home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ВТОРАЯ


Возвращаясь от Кантемиров в свой посольский дворец, Пётр Андреевич Толстой только покачивал своей седой, облысевшей головой, увенчанной огромным, на три локона, белым париком. Как странно и изворотливо связывает порой судьба таких разных, таких непохожих людей и в то же время как будто родственных по убеждениям, наклонностям и даже вкусам! Что могло быть общего между этим молодым ещё молдавским князем Кантемиром и сильно уже в годах Толстым, много поездившим, знающим цену словам и поступкам людей? Вот поди ж ты, как-то сошлись эти два человека — и говорили-то не на родном кому-либо из них языке, а на итальянском, чуждом и тому и другому. II семье Петра Андреевича кроме как на русском и речи не было, а у Кантемиров в ходу был греческий, потому как Кассандра была настоящей гречанкой и придерживалась всех греческих традиций и обычаев. Разве что связывала их вера — православная — и хранившаяся в греческих обычаях истовость этой веры. Впрочем, сказать, что Пётр Андреевич так уж очень был набожен, нельзя было — свет повидал, уяснил, что сколько народов, столько и религий, и, пожалуй, с лёгким смешком, перенятым у Великого Петра, относился к долгим службам в церкви, старался по возможности сократить их и крестился скорее по привычке, нежели с подлинной набожностью. Но увидел тут, в Кантемировской семье, трепетное, истовое отношение к религии, обрядам, и с удивлением заметил в себе отсутствие этой истовости, и позавидовал было такой силе веры.

Но было и ещё многое, что связывало их, старого дипломата, изощрённого в пронырстве и ловкости, и молодого, прямого в своих высказываниях молдавского князя. Оба были любознательны, наблюдательны и остры на суждения, любили познавать новое.

С усмешкой вспоминал Пётр Андреевич о своём странном для многих русских бояр решении — ехать волонтёром в Европу, чтобы научиться там кораблевождению и кораблестроению. «Седина в бороду, бес в ребро», — сердилась жена, усмехались взрослые, уже женатые сыновья, когда пятидесятидвухлетний Пётр Андреевич объявил о своём отъезде.

— От меня бежишь, к молодым иноземкам, — плакала постаревшая, уже обложенная внуками и внучками жена. — Скоро, может, и в монастырь меня, по примеру царя-батюшки, заточишь, чтобы на молоденькой жениться.

Пётр Андреевич молчал. Разве можно рассказать ей, неразумной бабе, что всё ещё боялся кары за своё активное участие в Стрелецком бунте, думал, что не сносить ему головы. Пётр был немилостив, сам рубил головы стрельцам и знатным боярам в перерывах между выпивкой и закуской. Не рассказывал Пётр Андреевич о своих страхах никому, а в душе таил ужас, потому как сильно был напуган жестокостью и зверством нового царя, ставшего после смерти царя Ивана единственным самодержцем.

Как уж удалось ему обойти, окрутить словами молодого царя, лишь он один и знает. Судьба дала ему шанс, возможность, случай — столкнула его с новым царём в Великом Устюге, где хоронился он от кары. И всю свою изворотливость выказал Пётр Андреевич, чтобы не дошло дело до плахи. Пал в ноги молодому царю: отпусти-де, батюшка, в Европу — хоть и сед, а весьма желаю научиться тому делу, которое припало в твоё сердце, — навигацкому...

Сколько слов извертел, сколько лести и ласковости! И ведь поверил Пётр Толстому, принял на веру, что искренне желает тот выучиться любимому делу царя — моряцкому.

И не только отпустил, столько инструкций надавал, где что выведать, какие секреты вызнать, как пользоваться морскими картами, как ставить паруса и как управлять кораблём во время морского сражения. «Милость великую по возвращении своём» обещал царь всем добровольцам, кои желают этому искусству обучиться, а если ещё и отважатся познать искусство кораблестроения, то и вовсе цены им не будет.

Пётр Андреевич старательно все эти инструкции выполнил, всё выведал, все секреты узнал, но зато сколько ещё всяких впечатлений получил, столько познал нового, что за весь свой век сидения в России не смог бы узнать. Любопытство, любознательность вели его по Европе, а объездил он стран немало и обо всём записывал, всё обрисовывал в своём путевом дневнике.

Легко схватывал он чужие языки, овладел немецким, итальянским, голландским и постоянно, где бы ни находился — в монастыре или церкви, зверинце или фабрике, госпитале или ватиканской школе, — расспрашивал, добирался до самой сути вещей и учреждений. И непрестанно совершенствовался в языках — итальянским владел, как своим родным, русским, немецким с дотошностью истого немца.

Вот вам и пятьдесят два года, вот вам и пожилой уже возраст! Талантлив был Пётр Андреевич, одарён всем, что лишь может дать Господь человеку, а его сильная воля и стремление всё познать и того больше проявились в нём. Сам он, верно, и не осознавал того, что сделал в свои немолодые годы: ну и что в том, что овладел разными языками, ну и что в том, что познал суть кораблестроения и вождения кораблей, ну и что в том, что увидел и узнал столько, сколько иному боярину надобно не за одно поколение пережить, чтобы так изловчиться. Не ценил в себе того, что мог, всё ещё помня тот ужас, что нагнал на всех царь-батюшка при стрелецких казнях...

Впрочем, этот страх, сидящий глубоко внутри, не мешал ему и восхищаться тем, что наблюдал он за границей. Правда, его не слишком взволновали каменные и зело изрядные дома в Местре, Виченце, Вероне или Болонье. А вот изящнейшая отделка маленького островка Мальта заставила Петра Андреевича вылить на бумагу восторженные строчки: «Город Мальты сделан предивною фортификациею и с такими крепостьми от моря и до земли, что уму человеческому непостижимо...»

Знал Пётр Андреевич, что даже таможенные пошлины брали мальтийцы с проходящих кораблей не деньгами, а мешками с землёй, потому как островок их был крохотен и весь скалист. И добирался снова до сути этого удивительного явления, и не скрывал своего восторга перед умом человеческим.

«Ум человеческий скоро не обымет подлинно о том писать, как та фортеца построена. Только об ней напишу, что суть во всём свете предивная вещь и не боится та фортеца приходу неприятельского со множеством ратей, кроме воли Божеской...»

Лёгкий и покладистый характер Толстого всюду за границей привлекал к нему людей, а скорое знание языка давало ему свободу в общении. И потому быстро познавал он и разницу в нравах и обычаях городов, которые никак было бы не понять неторопливому уму другого русского. «Миланские жители — люди добронравные, — писал он в своём дневнике, — к приезжим иноземцам зело ласковые, а венециане — люди умные и учёных зело много, однако ж нравы имеют видом неласковые, хоть и к приезжим иноземцам зело приемны». И даже на такую особенность обратил внимание Толстой, что богачи одного района натравливают жителей на поселенцев из другого района и потому происходят тут великие кровопролития, «ссорят, чтобы они не были между собою согласны, для того, что боятся от них бунтов».

Впрочем, Пётр Андреевич Толстой отправился за границу не ради впечатлений и осмотра достопримечательностей. Главным было для него не только теоретическое изучение морского дела, но и морская практика. 10 сентября 1697 года он отправился в первое своё морское путешествие. «Нанял я себе место на корабле, на котором мне для учения надлежащего своего дела ехать из Венеции на море, и быть мне на том корабле полтора месяца или более».

Всё восточное побережье Апеннинского полуострова объехал на этом судне Толстой, здесь же впервые изведал и капризы морской стихии. Великий шторм и качка, в которые попал волонтёр, впервые заставили его испытать сильный страх перед морской бурей. «Нам был отовсюду превеликий смертный страх: вначале боялись, чтоб не сломало превеликим ветром арбур (мачту), потом опасно было, чтоб в темноте ночной не ударить кораблём об землю или о камень. Ещё страх великий был не опрокинуть корабля...»

А уж во втором плавании попал Толстой и в вооружённую переделку: три мальтийские галеры и фелюга, на которой он плыл, повстречались с тремя османскими судами, каждое из которых имело на своём борту по шестьдесят пушек. Лишь быстроходность фелюги и галер спасла в этот раз Толстого — вступить в бой с османами было бы чистейшим безумием, и итальянские суда оставили место боя позорным, но спасительным бегством...

И все аттестаты, выданные Толстому капитанами кораблей, на которых проходил он свою военно-морскую школу, характеризовали пожилого волонтёра как человека смелого, искусного в морской практике и переимчивого в навыках ведения морского боя.

«В познании ветров так на буссоле, яко и на карте, и в познании инструментов корабельных, дерев и парусов и верёвок есть, по свидетельству моему, искусный и до того способный. Именованный дворянин московский купно с солдатом всегда были не боязливы, стоя и опираяся злой фортуне».

В самый конец старого, XVII, века возвратился Толстой в Москву, обогащённый знаниями, изящными манерами, европейским платьем, а всего более лестными аттестатами венецианского дожа, которые должны были показать царю-батюшке, что немолодой волонтёр не зря пустился в такой долгий и тяжкий путь ученика.

Пётр крепко обнял Петра Андреевича, усадил рядом и принялся расспрашивать о тех странах, где довелось побывать волонтёру. И угадал его назначение — не бороздить моря и океаны, не управлять парусами, а вести службу дипломатическую, благо и языки познал, и с людьми европейскими завязал связи, и многих к себе привлёк умом своим и лестным подходом. Царь-батюшка хоть и молод ещё был, но умел распознавать сущность людей, угадать, кто на каком деле ему всего нужнее...

И только тут, в Москве, понял Пётр Андреевич Толстой, что не напрасно отпросился он у царя за границу, только тут рассказали ему, каким ужасным был конец Стрелецкого бунта. Конечно, и стрельцы, взбунтовавшись, не отличались милосердием. Ивана Кирилловича Нарышкина, дядю Петра, пытали страшными пытками, нагого выволокли его из застенка на Красную площадь и «поставя его меж мёртвых посеченных телес стояща, обступя вокруг со всех сторон, вкупе его копьями забодаша и оными подняли кверху и, опустя, руки, ноги, голову отсекли». Пётр Андреевич не был свидетелем этого насилия, но, как рассказали ему родственники, стрельцы, взятые после бунта, претерпели жестокие пытки, какие и были лишь возможны в ту пору. «У пущих воров и разбойников (так именовались тогда стрельцы, восставшие против власти) ломаны руки и ноги колёсами, и те колеса воткнуты были на Красную площадь, и те стрельцы за их воровство ломаны живые, положены на те колеса, и живы были на тех колёсах не много ни сутки, и на тех колёсах стонали и охали, и по указу один из них застрелен из фузеи[7]...»

Несомненно, та же участь ждала бы и Толстого, если бы не скрылся он в глухой угол Российской империи — воеводой в Великий Устюг, где тихонько следил за всеми событиями и где повстречался лицом к лицу с главным палачом стрельцов — самим Петром. Обошлось, как увидел Пётр Андреевич, но всегда помнил он за собой вину, оттого и кланялся ниже, оттого и чувствовал всечасно у самого горла топор царя, которым тот отсекал, потехи ради, головы провинившимся...

Царь решил послать Петра Андреевича на самую трудную службу — дипломата, какая только и была в то время у России. Не было до сих пор в Османской империи постоянного представителя, постоянного посла из России. Если и направлялись туда, в далёкий Стамбул, посольства, то, выполнив одно своё поручение, они возвращались обратно, и в дипломатической службе этих стран наступал перерыв. А теперь положение России на международной сцене было провальным, если не катастрофическим — она держалась против великолепной армии Карла XII лишь собой да двумя незавидными союзниками — саксонским курфюрстом Августом II и ещё Данией, связанной с Россией договором. Но в ноябре 1700 года Пётр потерпел страшное поражение под Нарвой, в сущности, бежал от армии Карла, и Дания вынуждена была выйти из войны. Она заключила мир со Швецией, а у Петра остался только один союзник — Август, да и тот мог помочь России лишь немногим числом своих солдат. А тут ещё зашевелилась Турецкая империя: если она нападёт на южные рубежи страны, раздерут Россию эти два отлично вооружённых волка — с севера Карл, с юга турецкий султан, у которого всегда был наготове сторожевой пёс — крымский хан, первым бросавшийся в набеги на южные границы России, где можно было попользоваться богатой добычей.

Петру ничего не оставалось делать, как укрепляться против Карла, а в столицу Османской империи послать такого человека, который смог бы предотвратить войну на южных границах.

Вот таким послом и выбрал он Петра Андреевича Толстого.

Ни жив ни мёртв ехал Толстой в Стамбул — знал, каково житьё посла у магометан, которые и не считают неверных за людей, а уж жестоким обращением с иностранцами и вовсе прославились издревле...

Что ж такое Стамбул, куда он ехал, что ж такое эта самая Османская империя, с которой у России никогда не было прочного и долгого мира — либо воевали, либо готовились к бою?

Но самым сложным орешком было Крымское ханство. Татары, оставшиеся после разгрома Золотой Орды в Крыму, были вассалами турецкого султана, и султан успешно использовал их в борьбе против всех соседей. И платила Россия поминки[8] крымскому хану — отвозила крымчакам мягкую рухлядь — сибирскую пушнину, чтобы не нападали они на южные границы государства. Но крымчаки, хоть и получали эту дань, то и дело набегали на соседние сёла и города, уводили русских людей в полон, захватывали добычу, и не унять их было ни силой, потому что направлял их турецкий султан, ни любыми поминками. Ясырь — добыча — была важнее для крымчаков: они уводили скот, продавали на невольничьих рынках пленных русских людей, разоряли юг страны. Строились там укрепления, содержалась гарнизоны, властвовала поместная конница, да своеволие и удаль крымских татар не покорялись ни силе, ни договорам.

Очень уж ловко управлял этой дикой ордой турецкий султан. Правда, крымчаки не больно-то слушались своего покровителя — иногда против его воли снаряжались в набеги, опустошали сёла и города, сжигали всё, что только могло гореть, и хоть и усмирял их султан, а ущерб они наносили такой, что стонали русские люди и бежали от крымчаков на север, от своих плодоносных и плодородных земель.

Пётр втолковывал Толстому, что султану надо держать крымцев в узде, чтобы не отвлекали они русские силы от главного — от шведской войны.

А как достичь этого, если Османская империя всегда относилась к своему северному соседу с пренебрежением, не так, как к крепкой морской державе — Англии, к вероломной и пока что непобедимой Франции, а уж тем более к Австрии, от которой турки потерпели такое сильное поражение, что забыли и соваться к её границам. Даже Голландия пользовалась у Османской империи почётом и славой, потому как голландские моряки плавали во всех морях и многие районы земли были им подвластны.

«Какова сила, такова и слава», — размышлял Пётр Андреевич над словами царя Петра. И хоть было писано в грамоте к султану, что желает Россия жить в мире и дружбе с Турецкой империей «к вящему укреплению между нами и вами дружбы и любви, а государствам нашим к постоянному покою», да ведь бумага что, вот на деле как...

И мечтал Пётр Андреевич, чтобы царь подкрепил его, посла, славу в Стамбуле победами над непобедимым Карлусом, чтобы и он, посол, мог на равных разговаривать с послами других стран, а не быть забытым и заброшенным, как посол самой второстепенной страны.

Весёлым майским днём 1702 года посольский поезд остановился у межевого столба, обозначившего границу между Украиной и Молдавией. Здесь, на Украине, Толстой чувствовал себя как в своей собственной стране, лишь унылая безлесная плоская степь угнетала его взор, привыкший к разнообразию ландшафта. А тут, у границы Молдавии, он увидел, как плавно перешла эта плоская равнина в округлые мягкие холмы, покрытые то молодыми яркими лесами, то долинами, сбегавшими между сглаженными горами. В низинах уютно примостились крохотные сёла с журавлями колодцев и цветущими черешнями во дворах мазанок, едва окружённых кривыми покосившимися плетнями.

Посольский поезд растянулся почти на версту. Впереди гарцевали на статных высоких конях гвардейцы из охраны посла, за ними на широких ремнях покачивалась карета Толстого, влекомая восьмёркой буланых лошадей с султанами на головах, потом шли повозки и коляски попроще с прислужниками, прислужницами, со снедью, с вещами и посудой, а уж дальше следовал обоз с простыми телегами, в которых были упакованы и мягкая рухлядь — дорогие меха из Сибири, и золотишко, и драгоценные камни, предназначавшиеся для подарков османским чиновникам, визирю и самому султану. Охраняли эти телеги тоже конники, вооружённые ружьями и пиками, саблями и кинжалами. За этими телегами велено было смотреть, как за своими глазами: от подарков, которые надо было уметь вручить султанским приближённым, зависело теперь быть или не быть миру с Портой. Потому и не пожалел царь ничего для этих подарков — скупенький, он понимал, что эти дары могут сохранить много больше для России.

Толстой всю дорогу беспокоился об этих драгоценных возах, проверял посты на привалах, назначал в сторожевую охрану самых проверенных и смелых солдат.

На границе их уже ждали. У межевого столба, чисто формально обозначавшего границу между двумя странами, выстроились в почётный караул с десяток господарских солдат в высоких смушковых шапках, но вооружённых лишь старинными кремнёвыми фузеями, которые давно вышли из употребления в русских войсках, кривыми турецкими мечами да короткими пиками, положенными на сёдла. Коротконогие лошадки татарской породы, низкорослые и лохматые, почти не стояли на месте, а все перебирали ногами, готовясь к длительному бегу. Толстой знал, как выносливы и быстроходны эти татарские лошадки, и потому только взглядом оборвал начавшиеся было в отряде смешки и удивление.

Здесь, на границе, посла должны были встретить пристава султана, чтобы сопровождать его до самого Стамбула, но, сколько ни оглядывал Толстой встречавших, нигде не видел ни характерных турецких одежд, ни бунчуков — конских грив на длинных копьях. И он понял, что все разговоры в Москве насчёт этой встречи обернулись ничем. Уже этого первого условия договора султан не выполнил. Никто из Стамбула не приехал встретить русского посла.

Конники расступились на две стороны, вперёд вышел грузный человек в расшитом золотом камзоле, с седыми, развевающимися волосами. Он низко склонился перед Толстым, тяжело вылезшим из своей роскошной кареты.

   — Господарь Молдавии Константин Дука кланяется тебе, великий посол, хлебом-солью, — заговорил человек мягким певучим голосом.

И тут же перед Толстым явились молодец с молодицей в ярких молдавских костюмах с роскошным караваем хлеба на расшитом рушнике.

Толстой призвал толмача, умевшего говорить и по-молдавски, и по-турецки, и тот шёпотом перевёл ему на ухо то, что произнёс залитый в золотые позументы великий ворник молдавского господаря.

Делать нечего, пришлось Толстому отломить краешек румяного хлеба, обмакнуть его в солонку, поставленную на вершину пышного каравая, и разжевать на виду у всех.

Но едва кончилась эта церемония, как Толстой приступил с вопросом к знатному молдавскому боярину:

   — Почто на границе не встретили меня, яко посла великой державы, турецкие пристава?

   — Не гневайся, великий посол, — опять низко склонился перед ним ворник, — не приказано султаном приезжать на молдавскую землю туркам. У нас тут своя страна, мы княжество молдавское, у нас свой господарь. А стражи наши проводят тебя до самой границы с Туретчиной и уж там с рук на руки сдадут турецким приставам.

Толстой с недоумением прослушал объяснения ворника. Как же так, с одной стороны, вроде бы Молдавия под властью султана, это его подневольное княжество, а с другой — значит, самостоятельность крайняя, коли нельзя турку появляться здесь...

Тут крылось что-то непонятное, какая-то уловка, хитрость, но пока что посол решил не вдаваться в слишком глубокие разговоры и сделал вид, что поверил этому объяснению.

— Только я не двинусь с границы, — твердо сказал он, — доколе не прибудут пристава и не будут провожать меня до самого Стамбула.

Ворник пожал плечами. Дело посольское, не его, — как хочет, пусть так и будет.

И он передал гостеприимное приглашение господаря пожаловать в столицу Молдавского княжества — Яссы, чтобы господарь мог засвидетельствовать своё почтение и уважение высокому гостю из Московии.

И опять засомневался Толстой: что, если это ловушка?

Но делать было нечего. Посол распорядился стать табором у границы, поставить усиленные посты вокруг лагеря и налегке собрался в столицу Молдавии. «Что будет, то будет, — думал он, — к тому времени, как приеду, авось и пристава турецкие подоспеют». Во всяком случае, не двинусь с места, пока султан не пришлёт своих сопровождающих... Обиду он, посол, стерпит, а великой державе убыток, урон в чести и достоинстве».

Потому он сел налегке на коня, взял с собой с десяток хорошо вооружённых солдат и поскакал за великим ворником.

Ещё в столице царь велел ему присматриваться к обычаям и порядкам стран, которыми доведётся проезжать, а особливо следить, сколько армий, как вооружены, — словом, разведывать всё, что может впоследствии пригодиться: всё равно войны с турками не миновать, хоть и откладывалась она пока на неопределённое время: турки всё ещё не простили Петру взятия Азова, неприступной этой крепости на Азовском море. Понимали, что рвётся Россия к морям — к Балтийскому на севере, к Средиземному на юге — и потому запирали вход туда всем русским кораблям.

Трое суток понадобилось Толстому, чтобы добраться до Ясс. По пути удивлялся он мягкому и красивому климату Молдавии, её плодородным полям, дружным всходам, цветущим деревьям, но больше всего поражали его крохотные мазаные домишки, слепленные кое-как из глины, навоза и соломы, частые пожарища на месте былых строений, торчащие в небо каменные трубы, только и сохранившиеся от былого селения, и необыкновенная крестьянская бедность. Едва лишь отъехали от границы, как отряд окружила толпа оборванных, грязных детей, с мольбой протягивающих руки к путешественникам. Толстой хотел было достать и кинуть деньги в эту толпу, но встревоженный ворник через толмача усердно объяснил ему, что делать этого нельзя ни в коем случае: сразу набегут такие толпы нищих, что им и не пробраться будет через них и придётся действовать оружием, а этого бы не хотелось. Народ изголодался, теперь, весной, запасы все кончились, и только молодая травка спасает от голодной смерти...

Толстой с недоумением выслушивал эти объяснения ворника, но взгляд его теплел от вида недавно посеянной и дружно взошедшей пшеницы, мягких волн уже высоко поднявшегося овса, завязывающихся метёлок проса, а разбросанные по лугам гурты овец говорили о том, что хозяева рады молодой траве и спешат подкормить свои стада. Видел он и тощих, заморённых коров, изредка встречались в пути и стада тучных, откормленных молочных красавиц.

«Конечно, — раздумывал Толстой, — и у нас, в России, так же вот: откормленные стада у богачей-помещиков и тощие да заморённые — у крестьян». Но хорошие стада встречались редко, ещё реже — богатые усадьбы, обустроенные деревянными хоромами и деревянными же конюшнями да кое-где обнесённые добротными плетнями. Чаще были на виду скособоченные мазанки с подслеповатыми крохотными окошечками, затянутыми бычьим пузырём.

«Знать, несладко в турецкой неволе», — иногда подумывал Толстой, но напрямую спросить у ворника не хотел: кто знает, как отзовётся его слово в самом Стамбуле. Он не желал неприятностей с самого начала своей службы в Туретчине.

Целый отряд сопровождал посла России. Пестрели синие и красные мундиры статных конников, офицеры щеголяли шарфами через плечо поверх кафтана, камзола, коротких лосин.

Оглядывал Толстой и молдавских оруженосцев, следовавших за ворником, — убогие, самодельные мундиры разных цветов, чаще серого или тёмного, барашковые шапки, косматые лошадки. И в душе он радовался: всё-таки образовал царь свою армию на манер европейских стран. Красота и разнообразие цветов, а главное — всегда можно узнать, что это русский солдат. Впрочем, взгляд его только скользил по окружающим. Гораздо больше его интересовала страна, по которой он ехал впервые. Запомнил Пётр Андреевич слова мудрого царя — внимательно приглядываться ко всему, не сильно расспрашивать, а лишь мотать на ус да потом особым условным словом рассказывать обо всём, что видел и слышал.

Курьеров Толстой отправил ещё немного. Пока ехали по Украине, принявшей русское подданство, нечего было особо рассказывать — и так много русских, и солдат, и офицеров, да и важных сановников было тут. А вот теперь здесь, в новой стране, о которой мало кто и слышал на Москве, стоило пристально приглядываться ко всему и принимать к сведению. И это надо сообщить Петру Алексеевичу, и об том упомянуть, и рассказать, какое худое вооружение у молдавских гвардейцев, а ведь они, видно, цвет армии, что уж говорить об ополчении, о дружине, которую мог собрать молдавский господарь. Да и запрещала Порта господарю Молдавии держать армию, можно только для своей охраны собирать бойцов, а когда придёт пора сражаться на стороне Порты, тогда созывать и ополченцев.

Поразили Петра Андреевича и Яссы: вроде бы столица, а крепостных стен нет и в помине, нет ворот, в которые во всяком городе въезжают.

Раскинулось на нескольких холмах поселение — город не город, хоть и сверкают куполами — синими, жёлтыми, яркими — десятки храмов. Но самые значительные дома всё больше деревянные, даже господарский дворец хоть и затейливо выведен, а строен из дерева, а не из камня.

И мазанки облепили причудливые высокие дома, и вокруг каждой своё поле, свой огород, свой сад, и небольшие стада бродят среди города на выпасах и выгонах. А на реке гогочут гуси, кукарекают петухи, и роются в пыли узеньких улиц чахлые куры.

— Наш город теперь сильно застроен, — скороговоркой пояснял Толстому великий ворник, а толмач сыпал словами вслед за его речью, — а лет сто назад тут и вовсе был всего лишь убогий хутор. Только и было у хутора богатства что мельница, строенная стариком Иоанном — его в хуторе звали Яссей. Господарь Стефан Великий перенёс сюда столицу из Сучавы и прежде всего выстроил храм Святого Николая, а потом и большие хоромы для себя и бояр. И стены были, да турки приказали их срыть и ворота разрушить, чтобы не смог господарь Молдавии запереться в крепких стенах и не платить бир — дань турецкую...

Много узнал Толстой от ворника: и как непосильна плата за престол, и лишь очень богатый человек мог позволить себе сесть на этот престол, и какая тяжёлая дань, и самое главное, что все богатства Молдавии турки вывозят к себе, в Туретчину, расплачиваясь за меха, кожи, скот, мёд, воск, пшеницу своими совсем обесценившимися деньгами — турецкими аспрами, а дань требуют только в золотых талерах...

Однако дворец господаря, украшенный по случаю приезда почётного гостя венками, ветками дуба и гирляндами цветов, оказался огромным, высоким и затейливо отстроенным.

У высокого крыльца, расходящегося надвое, встретил Толстого сам господарь Константин Дука, в высоченной шапке — нестарый ещё, светловолосый человек с небольшими голубыми глазами, яркими румяными щеками и широкими пунцовыми губами.

Раскланявшись по этикету, Толстой хотел было уже заговорить о толмаче, чтобы переводил речи, но господарь сказал несколько фраз на чистейшем латинском языке, а потом перешёл на современный итальянский, и Толстой вздохнул с облегчением: очень трудно общаться с человеком при помощи толмача. И скоро оба они — представительный Константин Дука и маленький толстый Пётр Андреевич — разговаривали так, как будто знали друг друга много лет. Была у Толстого эта особинка — умел он расположить к себе собеседника, находил темы для разговоров, которые сразу привлекали и задушевностью, и многим знанием.

Сидя по правую руку от господаря за пиршественным столом, богато уставленным и медовыми напитками, и белым отборным молдавским вином, и особыми молдавскими кушаньями, Толстой не переставал расспрашивать Дуку о Молдавии, выказывая непременный интерес ко всему. И с первых же слов господаря он узнал, что Константин старается открывать в Молдавии народные школы при соборных церквях по всем уездным городам, хоть и малые средства для этого можно было выделять из господарской казны. И выказал Дука глубокое знание Аристотелевой философии, так что Толстому только и оставалось, что удивляться и говорить лестные слова в адрес такого учёного человека.

Казалось бы, после многочисленных здравиц в честь славнейшего и храбрейшего турецкого султана, в честь молдавского господаря, учёнейшего и известнейшего правителя княжества, в честь великого русского царя, после зажигательных вихревых молдавских танцев, исполненных с таким блеском и огненностью, после вкусной непривычной острой еды русский посол должен был не просто свалиться под стол от тяжести в желудке и голове, а заснуть от непомерного количества впечатлений. Но взглянул господарь на посла и безмерно удивился, увидев ответный, ясный, осмысленный взгляд, трезвость в лице и позе. Удивился, зная, как ведут себя другие гости — одни уже лежали лицами в оловянных тарелках, другие свалились под широкий пиршественный стол, а третьи храпели, откинувшись к стенке.

   — Умеете пить, — негромко сказал господарь Толстому тихонько по-итальянски.

   — Нужда заставляет, — улыбнулся Толстой.

   — Может, всерьёз поговорим? — вопросительно поднял густые белёсые брови Константин.

   — Почему нет? — вопросом на вопрос ответил Толстой.

   — Я пришлю за вами, — так же тихо сказал Дука и вышел из-за стола.

После ухода господаря всё пришло в движение — что было недопито, исчезло в глотках, что было недоедено, пропало в раскрытых ртах. От молдавских служителей, бояр и высших людей господарского стола не отставали и русские, составлявшие свиту Толстого.

К Петру Андреевичу скользнул ворник, сопровождавший его во время поездки, и жестом пригласил следовать за собой.

Толстой оглядел стол и приказал двоим из охраны идти за собой: он всё время помнил, что находится в чужой стране и что надо держать ухо востро.

У дверей комнаты, к которой все подошли, Толстой велел своим служителям остаться тут и вбежать только по его крику.

В простом кафтане, с открытой головой, позволявшей видеть мягкие волнистые светлые волосы, падавшие по плечам, Константин стоял у большого, на толстых серебряных ножках в форме львов стола и дожидался посла.

В углу комнаты благоухал крепчайшим кофе низенький столик, дымились чубуки кальяна.

На низеньком мягком диване Константин и Толстой сели по разные стороны столика. Константин махнул рукой, ворник исчез, и посол остался наедине с молдавским господарем в сумрачной полутьме кабинета, освещённого лишь высокими скрученными свечами в бронзовом тяжёлом подсвечнике.

Они несколько минут молчали, попивая кофе и потягивая из чубуков ароматный дым табака.

   — Не знаю, могу ли я доверять вам, — медленно сказал Константин, — но мысли гнетут меня, родина моя стонет, и мне надо обязательно поговорить об этом...

   — Не доверяете — говорить не надо, — осторожно ответил Толстой.

   — Русский царь велик и могуч, — снова медленно начал Константин, — молдавское княжество мало и слабо. Но царь милостив, своим подданным он не приказывает так разоряться, как делает это султан.

   — Я думаю, — дипломатично сказал Толстой, — мы не будем оценивать политику турецкого султана. Будем говорить только о том, что касается моей страны и вашей. И я что-то не заметил, чтобы ваша страна была так уж слаба: прекрасные плодородные земли, много скота, а какое высокое небо и чудесное солнце — у нас такого нет, и я давно так не нежился на солнышке, с тех самых пор как уехал из Италии...

Константин остро взглянул на Толстого:

   — Я понимаю, почему ваш царь выбрал именно вас для посольства в такой трудной стране, как Турция...

Толстой лишь молча поклонился в ответ на этот комплимент.

   — Но Россия далеко, — несколько оживился Константин, — а Турция под боком. И сила пока что на её стороне...

Он слегка затянулся и выпустил колечками дым.

   — И всё-таки Молдавия всегда хотела быть под рукой русского царя, — продолжил господарь.

   — Я надеюсь, что никому не пришло в голову слушать этот разговор, — перебил его Толстой.

   — Да, стены здесь имеют уши, но далеко не все, — рассмеялся Константин. — В этом углу достаточно секретно.

Толстой взглянул на Константина, словно приглашая его продолжить эту интересную для него тему разговора.

   — Сто пятьдесят лет стонем мы под Туретчиной, — сказал Константин, — и всё это время взгляды наши были обращены в сторону России.

   — Ну, положим, не всегда и не только в эту сторону, — заметил Толстой.

   — Да, — кивнул головой Константин, — вы совершенно правы. Некоторые из родовитейших бояр глядят в сторону Польши, другие связаны с Туретчиной родовитостью, богатством, положением и поместьями...

Толстой пожал плечами, будто бы показывая, как хорошо он знает положение, так что и толковать не о чем.

   — Но большинство считает, что Россия могла бы помочь Молдавии освободиться от турецкого владычества. Только Россия. Польше недостанет сил воевать о Туретчиной, а вельмож-фанариотов у нас не так уж и много.

   — Георгий Штефан ещё к царю Алексею Михайловичу обращался, и даже договор был заключён — изгнать турок и татар из Молдавии и войти вашему княжеству в состав России. — Толстой остановился и прямо посмотрел на Константина.

   — Как жаль, — с горечью заговорил Константин, — что не суждено было этому договору претвориться в жизнь. Но человек предполагает, а Бог располагает, — горестно закончил он.

   — Да и ещё совсем недавно, в тысяча шестьсот восемьдесят четвёртом году, направляли ваши сановники посланцев к царям Петру и Ивану. Тогда Россия не могла этого сделать: много смуты было в то время, — негромко продолжил Толстой.

   — Мой предшественник Антиох Кантемир тоже обращался к царю Петру с просьбой принять Молдавию в своё подданство, — тихо сказал Константин. — Я знаю, что он сделал это тайным письмом — слишком уж много вокруг турецких шпионов и соглядатаев, да и сами наши бояре рады подстроить господарю любую подлость. — Константин вздохнул, и Толстой понял, что господарь говорил это и о себе самом — нелегко, верно, жилось ему среди своих родовитых бояр.

   — Словом, взгляды наши обращены к Москве, — подытожил Константин. — Не ведаю, чем увенчаются ваши усилия в Стамбуле, но знайте одно: у вас там есть преданный и сердечный друг.

Толстой внимательно и удивлённо взглянул на Константина.

   — Да-да, не удивляйтесь. Я оставил брата Антиоха, Дмитрия, нашим полномочным представителем при дворе султана. Я знаю его мысли, его пристрастия. Он хорошо представляет нашу страну, старается как можно лучше защищать наши интересы, правда, это редко удаётся при таком дворе, как турецкий. Но ему, Дмитрию Кантемиру, вы можете доверять. Его мысли во многом схожи с моими. И если даст Господь, когда-нибудь мы попадём под русскую руку.

   — Обычно, когда меняется правитель страны, он меняет и всех людей при всех иностранных дворах, — раздумчиво сказал Толстой. — Как могло случиться, что предшественник оставил вам своего брата?

   — «Смена господарей — радость дураков» — так говорят у нас в Молдавии, — грустно усмехнулся Константин. — Новый господарь — новые поборы, доход турецкой казне — очень уж дорого стоит теперь молдавский престол. А где взять деньги на уплату этого бира, да и на подати? Не потому, что не угодил чем-то господарь, а потому, что визирю понадобились новые разноцветные камешки, а его прислужникам — новые золочёные тюрбаны и халаты, а уж золотые туфли с загнутыми носками стоят громадных денег. Отсюда и смена... Но умные люди всё понимают и пытаются объединиться.

   — А что же сосед ваш, Брынковяну? — напрямую задал вопрос Толстой.

Он знал, что и Брынковяну, правивший Валахией уже почти два десятилетия, тоже пытался обратиться к России, чтобы избавиться от Туретчины.

   — Брынковяну слишком умён, чтобы напрямую обращаться к царю, — снова усмехнулся Константин, — да и слишком уж умеет льстить и лавировать. Когда умер отец Дмитрия Кантемира, Брынковяну сделал всё, чтобы Порта не утвердила Дмитрия, а ведь отец заставил бояр поклясться, что выберут Дмитрия господарем. Они-то поклялись, и отец знал, что не в пример старшему брату Дмитрий умён, образован и болеет о своей родине, да забежал Брынковяну вперёд и оклеветал Дмитрия перед Портой — будто бы глядит в сторону России. И не утвердил султан Дмитрия, отдал фирман на правление моему отцу, своему родичу. Я, конечно, был рад, а теперь понимаю, сколько потеряла Молдавия от этой частой смены господарей. И нисколько не держит на меня обиды Дмитрий, говорит, значит, Бог не хотел, чтобы он был господарем. А уж он был бы хорошим отцом своему народу — как и Брынковяну, открывал бы школы и церкви. У меня сил на это не хватает, едва выкручиваюсь, чтобы подати собирать. Да и уйду я когда-нибудь с престола, сил моих нет на это смотреть. Если бы силы были, ополчение бы собрал, да и либо погиб бы с честью, либо прогнал турок... Потому и молю принять Молдавию под русскую руку...

С изумлением слушал Толстой господаря Молдавии, такого ещё вроде полного сил и здоровья человека. Впоследствии он узнал о его судьбе: Константин действительно ушёл с господарского престола, увёл своих людей подальше от Ясс, оставил в строящемся новом селе молодую жену и сына, а сам отправился обратно в Молдавию собирать ополчение. Но, конечно же, ополчение было плохо вооружено, плохо обучено и хоть и горело ненавистью к туркам и местью, но было рассеяно отлично вооружённой и хорошо обученной турецкой армией. Сам Константин попал в плен, в Стамбуле ему отрубили голову...

Во всяком случае, теперь хоть один человек в Стамбуле был другом Толстому. Многое узнал о нём, Дмитрии Кантемире, Толстой от Константина, но ещё больше поразился его уму и образованности, когда столкнулся с ним на дипломатических советах у султана.

Они подружились, и хотя Толстому было запрещено посещать частные дома, покидать пределы отведённого ему дома, он находил предлоги, чтобы беседовать с Кантемиром, восхищался обширностью его знаний, его мыслью, объемлющей весь мир. Так и стал он крестным отцом Марии, старшей дочери Кантемира, и при всяком удобном случае старался побаловать умную и развитую не по годам девочку то подарком, то интересным рассказом.

Но с той поры, как злополучная кукла сделалась предметом такой перемены в девочке, Толстой уже реже виделся с ней, тем более что его донимали хлопоты и обдумывания того основного предприятия, с которым приехал он в Стамбул. То и дело порывался татарский хан пройтись набегом по русским землям, то и дело говорил о богатой добыче и полоняниках, так что Толстому приходилось использовать всю свою ловкость, всё своё умение лавировать, подкупать, льстить, чтобы татарский хан отложил своё намерение.

На прощание Константин Дука просил Толстого не задерживаться в молдавской земле. Если Толстой дождётся басурманских приставов, то, конечно же, они учинят несносные убытки и разорение, потому как прибудут не одни, а с отрядом, а уж турчины не преминут воспользоваться своим положением и начнут свои бесконечные поборы.

Пожертвовав своим престижем, Толстой решил продолжить путь без османских приставов. Только за Дунаем встретили его сопровождающие, и Толстой даже не сделал им замечания о невыполнении договора о посольстве.


ГЛАВА ПЕРВАЯ | Проклятие визиря. Мария Кантемир | ГЛАВА ТРЕТЬЯ







Loading...