли ещё в раннем детстве дочери, и воспитывалась она в доме своей тётки, Ульяны Андреевны, женщины капризной и крутой характером.

Как могла, угнетала Ульяна свою племянницу и даже сватовство Волынского сочла предлогом для Александры избавиться от опеки тётки.

Долго длилось это сватовство, и Волынский уже готов был отказаться от знатной женитьбы, да судьба судила иначе: письмо Екатерины оказало на Ульяну Андреевну такое воздействие, что она сама стала торопить со свадьбой.

Зажили Волынские хорошо: оба были сироты, оба ведали, что значит горький сиротский хлеб, хоть и воспитывались в знатных домах, и, когда Артемий получил от царя назначение губернатором в Астрахань, они с лёгким сердцем уехали в новую жизнь.

Теперь у них было уже трое детей, Александра не кичилась своим родством с царём — её мать была сестрой матери Петра, — но и не давала никому поблажки.

Очень скоро дом Волынских в Астрахани стал самым гостеприимным — умела Александра и гостя приветить, и женским сплетням не потакала, а больше всего помогала мужу во всех его делах.

Артемий же, ещё будучи в Персии, в малом посольстве, где прожил три года, доносил Петру о слабости династии Сефевидов:

«Трудно и тому верить, что шах персидский не над своими подданными государь, а у своих подданных подданный. И чаю, редко такого дурачка можно сыскать и между простых смертных, не токмо из коронованных, того ради сам он ни в какие дела вступать не изволит, но во всём положился на своего наместника Эхтема Девлета. И шах Али-хан всякого скота глупее, однако же у него, шаха, такой фидори (фаворит), что он у него из рота смотрит и что тот велит, то и делает...

Да и другие не знают, что такое есть дела и как их делать. А к тому же так ленивы, что о деле часа одного не хотят говорить, и не токмо посторонние, но и свои дела также идут безвестно, как попалось на ум, так и делают без всякого рассуждения. И так своё государство разорит, что, я чаю, и Александр Македонский в бытность свою в Персии не смог так разорить. И чаю, сия корона к последнему разорению приходит, ежели не обновится иным шахом. Иного моим слабым умом не рассудил, кроме того, что Бог ведёт к падению сию корону...»

Он как в воду смотрел, этот умница Волынский: через шесть лет династия Сефевидов закончилась полным крахом.

И из Астрахани донесения царю Волынский отправлял постоянно — докладывал, какие враждебные у него соседи — калмыки и горцы, лезгины: норовят напасть тишком да тайком, разорить край да и укатить восвояси на своих косматых маленьких лошадёнках.

Оттого и решил Пётр, что настала пора утихомирить соседей астраханцев, а заодно показать силу русского царя.

Случай в Шемахе помог ему исполнить давние заветные стремления.

Однако в Астрахани обыватели встретили царя несколько холодно. Торжественный приём оказал губернатор, и вся местная знать до земли кланялась царю, но жива ещё была в астраханском народе старая молва о жестокости Петра, бросившего на подавление восстания в Астрахани своего царедворца и полководца Бориса Петровича Шереметева...

Больше десятка лет прошло с тех пор, а старожилы всё ещё шёпотом передавали друг другу известия о невиданной свирепости Шереметева.

Астрахань была городом молодым и в самом начале века стала расти и процветать так бурно, что старый город с большим древним кремлём, называвшийся Белым городом, был теперь окружён со всех сторон городом Чёрным — избушками бурлаков, домишками и магазинами купцов, складами армянских, гилянских, бухарских и даже индийских торговцев, а ещё дальше располагались ветхие строения — солдатские и бывшие стрелецкие.

После знаменитого восстания стрельцов на Москве он стал рассылать их по всей России, особенно много скопилось в Астрахани.

Рыбная ловля давала немалый доход — осётры и стерляди вывозились в Среднюю Россию, а оттуда по Волге сплавлялся хлеб.

Бурлаков расплодилось неимоверное количество — бечевой шли они против течения Волги и на барках тех везли соль самосадочную, коей тут было полно, рыбу солёную и вяленую, а также и все восточные товары, доставляемые иноземными торговцами.

И всё было нормально, да пришёл к власти воевода Тимофей Ржевский, человек тупой, алчный и непомерный взяточник.

Скупал он зерно по ценам, которые стояли после урожаев в России, придерживал его, а потом продавал по таким непомерным, что жители не выдержали.

Ржевский выдавливал из Астрахани и всех других купцов — облагал такими поборами и налогами, что торговать становилось невыгодно.

Но хотелось и Ржевскому выглядеть в глазах молодого и деятельного царя послушным и рачительным слугой. Едва только прослышал он, что Пётр начал обрезать боярам бороды, как бросился сам выполнять ещё не данное ему поручение: прямо на улицах хватали длиннобородых, отстригали бороды, прихватывая и кожу, резали полы и рукава длиннополых шуб и кафтанов.

Но сильно насолил Ржевский именно стрельцам: им уменьшили жалованье, заставляли работать как крепостных, на офицеров, гоняли на лесоповал для заготовки дров, на заводы и били смертным боем за малейшую провинность.

И вспыхнуло восстание: забил в городе набат, стрельцы повязали офицеров, закололи Ржевского, разорили его усадьбу, пожгли других наиболее жестоких бояр и установили свою власть — круг, выбрав для этого самых уважаемых людей в Астрахани — старшину и бургомистра.

Очень встревожился молодой Пётр, услышав про восстание, — он вёл нескончаемую войну с шведами, завяз в Прибалтике, и не хотелось ему иметь в тылу таких врагов, как стрелецкая община.

Он послал для подавления восстания именно Бориса Петровича Шереметева: полководец хоть и непроворный, зато исполнительный, да и руки его в крови московских стрельцов не запачканы.

Шереметев поспешал с такой медлительностью, что Пётр приходил в бешенство, посылал к нему комиссаров, которые должны были усилить полководческую деятельность, но Шереметев стал проситься обратно.

Между тем стрельцы одумались, поняли, что их ожидает кара неминучая, и отправили к царю депутацию с нижайшей просьбой простить их выступление.

Пётр депутацию принял, выслушал, приказал зачитать грамоту: ежели выдадут стрельцы зачинщиков, остальных помиловать.

Но Шереметев велел схватить и повесить депутатов, штурмом взял город, сжёг его дотла, повесил и расстрелял почти половину жителей города, уповавших на милость царя и вышедших встретить полководца как милостивого освободителя.

Не мог Шереметев позволить себе обойтись с горожанами мирно — его не ждали бы лавры победы, и, хоть никто ему уже не сопротивлялся, он доносил Петру, что взял город штурмом при большом сопротивлении и не мог его не сжечь.

И теперь ещё недобрым словом поминали в городе Бориса Петровича, но царь уже забыл его кровавые дела в Астрахани — полководец был ещё нужен ему.

Пётр внимательно присматривался к делам Волынского: что из того, что он родственник, — не пощадит и родного человечка, коли дела не сделает.

Но видел, что за несколько месяцев после назначения сумел Артемий сделать столько, что и за год не управился бы иной: магазины полны провизии, провианта для войска, соли заготовлено впрок на много месяцев, а уж рыбы — вяленой, сушёной, солёной — без счета, на год хватит для тридцатитысячной армии царя.

Хвалил Артемия, краснела от его похвал и Александра Львовна — она сама принимала царя, сама готовила ему угощение, сама принимала и царицу, и каждому умела и ласковое слово сказать, и льстивую улыбку подарить.

Особым вниманием Петра пользовался флот, выстроенный Волынским, — галеры, бусы, баркасы, но были и корабли, оснащённые парусами, с выдвижными большими килями.

Часть их ещё достраивалась на верфи, заложенной Артемием, и Пётр восторженно сновал среди оголённых рёбер судов, щупал доски — крепкие, просмолённые, сухие, трогал каждый болт и винтик — всё ему нравилось, и в этом заботливом хозяине верфи признал царь своего сподвижника и выдавал ему такие лестные слова, что Артемий даже Александре стеснялся их повторять...

Все эти тщательные приготовления к походу, и хорошие запасы, и рачительное отношение к царёвой службе не помешали, впрочем, Петру зверски избить верного слугу и родственника, но это было уже потом, а пока царь только хвалил Артемия за всё сделанное им.

Настало время, когда началась самая сильная жара, и люди изнемогали от солнечных лучей, хоронясь от них кто как мог. По примеру Артемия Пётр надел чалму, хорошо сохранявшую прохладу на голове, предварительно сбрив волосы, которые теперь уже росли лишь по сторонам его головы.

И когда однажды появился он перед Марией в пёстрой турецкой чалме, она в изумлении и восторге смотрела на него, умеющего обрядиться в любую одежду и всё-таки оставаться властелином миллионов и её судьбы в том числе.

   — На море попрохладней будет, — ласково сказал царь, — собирайся, такой струг для тебя приготовлю...

   — Государь, вынуждена буду не подчиниться вашему приказу, — потупила Мария глаза.

Пётр насупил брови: уж очень он не любил, когда ему возражали.

   — Не хочешь — не надо, — сказал он резко и уже собрался было повернуться и уйти, как она задержала его, взяв за сильную, большую руку.

   — На пятом месяце я, — шепнула она и сразу поразилась происшедшей в Петре перемене.

   — Неужто Господь сподобит... — прошептал и он и бросился обнимать Марию.

Она засмущалась.

   — Почто не говорила, почто скрывала? — опять резко и требовательно заговорил царь. — Неужто взял бы я тебя с собой в поход, да ещё посадил на коня, да скачки, да жара, да пыль? Почто не бережёшь себя?

   — Была не уверена, государь, — почти шептала она, — теперь вот шевельнулся, теперь уверена, что буду рожать...

   — Дай Бог, чтоб мальчонка вышел, — сказал Пётр грустно. — Не благословил меня Господь сынами, видно, чем-то сильно я нагрешил. Один был, и тот умыслил отца родного извести и себя на престол возвести!

   — Не надо, не вспоминайте, государь, о том, что было, даст Бог, ещё будет у вас сын...

   — Народится мальчонка — признаю своим законным, — сурово сказал царь. — Я уж и то думал, что из тебя императрица вышла бы — куда Катерине...

Она прижалась к нему, а он бережно обнял её.

   — Так и знай, разберусь с семейкой своей, сделаю тебя императрицей, коли родишь мне сына...

   — Не надо загадывать, государь, — всё так же тихо прошептала Мария, — кто знает, что там родится, но знайте, что всю свою жизнь любила и любить буду только вас. Больше никто мне не нужен...

   — Верю тебе, — серьёзно сказал Пётр.

И сразу призвал Артемия.

   — Пока мы в плаванье будем, прикажи Александре обустроить Марию, чтоб ходила за ней, как за порошинкой в глазу. Ей рожать придётся здесь, в дороге, но хоть то хорошо, что город, да и город большой. А докторов я пришлю, здесь останутся.

   — Но как же вы, государь, обойдётесь без своих докторов? — с изумлением спросила Мария. — Ведь они вас давно пользуют...

   — Ничего мне не сделается, — нахмурился Пётр, — а тебе надобно беречь здоровье. Да и Блументрост у меня будет...

Так и случилось, что Мария осталась в Астрахани, когда вся флотилия отправилась в море.

Осталась с нею и Анастасия. Лишь ей одной поведала Мария, что царь обещал узаконить ребёнка, если родится мальчик, что сделает его своим законным сыном и наследником престола.

Больше никому она ничего не сказала и Анастасию просила строго следить за тем, чтобы ни единого слова не просочилось за стены губернаторского дома.

Анастасия и не сказала никому.

Правда, она видела, как немало удивлена была Александра Львовна, когда Артемий принёс ей повеление царя поселить у себя на всё время похода княжескую семью: немало домов было в Астрахани, и не пристало как будто ей, двоюродной сестре государя, принимать у себя хоть и княжескую семью, а всё из чужих, не русских...

Но Александра Львовна была немало научена житьём в доме тётки, Ульяны Андреевны, понимала подкладку всех действий и подъехала к Анастасии, словно бы самая любимая родственница и лучшая подруга.

   — Здесь хоромы не тесные, — скороговоркой частила она, — тут просторно будет, дом, правда, старинный, но я всё обустроила, и лестницы не крутые, и ковры вычищены, и ручки все медные у дверей блестят.

Анастасия была немало смущена любезностью хозяйки, старалась отдарить её таким же вниманием и любовью.

Много часов провели они вместе, вышивая или просто болтая, пока наконец Анастасия не выговорила тех слов, которых так дожидалась Александра Львовна.

   — Тяжела как будто твоя падчерица, — ненароком бросила Александра Львовна. — Вот ведь не дай Бог падчерицу, да ещё и тяжёлую...

И Анастасия не выдержала.

   — Государь-батюшка отметил её, — скромно, потупившись, сказала она, — и уж обещал, что признает законным её ребёнка...

Александра округлила глаза. Вот, значит, куда зашло. Она издавна была близка к Екатерине: что и говорить, если сама царица вызволила её из тяжёлого житья у тётки, Ульяны Андреевны, если царица выхлопотала ей такую завидную партию — она любила Артемия самой пылкой любовью. А в первое время боялась даже сказать Ульяне Андреевне про свою склонность, всё приговаривала:

   — Я из вашей воли не выйду, матушка-тётушка, как вы скажете, так и будет.

И Ульяна Андреевна, наслушавшись сплетниц и сплетников, сразу решила застопорить свадьбу с Волынским, тем более что пришлось бы отдать всё приданое, а тётка потихоньку пользовалась доходами с имений Александры.

Она решительно отказала Волынскому. Но Екатерина написала гневное письмо Ульяне Андреевне, что и государь желает этой свадьбы, и не след противиться счастью двух молодых сердец.

Хоть и затаила Ульяна Андреевна в душе обиду на племянницу, да только та не дала ей ни малейшего повода обижаться — всё выговаривала:

   — Я из вашей воли никогда не выйду, как вы скажете, так и будет!

Хоть и кляла в душе свою сварливую, жадную и глупую тётку...

И свадьба состоялась, и теперь она полновластная хозяйка в губернаторском доме, и её Артемий на хорошем счету у государя, и везде, где только можно, государь хвалит расторопного молодца.

И как же такую вот весть не передать своей благодетельнице, не рассказать Екатерине, что обещал своей метреске царь.

Хоть и боялась Александра своего двоюродного брата пуще пламени, а всё лепилась к Екатерине — та женщина и понимала больше в женских делах, да и благодетельницу не след забывать.

Как бы то ни было, но душным летним вечером собралась Александра Львовна к Екатерине — обставила всё так, будто приглашали её на чай в одном купеческом богатом доме, где остановились царь с царицей.

   — Не звали никого, лишь свои будут, — бросила она ненароком Анастасии, — скучно у них, да и разносолов не бог весть, а только они люди богатые, столько деньжищ братцу двоюродному отвесили — всё на поход да на поход. И государь обещал быть там, хочется и ему лаской отплатить за помощь в таком деле...

Так и ушла, оставив после себя тень приветливой улыбки.

А Анастасия обессиленно села в мягкое кресло: и зачем понадобилось ей говорить сестре царя про Марию, ещё узнает, что не смогла девчонка удержать его слова, разболтала, иди потом разбирайся, кто да что сказал.

Она терзалась так целых полночи и вышла на крыльцо, едва коляска с губернаторшей остановилась на подъездной аллее.

   — Не спится, — сердобольно выговорила Александра Львовна, — теперь такие душные ночи, и я всю ночь спать не могу...

Александра Львовна была недовольна визитом: мало того, что Екатерина не придала значения её словам, так ещё и посмеялась: чего это губернаторша распускает подобные слухи, всё это ерунда и чепуха и не надо обращать внимание на такие сплетни.

   — Мало ли от кого завела себе пузо, — смеялась Екатерина, — а теперь мода сваливать на царя-батюшку. А таких метресок у него много перебывало, и много языков всякое болтало. Так что ты, голубушка, не думай ни о чём и больше таких слов никому не говори, не то, сама знаешь, чего бывает с болтунами про царскую семью...

Оборвала, не поверила Екатерина, и Александра Львовна чувствовала себя обиженной — хотела быть полезной своей благодетельнице, а та и в ум не взяла...

Взяла в ум Екатерина, просто виду Александре не показала. На другой же день вызвала Петра Андреевича Толстого.

Пригрозила бумагами скандальными, обещала графский титул присвоить, но чтоб сына у Марии не было.

— Что хочешь делай, а ежели не сделаешь, бумаги в ход пущу, а ты, Пётр Андреевич, сам знаешь, каков наш император в гневе, коли заподозрит взятки и хищения казны государственной. Он по всей России собирает, а тут — обирают.

Бледным и встревоженным вышел от Екатерины Толстой. Что может он сделать? И как посмотрит на это государь? Но своя рубашка ближе к телу.

Он знает Марию с детства, чище, лучше не видел человека, знает о её святой любви к Петру и потому сразу поверил, что император обещал признать её сына своим законным наследником...

Но как сделать, чтобы и волки были сыты, и овцы целы, как спастись от неминуемой расправы царя, как выполнить задание Екатерины?

Он нашёл ход: Поликала оставался с Марией, он и должен был разрешить всю ситуацию.

И всесильный начальник Тайной канцелярии нашёл изощрённое средство запугать доктора, заставить его сделать так, как велит Екатерина.

А Пётр увлечённо и деятельно готовился к выходу в открытое море. Раз уж Мария не поедет вместе с ним, пусть на его корабле живёт Екатерина и пусть уж эти последние месяцы не разлучается царская чета...

Наконец настал час отплытия флотилии — погружены на бусы и галеры все солдаты, кавалерия идёт сухим путём, всё готово к походу на Перейду.

Лёгкий ветерок наполнил паруса, забелели на глади воды их лёгкие крылья, и Пётр с гордостью осматривался вокруг — как он любил, чтобы расстилалось перед ним широкое море, синее, словно небо, и прорезали его синь белые паруса. Персидский поход начался...


ГЛАВА ШЕСТАЯ | Проклятие визиря. Мария Кантемир | ГЛАВА ВОСЬМАЯ







Loading...