home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Перед самым отплытием Пётр нашёл время забежать в покои Марии. Она ещё не расплылась от беременности, но уже круглился живот, груди налились мощными соками материнства, и вся она, пополневшая, посвежевшая, казалась Петру воплощением любви и умиротворённости.

   — Носи ребёнка крепко, — сказал он ей на прощанье, целуя в полные губы, — пусть родится здоровый мальчонка, — как и обещал, признаю его законным сыном. А там увидим: будет сын, может, будешь и императрицей...

Мария не ждала таких слов, даже испугалась за их смысл и содержание, сразу представила дородную фигуру расплывшейся от пьянства и переедания Екатерины, поняла, что эта женщина, хоть и на шестнадцать лет старше, не упустит своего и борьба будет тяжёлой и страшной. Да и не хотелось ей втравливать своего любимого во всякие сложности, она просто закрывала глаза на будущее, не могла говорить о нём, не могла думать...

   — Что Бог даст, — тихо сказала она Петру, прощаясь.

   — Поликалу от себя не отпускай, он искусный лекарь, если что, тотчас к нему, — наказывал Пётр. — Да зачем же ты каталась на лошади, коли уж знала, что тяжела?

Мария улыбнулась светло и чисто: как он заботится о ней, как всё продумывает, как бережёт её — и от наветов злобных, и от взглядов двусмысленных.

После такой опеки ничего ей было не страшно. Боялась только одного: как отразится на её потомстве страшное проклятие визиря — не могла не думать о нём, не могла не сжиматься в комок, хоть и понимала, что не должна даже вспоминать.

Да и ребёнок Анастасии — девочка Смарагда-Екатерина, как будто опровергал все эти страшные измышления. Но ведь и их, Кантемиров, в семье много, и это все дети Дмитрия Кантемира, а что будет с потомством этих детей, что будет с ними?

Первые роды Марии, старшей в семье, и покажут, действует ли проклятие Балтаджи-паши, или было просто сотрясение воздуха и ничего больше.

Ребёнок уже толкался под её сердцем, и она сладко замирала, ощущая эти лёгонькие толчки, биение существа, живущего в ней.

Это ребёнок от её любимого, ребёнок великого русского царя, и она прислушивалась к нему, стараясь вообразить себе его положение, его позу и его стремление повернуться, напомнить о себе лёгкими и такими странными толчками...

Губернаторский дом, где поселил Марию Пётр, был просторен и тенист — с разных сторон окружали его вековые деревья, в саду росли сливы и абрикосы, купались в воде реки плавучие лапы ракит, а аллеи в тенистом парке давали много прохлады и тени, охраняя от мглистой пыли и жарких, пронизывающих лучей солнца.

Анастасия всегда была рядом, и хоть не были они так откровенны между собой, как было в первые месяцы беременности жены отца, Мария всё-таки ощущала её заботу, внимание и тревожные взгляды, стоило будущей матери чуть-чуть захромать или скривиться от подступающей тошноты.

Нет, беременность Марии проходила легко, у неё не было ни пятен на лице, ни изнуряющей тошноты, и иной раз она даже думала сесть в седло и проехаться по берегам многочисленных рукавов Волги, чтобы вдохнуть влажный воздух реки и полюбоваться на её зелёные берега.

Но о лошади нечего было и думать: Мария представляла, какие охи и ахи поднимутся из-за этого её желания, как строго подожмёт губы грек Поликала, каждый день спозаранку тщательно осматривающий и обмеряющий Марию.

И всё-таки Мария много гуляла, сидела на скамейке по-над высоким берегом Волги и чувствовала себя хорошо в этом тенистом раю...

А с фронта доносились не очень радостные вести: изнурительная жара палила всё вокруг, бескормица и сожжённая на корню трава губили лошадей, и кавалерия, продолжающая поход посуху, терпела многочисленные лишения. Да и на море из-за жары было невыносимо, только свежий ветерок иногда задувал с востока, и тогда наплывали белые облачка, в которые с надеждой всматривался Пётр — вот-вот пойдёт дождь, вот-вот кончится эта страшная сушь, когда ни о чём не мечтается, кроме глотка ледяной воды...

Даже Екатерина, вроде бы уже привычная к лишениям всех петровских походов, и та чуть не захворала.

Без сил лежала она в просторной каюте флагманского корабля, на котором находилась царская чета, закрывала наглухо все шторы, чтобы в круглые окна не попадал ни один луч слепящего солнца, и заставляла своих фрейлин обмахивать её большими густыми веерами из страусовых перьев или бесконечно пила сладкую водицу, но непременно морщилась: пока несли из кухонного отсека воду к ней в каюту, она успевала нагреться, была тёплой и противной.

Екатерина уж и голову обрила на манер мужа и теперь перекатывала голый череп с прижатыми к нему маленькими ушами по жёсткой подушке, не имея сил подняться и выйти на палубу, где всё время торчал Пётр, осматривая берега в подзорную трубу.

И всегда рядом с ним толпились его вельможи: отдувался и лоснился излишне толстый Толстой, маячил позади губернатор Астрахани Артемий Волынский, теснились, несмотря на жару, и другие вельможи, в душе проклиная этот кипящий зноем Персидский поход.

Пётр не только находил в себе силы каждодневно спрашивать о прибытии провианта и сурово требовать отчёта, не только расписывал каждую операцию, которую предстояло провести, соединившись с кавалерией, но ещё и отправлял на бусах курьеров с донесениями Сенату:

«Мы от Астрахани шли морем до Терека, а от Терека до Астрахани, отколь послали универсалы, а там, выбравшись на землю, долго дожидались кавалерии, которая несказанный труд в своём марше имела от безводицы и худых переправ...»

Пять тысяч матросов, 22 тысячи пехотных солдат, не считая кавалерии, — всем им требовался провиант, корм для лошадей, но главное — пресная вода, а с ней было туго: лишь немногие родники капали с гор, а малые речки и ручьи давно пересохли и поросли осокой и камышом.

Сражений почти не было.

Горцы, едва только слышали о царском подходе, убегали, прятались в узких каменистых и непроходимых ущельях. Но зорко следили за отстающими или отдельно шагавшими солдатами. Нападали исподтишка, если знали, что один солдат беззащитен, налетали, отрезали голову своими кривыми обоюдоострыми ножами и скрывались в непроходимых зарослях ущелий.

А иногда они просто уволакивали за собой солдата, избивали его, а то и заставляли переходить в свою басурманскую веру.

Пётр ярился из-за таких нападений, ему хотелось большого сражения, где можно было бы показать силу царского войска, но поход всё продолжался, а сражений не было.

Может быть, сыграли роль и бесчисленные царские манифесты, которые печатал в своей походной типографии Дмитрий Кантемир.

В них, как и в маленьких афишках и листовках, на арабском языке разъяснялось, что царь не собирается уничтожать горские народы, как жили они, так и будут жить, только под эгидой русского царя, лишь хочет царь наказать тех людей, что побили и пограбили русских купцов в Шемахе, наказать достойно, чтобы неповадно было поднимать руку на торговца, которому оказывают покровительство все государства, а уж своих купцов русский царь особенно бережёт: они привозят товары, и прибыток тут не только России, но и всему Кавказу.

Эти маленькие листовки, а также большие манифесты с текстами на нескольких языках постоянно оставляли русские войска во всех захваченных деревнях, горских аулах.

Однако не очень-то помогали эти листовки и манифесты: мало грамотных было здесь, а если кто и был грамотен, знал турецкую или арабскую азбуку, прятался в горах, опасаясь русских.

Пётр уже начинал беспокоиться: слишком лёгким был поход, слишком удачно всё складывалось.

Вот тут-то и показали горцы, как умеют они драться.

Артемий Волынский не уставал напоминать всем бригадирам и командирам рот, сколь коварны и опасны лезгины, рассказывал, как погибла экспедиция Берковича-Черкасского, положившись на слово и льстивые улыбки хивинского хана.

Тот предложил разместить людей этой военной экспедиции, давно задуманной Петром, в разных деревнях: дескать, одна деревня не сможет прокормить такую массу солдат.

Поверили хану, а по ночам и вырезали всех солдат поодиночке бухарцы и хивинцы.

Так что за внешним спокойствием и мирным видом тут всегда могут скрываться злые намерения и убийственные замыслы.

Предупреждал Волынский и Петра о коварстве жителей деревни Эндерби, или, как называли её русские, Андреевой деревни.

Не следует тешить себя, что не видать на улицах вооружённых людей, что не сверкнёт в лучах солнца остро отточенный кинжал, не стоит слишком легко относиться к этой деревне. Уж он-то изучил характер своих немирных соседей и знает, чего от них ждать.

Никто не слушал его советов.

Пётр отмахнулся: мол, занимайся своим делом, правь провиант, тем более доставлять его приходится из Астрахани, а это и дорого, и ненадёжно — море то и дело штормит, и коротенькие бусы и баркасы разбиваются в щепы. А уж в военном деле не советуй, тут люди все опытные, знают, что к чему.

Волынский обиженно замолчал, но всё равно бригадиру Витерякову, собравшемуся штурмом взять Эндерби, рассказал о коварном характере горцев и просил его придумать обходной план, штурмовать не в лоб.

Витеряков только с ухмылкой посмотрел на Волынского — был ещё молод, не знал, что в Полтавской битве Артемий Волынский заслужил бриллиантовую саблю за храбрость, был правой рукой у Петра в той знаменитой битве.

Обиженный и раздосадованный, ждал Волынский результатов штурма.

Так и случилось, как он предсказал: горцы рассыпались цепями, с дикими криками нападали на конников, валили их с лошадей и перерезали горло.

Взял Витеряков деревню Эндерби, и взял с ходу, штурмом, в лоб, но положил при этом восемь десятков лучших драгун, да ещё и одного полковника.

И не посмотрел Пётр, что предупреждал его Волынский, решил, что именно тот виноват, что полегли восемь десятков драгун.

Он так разъярился, что бегал по всему своему кораблю, брызгая слюной и тряся головой, словно в припадке, а дрожащие руки всё искали, на ком бы сорвать зло.

Попалась под руки его знаменитая дубинка — большая отполированная трость с тяжёлым бронзовым набалдашником.

И рядом был Волынский, спокойно и храбро отвечавший на вопросы царя.

Храбро отвечал, что предупреждал Витерякова о коварном нраве горцев, советовал ему не штурмовать в лоб, а найти путь обходной.

И это спокойствие, эта твёрдая уверенность в своей правоте взбесили Петра — он взмахнул своей дубинкой и наотмашь ударил Волынского по голове, потом размахнулся и принялся бить его по лицу.

Кровь запузырилась на губах губернатора, он упал, а царь подскочил и пинал его ботфортами, пинал уже бессознательное тело.

Очень спокойно и сосредоточенно смотрел на эту экзекуцию Пётр Андреевич Толстой — знал, в гневе не помнит себя государь, не попадайся ему под горячую руку никто, никого не пощадит, хоть после и сожалеть будет.

А другие вельможи в ужасе смотрели на избиение губернатора, женатого на двоюродной сестре царя, — не пощадил даже родственника Пётр, бил и бил в исступлении.

И только Екатерина, бегавшая за Петром по всей палубе, схватила мужа за руку, уже опять готовую опуститься на обмякшее тело Волынского.

Попало и ей — дубинка скользнула и больно опустилась на её плечо.

Но она всё-таки перехватила руку Петра, и он ошалело заглянул в её спокойные карие влажные глаза.

— Убьёшь ведь, — тихо сказала Екатерина, — а Артемий человек полезный, весь поход подготовил как нельзя лучше. Рассуди сам...

И Пётр остыл.

Выронил свою палку, зажал голову руками и сел на бухту — круг сложенного витком каната.

Екатерина подошла к нему, обняла, прижала к себе, увела в каюту, уложила в койку и сидела рядом часа три, всё время меняя руки на лбу Петра.

Волынского унесли, потом переправили на губернаторский шкут[30] и едва привели в себя.

Он долго болел, оказались сломаны три ребра да голова пробита, а уж кровищи вытекло так много, что во всё время похода не видно было на судах столько, — долго оттирали матросы кровяные пятна на палубе царского брига, втихомолку удивляясь, как и вовсе не зашиб насмерть своего губернатора царь...

Пётр проснулся после порки свежим и бодрым — наверное, имели какую-то магическую силу руки Екатерины, если она лишь одна могла успокоить его, положив руки ему на голову.

Он это знал и потому всё больше ценил свою старушку, как называл он тридцативосьмилетнюю Екатерину.

И тупо ныло в груди: неужто придётся расстаться с ней, заточить в монастырь?

А иного выхода не было: если только принесёт Мария мальчонку да выходит его, он будет вынужден признать его своим законным сыном, а там...

Он не додумывал эти мысли, они проносились смутно, словно тающее под солнцем облако, но знал, что когда-нибудь ему придётся всё решить.

И снова приходила ему на ум Мария — тоненькая, любящая, чистая, удивительная, умеющая делать всё, что полагается настоящей императрице, образованная и деликатная, — словом, никакого сравнения с Екатериной.

Вот только руки её, Екатерины, смиряющие его приступы, её покорные ласковые взгляды, которыми умела она одна во всём свете усмирять его взбурлившую кровь...

Но он давно уже не заходил к ней, не ложился с ней — сравнение её с Марией всегда держало его в отдалении от супруги...

Екатерина послала сказать губернатору, что государь «обмыслился» и готов снова принять Артемия в свою милость, и едва Волынский встал на ноги, как отправился на флагманский корабль Петра.

Рюмка токайского завершила дело прощения и милости...

Кантемир не был при разборке с Волынским, но придворные сплетники передали ему со всеми подробностями эту ужасную сцену.

И Дмитрий Константинович вновь задумался о том, что весь он, и жена его, и старшая дочь находятся всецело во власти неистового, самолюбивого, не знающего удержу своим чувствам государя.

От дочери же до сих пор не было никаких известий...

А Мария между тем наслаждалась безмятежным существованием в губернаторском доме. Больше всего любила она читать, устроившись где-нибудь на скамейке в тени дерева, или прогуливаться по тенистым аллеям губернаторского сада. Доктор не оставлял её без внимания ни на минуту — постоянно расспрашивал о самочувствии, о шевелениях ребёнка, прикладывал ухо к животу, чтобы различить сердцебиение младенца.

Шёл седьмой месяц беременности Марии, когда она немного простудилась на сквозняках при всех открытых дверях и окнах дома.

И Поликала понял, что наступил благоприятный момент для выполнения сурового задания Толстого...

Каждый день Поликала осматривал Марию, давал ей пить отвары из трав и приправ, остужая горькое питьё.

Она морщилась, кривилась, но боялась лихорадки, слегка встряхнувшей всё её тело, и потому послушно пила настои.

Травы, вызывающие преждевременные роды, употреблял Поликала, но давал их небольшими дозами, чтобы успеть всё сделать до семи месяцев, пока преждевременные роды не вызовут ни у кого подозрения...

Этот «добрый» лекарь поселился в губернаторском доме вместе со всеми домочадцами Кантемира, чтобы в случае чего быть наготове.

В одну из ночей он совершенно не смыкал глаз: по его расчётам, всё должно было произойти именно сегодня — и седьмой месяц беременности закончится, и питьё обнаружит свою действенность.

И верно: ближе к полуночи Мария вдруг проснулась от жаркой боли внизу живота.

Едва застонала, боясь разбудить домочадцев.

Но Поликала тут же возник на пороге её спальни, освещённой лишь лампадой под образами да одинокой свечой в жестяном шандале, стоящей на прикроватном столике.

   — Что? — только и спросил он, подойдя к постели Марии.

   — Горю вся, — сухими губами прошелестела Мария, — и боль сильная в низу живота. Неужели пришло время?

Поликала покачал головой.

   — Всего-то семь месяцев, — нетвёрдо произнёс он, — вроде бы ещё и не должно рожать.

И тут Мария не выдержала, закричала в полный голос, на весь дом.

Но никто не откликнулся на этот громкий крик — первый сон был силён в губернаторском доме.

Лишь Анастасия, мачеха Марии, слегка заворочалась на своей мягкой постели: то ли привиделось что во сне, то ли глухой стон донёсся...

Мария извивалась, боль внизу живота разрывала ей внутренности, она заливалась испариной и чувствовала, что вот-вот отдаст Богу душу.

Поликала стоял над ней, готовый ко всему.

Он знал Марию с детства, принимал её у Кассандры, жены Кантемира, любовался этой девочкой, словно сухонькой вышедшей из лона молдавской господарши, тогда ещё просто жены заложника, дипломата и посла в Стамбуле.

Видел, как она росла, хорошела, как становилась не по годам разумным и резвым ребёнком.

Все её недуги лечил он, все её слабости знал наперечёт.

Его и в Россию взял с собой Кантемир, зная, что не найдёт лекаря лучше, чем этот высланный с острова Кипр грек, приютившийся в доме семейства Кантемиров, обласканный и облагодетельствованный.

Его же и рекомендовал Петру Кантемир как доктора толкового, умелого, и со временем Поликала стал вхож и в царское семейство, лечил девочек Екатерины от озноба и горячки, сыпи и красноты.

А вот теперь Кантемир и сам царь доверили ему наблюдение за беременностью Марии как самого драгоценного для них обоих существа.

И Поликала знал, что царь обещал признать за сыном Марии, если будет мальчик, право наследования и даже, может быть, женится на самой Марии.

Сколько лет уже длится их связь, а Екатерина только молча сжимает зубы, улавливая отголоски этой связи.

И прекрасно понимал Поликала, отчего Пётр Андреевич Толстой посулил ему немалые деньги, чтобы избавить Марию от плода этой опасной для царицы связи.

Всё понимал Поликала, но рассуждал так:

«Выкидыш или преждевременные роды на седьмом месяце нисколько не повредят здоровью Марии, она сможет родить ещё много мальчиков, а вот ему, Поликале, вряд ли достанется ещё когда-нибудь такая сумма...»

И теперь он в нетерпении и ужасе ждал, когда кто-то придёт на крик Марии, откроет дверь её комнаты и увидит эту картину — её, Марию, корчащуюся в родовых муках, и его, доктора, стоящего над ней и ласково уговаривающего её потерпеть...

Но, благодарение Богу, никто не приходил.

Видно, слишком крепко спала повитуха, призванная в дом заранее, не могли пробудиться служанки, а мачеха и губернаторша, которым был поручен строжайший присмотр за Марией, не спешили просыпаться.

Боль разрывала Марию, кровь кусками сыпалась из её лона, и голова её запрокинулась — она потеряла сознание, но и в бессознательном состоянии продолжала кричать и стонать.

Поликала следил за ней, он первым заметил головку ребёнка, появившуюся между ног Марии. Ребёнок был весь в крови, глаза его ещё не открывались, и горло было сжато, но своим опытным глазом Поликала увидел, что ребёнок жив, что он родился, что хоть и семимесячный, но обретёт вскоре и волосы на лысом сейчас черепе, и ноготки на судорожно сжатых пальчиках рук и ног и скоро крик его уже известит весь дом, что мальчик жив, что он родился...

И Поликала с бьющимся сердцем, дрожащими руками схватил этот кровавый клубок человека и сжал пальцы на его коротенькой, ещё безвольной шейке. И только тут снова взглянул на Марию — она лежала, откинув голову в забытьи, и лишь холодный пот стекал по её вискам...

И тут дверь скрипнула, и в комнату влетела Анастасия в ночном чепце и белоснежной широченной рубашке, бледная, с трясущимися губами.

Она вымолвила лишь одно слово:

   — Что?

Поликала обратил к ней взволнованное и красное от напряжения лицо:

   — Родила семимесячного, мальчика, но мёртвого...

Анастасия едва не упала, закричала, и спальня Марии сразу наполнилась людьми: прибежала снизу повитуха, принялась хлопотать возле тела Марии, сыпать ей под нос нюхательную соль, прикрывать сброшенным одеялом кровавые простыни.

Мария пришла в себя, тусклым и ничего не понимающим взглядом обвела многочисленных служанок, бестолково суетящихся возле её ложа, взглянула на Поликалу, всё ещё стоящего с растопыренными окровавленными руками.

   — Бедная госпожа, — вздохнул Поликала, — как вы страдаете, как мучаетесь. Но ваш сын мёртв, он родился уже мёртвым.

Он тут же приказал принести горячие тазы с водой, свежие полотенца и сухие простыни, переложить Марию на чистую постель, а сам окунул руки в таз и тщательно вымыл их...

Не скоро ещё закончилась суета возле постели Марии, но, когда она обессиленно закрыла глаза, чтобы погрузиться в успокоительный благодатный сон, Поликала тихонько сказал ей:

   — Госпожа, у вас ещё будет не один мальчик...

Но Мария уже не слышала его, лихорадка била её и терзала, и прошло несколько недель, прежде чем она смогла встать с постели. Она даже взглядом не проводила крохотный гробик с телом её сына, положенный в ограде Астраханского собора...

Едва минуло несколько дней и Мария немного оправилась, как Поликала бросился в ноги Анастасии:

   — Госпожа княгиня, дозвольте отлучиться на несколько дней!

Анастасия изумлённо взглянула на домашнего доктора.

   — Мария ещё больна, да и я на сносях! — возмущённо воскликнула она. — Как же вы оставите нас в такое время!

   — Позвольте объяснить, сиятельная госпожа! Не сносить мне головы, коли князь Кантемир и русский царь узнают об этой новости через кого-то другого. Наплетут, наскажут, потом и не поймёшь, где истинные причины, а где враки! Поеду к князю, всё сам ему доложу, в точности расскажу, как было Дело, чтобы и тени подозрения не закралось, что я в чём-то не угодил его сиятельству и его величеству. Головы мне это стоит, сами знаете, как скор на расправу и лют русский царь. Умоляю, дозвольте объяснить мне самому все причины и следствия, чтобы никто не посмел сказать, что лекарь Поликала не обладает запасом знаний и умений, что он никудышный доктор, раз не сумел сохранить богоданное царское дитя...

   — Да ты откуда знаешь, что это дитя было царским? — недоумённо задала вопрос Анастасия.

   — Всё знать и закрыть губы на замок — первая заповедь врача, — ответил Поликала.

Анастасия задумалась.

   — И как же собираешься ты добраться до князя Кантемира? — снова спросила она.

   — Снаряжаются же барки с провиантом, — примощусь, выпрошу, чтобы провезли к русскому лагерю... Позвольте, княгиня, оставить вас всего на несколько дней, на коленях прошу вас, от этого зависит вся моя дальнейшая жизнь.

Он действительно бросился на колени перед огрузневшей, находящейся на последнем месяце беременности Анастасией.

Она растерянно молчала.

Поликала старательно перечислил всех, кто мог понадобиться ей, если, не дай Бог, произойдут преждевременные роды, но, по его расчётам, до них было ещё далеко, а к тому времени он уже вернётся...

Долго умолял княгиню Поликала, зная, что ждёт его в случае, если кто-то другой доложит о родах Марии.

И она согласилась отпустить Поликалу — с тем, однако, условием, что через пять дней он уже вернётся...

   — Благодарствую, сиятельная княгиня, — низко склонился, поднявшись с колен, Поликала, — не премину быть, а пока есть у вас и домашний доктор губернатора, и повитуха, и служанки обученные...

Он исчез в тот же день, и Анастасия недоумевала, почему в ум ему пришла мысль, что кто-то может навредить ему, рассказав всё о родах Марии умышленно зловредно. Она же сама была при этом, сама всё видела — ребёнок родился мёртвым.

Поликала добрался до Тарков быстро — сюда ходили быстроходные шлюпы, но русское войско уже переместилось к Дербенту.

И Поликале пришлось быть свидетелем того, как торжественно, при громе пушек и оглушительном «ура» вручал наместник Дербента русскому царю ключи от этого города.

Лёгкий поход: если бы не коварство горцев да плохое снабжение продовольствием и пресной водой, то Пётр продвинулся бы дальше, чтобы завладеть и городом Баку.

Но немыслимая жара, сушь и зной выветрили из Петра всю его воинственность, и он решил оставить в Дербенте, Тарках и вновь отстроенной крепости Святого Креста гарнизоны и вернуться в Астрахань, а оттуда на бечевах и под вёслами идти на Москву.

Военная консилия определила, что царь прав, согласилась с его мнением, и вопрос о возвращении был решён...

Князь Кантемир только высоко поднял брови, когда увидел Поликалу.

Тот встал перед ним на колени, уткнулся носом в землю и горестно заплакал:

— Не уберёг я вашего внука, сиятельный господин, не хватило моей лекарской силы. Ваша дочь, Мария, родила преждевременно, родила мёртвого мальчика. Жара, климат, скакание на лошадях, тревоги похода — всё это отразилось на ребёнке. Но сама Мария, слава Господу, жива, здорова и, даст Бог, будет ждать ещё не одного ребёнка...

Кантемир так и поник в своём золочёном кресле на борту походной морской канцелярии. Но Мария жива, здорова — это было главным для него, и он знаком велел Поликале встать.

   — Верю, что ты сделал всё возможное, чтобы спасти и мать, и ребёнка, — едва проговорил он. — Не бойся, я защищу тебя перед его величеством.

Поликале только и нужно было это обещание. В тот же день он посетил Петра Андреевича Толстого.

Он ничего ему не сказал, ни о каких своих заслугах, лишь вымолвил:

   — Мёртвый мальчик покоится на кладбище у собора Астраханского.

Толстой качнул лысой головой и повторил слова Кантемира:

   — Верю, что ты сделал всё возможное. Вознаграждение получишь по приезде в столицу...

На флагманский корабль Кантемир приехал к началу очередной военной консилии, которую Пётр собирал перед отправкой на родину. Царь сразу понял по виду Кантемира, что вести из Астрахани пришли самые плохие, и только коротко бросил:

   — Живы-здоровы твои близкие?

Екатерины не было, и потому Кантемир мог сказать Петру всю правду:

   — Мария разродилась мёртвым мальчиком, семимесячным, Поликала сам приехал сообщить мне об этом. Рассказал, как подействовали на неё климат, жара, несносная дорога, непривычная обстановка — словом, всё, вместе взятое...

   — Да ещё и катание на лошадях в четыре месяца, — сурово добавил Пётр.

И Кантемир вновь горестно поник головой.

   — Жива-здорова? — снова спросил Пётр.

   — Да, и врач обещал, что ещё будет плодна.

   — Ну, тогда всё не так плохо, — обрадовался Пётр и, словно спохватившись, осведомился и о здоровье княгини.

   — На последнем месяце, — сказал Кантемир, — боюсь, и тут будет нехорошо. Тоже всё этот поход...

   — Зря я потащил их за собой, — недовольно ответил царь и сразу же отвлёкся делами...

Толстой не преминул сообщить новость Екатерине, и та радостно закивала Толстому:

   — Графский титул уже на подходе...

Поликала в тот же день сел на шкут, отправлявший в Астрахань раненых и больных солдат, и через два дня явился перед светлые очи Анастасии.

Он ничего ей не рассказывал, а она и не расспрашивала: зачем ей было знать, как отреагировал её муж на мертворождённого ребёнка Марии.

Сама она, кстати, была немного опечалена, но и радовалась, что Мария больше не беременна, что ещё будет возможность хорошо выдать её замуж, потому как неизвестно, вернётся ли Пётр к своей возлюбленной или оставит её...

Поликала же так деятельно и суетливо хлопотал возле Марии, что подозрительность Анастасии скоро прошла.

Мария начала вставать, выходить в сад, щёки её зарумянились, а целебные настойки и отвары прибавили ей сил и жизнелюбия.

И тут в голову Поликала полезли страшные мысли: если у Марии родился мёртвый ребёнок — а он объяснил Кантемиру тяготами похода её разрешение от бремени, — что будет, если ребёнок Анастасии родится живым и здоровым?

Тень подозрения непременно падёт на него...

И заботливость его об огрузневшей Анастасии стала излишне надоедливой: он советовал ей есть больше варёной свёклы и лёгкие блюда, дающие кроветворение, — чёрную икру и стерляжью печёнку, готовил какие-то отвары и снадобья.

Анастасия принимала все эти заботы без всякой задней мысли, подчинялась всем предписаниям домашнего лекаря, чуть ли не каждый день созывавшего консилиум из здешних докторов и домашнего лекаря Волынских.

Она родила мёртвого ребёнка, и теперь Поликала был уверен, что никто не сможет заподозрить его в том, что он убил ребёнка Марии...

Пётр накануне своей отправки в Астрахань решил послать гарнизон и в Баку, но погода словно посмеялась над царём.

Налетел ветер, начался сильный морской шторм, многие суда были разбиты в щепы, паруса изодраны, все продовольственные барки были пробиты волнами и дали сильную течь.

Весь провиант, рассчитанный на гарнизон Баку, погиб. Лошадей пало много, пополнить кавалерию стало нечем...

И завоевание Баку Пётр отложил до будущей весны, тем более что на дворе стоял сентябрь и листопад возвестил о начале осенних, а затем и зимних холодов.

Сухого места на кораблях не было, всё едва оправлялось после сильнейшего шторма, и Пётр решил ехать к Астрахани сухим путём.

Его громадный обоз с каретами, где размещался весь двор, сам царь и царица, вельможи и советники, окружён был большим количеством охраны — драбанты скакали по сторонам карет, роты конников сопровождали царя до самого города.

В отдельной карете, удобно расположившись со всей своей походной канцелярией и типографией, ехал князь Кантемир. Но он большей частью лежал на жёстких диванах кареты, едва поднимая голову, чтобы спросить воды.

Князь опасно заболел, и его не чаяли доставить в Астрахань живым.

Но и оставлять его в Дербенте тоже было нельзя: кто знает, как могли повернуться события, тем более что князь был сенатором, действительным статским советником, но не военным человеком...

Кантемир, промучившись дорогой от неустройства пути, от безводицы и всё ещё стоящей жары, сильно переутомившись, живым доехал до губернаторского дома, где жила его семья, и только тут расхворался действительно тяжело...

Накануне отъезда из Астрахани Пётр заглянул в дом, где размещался Кантемир.

С радостью и любовью встретила его Мария, повисла на шее, и Пётр вдруг почувствовал угрызения совести: его жена была с ним в походе, делила с ним все тяготы походной жизни, была настоящей солдатской жёнкой, а Мария переждала все трудности похода в уютном губернаторском доме и даже не смогла уберечь его дитя.

Чувство раскаяния было в нём так сильно, что он едва справился о здоровье всех остальных членов семьи Кантемиров.

А у Марии был настоящий лазарет: едва оправлялась от неудачных родов Анастасия, тяжко болел сам князь, и Мария разрывалась в заботах о своих больных.

   — Что думаешь дальше делать? — тихонько спросил Пётр Марию, когда она вдоволь нацеловала его глаза и лоб, его несколько оттопыренные уши, торчавшие под щетиной отрастающих волос, его бережно хранимые усики над верхней губой.

   — Повезу всех своих болящих в Дмитровку — это по дороге, имение там большое, благоустроенное и климат мягче, скорее там поправятся, — печально сказала она.

Она сразу почувствовала, что прежний пыл Петра исчез, что она больше не возбуждает его, и ей было грустно и одиноко...

Царский поезд поехал дальше — грузиться на суда, которые тянули бечевой лошади и на которых изо всех сил гребли против течения восемнадцать пар гребцов, сменявшихся каждые три часа.

Все заботы о гарнизонах, стоящих в Тарках и Дербенте, оставил Пётр на астраханского губернатора Волынского, а сам помчался в Москву праздновать победу, которая досталась так легко...

Сначала суда шли бечевой и греблей, потом пришлось выгружаться и пересаживаться на колеса, а уж дальше путь пошёл санный.

И чем ближе к Москве, тем холоднее было, свирепствовали первые метели, облетевшие деревья чернели оголёнными сучьями на снегу, а Пётр радовался, что наконец-то кончилась изнурительная жара, что белые мухи носятся в воздухе, и ему приятна была эта гонка по российскому бездорожью, а затем скольжение по установившемуся санному пути.

Едва приехав в Москву, царь приказал поставить большую триумфальную арку, где изображён был Дербент. Надпись под ним гласила велеречиво и сложно, как всё, что касалось хоть какой-то победы Петра:

«Сию крепость соорудил сильный или храбрый, но владеет ею сильнейший или храбрейший».

Под сильным и храбрым подразумевал Пётр основателя Дербента Александра Македонского, а под сильнейшим и храбрейшим — ни много ни мало — себя.

Волынский не подвёл царя: уже в следующем году Россия завладела Сальянами, Рештом и Баку.

И подписан был договор с Персией. Она уступала России всё западное и южное побережье Каспийского моря. А Россия обязалась «чинить Персии вспоможение» в её борьбе с неприятелями. Имелась в виду, конечно, Турция, зарившаяся на побережья Каспийского моря. Но Турции пришлось отвернуться от лакомого куска, — русский царь опередил Османскую империю.

Как грустно было Марии, когда Пётр выходил из губернаторского дома в Астрахани! Она с трудом удерживала слёзы.

Царь только подошёл к постели князя, попрощался с ним и грубовато-шутливо произнёс:

   — Когда нужен, тут же занемог, давай поправляйся живей, немало ещё дел впереди.

А для мечущейся в лихорадке Анастасии он даже не нашёл доброго слова, лишь сказал Марии:

   — Береги их...

Не любил царь больных и стонущих, не было в его сердце жалости и сочувствия.

И Мария впервые серьёзно задумалась: кто же он, её великий кумир, — беспощадный тиран и самодур или тот нежный и чувствительный возлюбленный, которого помнила она в первые годы их связи? И что будет с ней, за которой теперь всегда будет тащиться шлейф сплетен — царская любовница, не давшая ему даже дитяти?

Она плакала и грустно собиралась в дорогу — отныне она была единственной надеждой и опорой отцу, ещё не старому, но уже безнадёжно больному, мачехе, едва-едва отходящей от неудачных родов, да и всей их семье: братьям — Константину и Матвею, Сергею, или Шербану по-молдавски, и малолетнему Антиоху, всё ещё остававшимся в Москве.

Кантемир посчитал неудобным тащить за собой в такую даль всю семью, да и дети должны были учиться. Они уже числились солдатами Преображенского полка, и как только выйдут из учения дома, так примутся за полковую науку.

Она одна их опора и надежда, лишь она будет заботиться о них всю свою жизнь.

И всё-таки иногда Мария вела себя как неразумная девчонка: плашмя бросалась на постель и принималась лить слёзы — разлука на четыре месяца охладила сердце её идола, и это было так горько и больно, что руки её опускались и она часто была не в состоянии распорядиться всем укладом трудной дороги.

Но Мария понимала, что должна повременить хотя бы некоторое время — пусть чуть оправится мачеха, пусть хоть немного придёт в себя отец.

И она тянула, сколько было возможно.

Но всё напоминало ей о Петре: и этот тихий сад, где она провела столько счастливых часов в мечтах о сыне царя, и эти тенистые аллеи, деревья в которых уже начали облетать и устилать листьями посыпанные кирпичом дорожки.

Знала Мария: мечты её разлетелись, и не будет больше того счастья и той радости, что доставлял ей один лишь взгляд Петра, его улыбка и такие смешные усики.

Сердце её было разбито. Но она собирала осколки и не позволяла себе расслабляться, чувствуя свою ответственность за жизнь отца и мачехи, за жизнь всей её многочисленной семьи, и тогда сжимала в кулак своё сердце и говорила себе: «Надо жить...»

Княжна бесстрашно и бестрепетно перенесла всё тяжёлое путешествие из Астрахани в Дмитровку — проверяла, все ли её распоряжения по ночлегам выполнены слугами, есть ли сено и овёс у лошадей, хороши ли постели для больных отца и мачехи, хватит ли хоть чаю для болящих, а уж о провизии она позаботилась заранее...

И едва добрались они до старинного княжеского дома в Дмитровке, как она не раздеваясь прошлась по всем комнатам, выругала прислугу за то, что печи недостаточно хорошо протоплены, в комнатах дымно и угарно, и обленившаяся дворня поняла, что приехала настоящая хозяйка, и принялась суетиться и чистить всё, что только можно...

Мария устроила отца и мачеху, приказала принести им всё, что необходимо с дороги, и лишь тогда подумала о себе. Бросившись на постель лицом в подушку, зарыдала так, что дворня недоумённо прислушивалась: что это с барышней, почему раздаются из её комнаты такие звуки...

И опять напомнила себе Мария, что не след ей распускаться, что она дочь князя, хозяйка и опора, поднялась с красными от слёз глазами, наскоро вытерла их и пошла вниз, чтобы распорядиться обо всём на завтрашний день...

Теперь уже её управитель и не думал обращаться к самому князю. Законом для него стало слово княжны.

И Мария вела себя соответственно: была в меру строга, в меру хозяйственна, в меру требовательна и никогда не вступала с прислугой в глупую и праздную болтовню, как делала это её выздоровевшая мачеха.

А князь тихо угасал. Это было видно по его жёлтому, испещрённому коричневыми пятнами лицу, по его слабой руке, едва поднимавшейся, чтобы написать хоть несколько слов в своей рукописи, по его бессильной и беспомощной улыбке, с которой обращался он к Марии.

— Ты одна в нашей семье, кто держит порядок и за всем следит, — не раз говорил ей отец.

Он стал так слаб, что к весне его уже выносили в сад в кресле, помещали под тенистым развесистым абрикосом и внимательно присматривались к нему: захочет ли ещё он чубук с табаком или, может, крепчайшего кофе — только это и могло бы дать хоть какой-то намёк на выздоровление.

Князь покорно и исправно пил травяные отвары, которые готовил Поликала, крепкие куриные бульоны, за которыми следила сама Мария, выпивал и глоток чаю. Но чубук и кофе были отставлены — словно бы выпил князь свою жизненную норму кофе, словно бы выкурил все полагающееся ему количество трубок.

Весной он тихо угас, сидя в своём кресле под тенистым абрикосом, уже усеянным пока ещё некрупными зелёными плодами.

И опять Мария понимала, что ей одной предстоит решить, где хоронить отца, потому что Анастасии было мало дела до того, где будет погребён муж.

А Мария всегда помнила, что отец просил похоронить его рядом с первой женой — Кассандрой — в Николо-Греческом монастыре в Москве. И опять заботилась она о том, чтобы украсить погребальные дроги, чтобы обить гроб красным и белым атласом, одеть отца так, как любил он при жизни.

И сопровождала печальный поезд в Москву опять она одна: Анастасия поехала отдельно, ссылаясь на то, что не может видеть покойников.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ | Проклятие визиря. Мария Кантемир | ГЛАВА ДЕВЯТАЯ







Loading...